Шрамы на сердце

Глава 13: Паша Воля: Шок и Прорыв Самолет приземлился в предрассветной мгле. Паша Волынов не спал ни минуты за весь перелет. В голове крутились обрывки разговора с Арсением – холодный, отстраненный голос Попова, выстреливающий словами как пули: *"попытка суицида... снотворное... реанимация... психоневрологическое отделение..."* Каждое слово било под дых, оставляя ощущение нереальности происходящего. Его Лиечка. Его младшая сестра, вечно крутившаяся у него под ногами с карандашами, смеявшаяся его шуткам, а потом – отдалившаяся, замкнувшаяся в себе. Он чувствовал, что что-то не так! Чувствовал! Но отмахивался. Работой. Шоу. Уверенностью, что "Лия взрослая, разберется". И вот – разобралась. До психушки. Антон Шастун ждал его в зале прилета. Обычно клоунски-нелепый, сейчас Антон выглядел серьезным и постаревшим. Они молча обнялись. Слова были лишними. По дороге в больницу Антон, запинаясь, сглатывая ком в горле, рассказал все, что знал. Про Диму Матвиенко и его подлый уход. Про порезы. Про ночь, когда Шастун застал Лию на краю. Про месяцы тихой, упорной работы Арсения рядом с ней. Про Марину Львовну. Про страшное утро. Арсений лишь констатировал факты по телефону, Антон же передавал *боль*. Боль Лии, которую он видел. Боль Арсения, который нес этот крест. И вину. Свою вину за то, что не настоял тогда, не забил тревогу громче. "Паш... я... я видел ее руки тогда... – голос Шастуна сорвался. – Я испугался как черт. И вместо того, чтобы вцепиться в тебя или в кого... я свалил все на Попова. Он... он герой, блин. Настоящий. Он ее держит. Один. До последнего." Паша молча смотрел в окно на мелькающие огни. Внутри бушевал ураган. Ярость на Диму – подлеца, сломавшего сестру. Ярость на себя – слепого, самоуверенного идиота. Жгучую вину за каждое невнимательное "отстань, Лия", за каждую отмененную встречу из-за "важных дел". И страх. Леденящий страх, что он может опоздать. Что сестра... его больше не узнает. Или не захочет видеть. Больница встретила их серым, промозглым утром. Отделение напоминало крепость – кодовые замки, решетки на окнах, строгая медсестра на посту. Арсений ждал их в крошечной "комнате для посетителей" – помещении с пластиковым столом и стульями, пахнущем дезинфекцией и тоской. Он поднялся навстречу. Выглядел, как после битвы – изможденный, бледный, но собранный. "Павел, – кивнул он, избегая привычного "Паша". – Она в палате. Физически стабильна. Психически... тяжело. Очень." "Где она? – голос Паши прозвучал хрипло, не своим. – Веди меня к ней. Сейчас же." Арсений обменялся взглядом с медсестрой, та кивнула. Они прошли по тихому, пустынному коридору. Арсений остановился у двери с номером. "Готовься, – тихо сказал он. – Она... другая." Паша глубоко вдохнул и вошел. Картина ударила его с физической силой. Лия сидела на кровати, прислонившись к стене, укутанная в больничное одеяло. Лицо – восковое, осунувшееся, с огромными синяками под глазами. Вены на руке перетянуты лейкопластырем, от катетера тянулась трубка капельницы к стойке. Но хуже всего были глаза. Пустые. Отсутствующие. Как у человека, пережившего катастрофу. Она смотрела в окно, не реагируя на вход. "Лиечка..." – вырвалось у Паши, голос сломался. Она медленно повернула голову. Взгляд скользнул по нему без узнавания. Потом – слабая искра. И тут же – волна стыда и страха. Она отвернулась, сжавшись в комок. "Лия... солнышко..." – Паша подошел, опустился на колени возле кровати, пытаясь поймать ее взгляд. Его сердце бешено колотилось. – "Я приехал. Я здесь." "Зачем?" – ее шепот был еле слышен, полон горечи. – "Чтобы убедиться, что я сошла с ума? Что я позор семьи? Что я... ненормальная?" "Нет! Лия, нет!" – он схватил ее руку, ту, что без капельницы. Она была холодной и безжизненной. – "Ты моя сестра! Я люблю тебя! Я... я не видел... Я не понимал, как тебе плохо! Прости меня! Прости, что не был рядом!" Слезы хлынули у него из глаз. Грубый, всегда уверенный Паша Воля плакал, как ребенок, прижимая ее руку к своему лбу. Его вина, его страх, его бессилие вырвались наружу. "Я пыталась сказать... – прошептала она, глядя куда-то мимо него. – Но ты был занят. Ты всегда занят. А я... я была обузой. Своими проблемами... как для Димы... как для Марины Львовны..." Голос сорвался на тихий всхлип. "Ты не обуза! Никогда! – он поднял голову, его лицо было мокрым и искаженным болью. – Дима – сволочь! Марина Львовна... Боже, Лия, ее смерть – не твоя вина! Это ужасное совпадение! А я... – он сглотнул ком, – я был слепым эгоистом. Я думал, что если не лезть, то все само рассосется. Я боялся твоей боли, как Дима? Да, наверное. Боялся не понять, не суметь помочь. И убегал в работу. Прости меня. Пожалуйста." Он говорил срывающимся голосом, без прикрас, без шуток. Говорил свою правду. Его слезы, его признание в собственном страхе и бессилии, казалось, немного растопили лед вокруг Лии. Она медленно повернула к нему лицо. В ее глазах стояли слезы. "Мне так... так больно, Паш..." – выдохнула она, и в этих словах была вся бездна ее отчаяния. – "И так страшно..." Он осторожно, как драгоценность, обнял ее. Она не оттолкнула. Прижалась к его плечу, и тихие, прерывистые рыдания наконец вырвались наружу. Он держал ее, гладил по спине, бормоча бессвязные слова утешения, сам плача. Это были не слезы решения проблемы, а слезы ее признания. Признания общей боли. Потери доверия. И начала его восстановления. Арсений и Шастун стояли в дверях, наблюдая эту сцену. Антон утирал глаза кулаком. Арсений молчал, его лицо было напряженным. Через некоторое время, когда рыдания Лии стихли, сменившись истощенной дрожью, Паша осторожно отпустил ее. Он встал, вытер лицо рукавом, взял себя в руки. Его взгляд упал на Арсения. Не с обвинением. С вопросом. "Поговорим?" – кивнул Паша в сторону коридора. Они вышли. Шастун остался с Лией, пытаясь что-то бормотать утешительное, явно чувствуя себя не в своей тарелке, но не желая оставлять ее одну. В пустом коридоре Паша обернулся к Арсению. Его глаза были красными, но теперь в них горел иной огонь – не гнева, а необходимости понять ВСЕ. "Расскажи. Все. С самого начала. Без прикрас. Без жалости. Я должен знать." Арсений кивнул. Он начал. С того звонка Шастуна. С ужасающей картины в прихожей Лии. С ее отчаяния, порезов, ночи со Шстуном. С своего прихода и ее ярости. С месяцев тихой, ежедневной борьбы – прогулок, еды, панических атак, срывов. С призрака Димы и ее выбора. С потери Марины Львовны. И с самого страшного – как он нашел ее в ванной, с таблетками, и как боролся за ее жизнь сначала физически, потом – с системой, чтобы ей дали реальную помощь, а не просто запихнули в угол. Он говорил долго. Сухо, фактологично, но каждое слово было наполнено болью, тревогой, усталостью и... любовью. Любовью не как романтическим чувством (он не касался этого), а как глубочайшей преданностью и готовностью идти до конца. Паша слушал. Молча. Лицо становилось все мрачнее, все жестче. Когда Арсений закончил, наступила тяжелая пауза. Паша подошел к окну, смотрел на решетку, за которой был серый больничный двор. "И все это время... – он начал тихо, – ты был с ней. Один. А я... я был где-то там. В своем мире успеха и глупых шуток." Он обернулся. Его глаза блестели. "Почему, Арсений? Почему ты не сдался? Не убежал, как Дима? Не свалил на меня?" Арсений пожал плечами. Казалось, он и сам не до конца понимал источник своей силы. "Не мог. Видел ее боль. Настоящую. Не каприз, не слабость. Боль. И видел... человека. Того, кто под ней был. Кто есть. Сильного. Талантливого. Заслуживающего шанса. Просто... не мог уйти." Паша долго смотрел на него. Потом медленно подошел. И неожиданно крепко обнял Арсения. Обнял так, что кости затрещали. Арсений, ошеломленный, сначала замер, потом неловко похлопал Пашу по спине. "Спасибо, – прохрипел Паша, отстраняясь. Его лицо было серьезным. – Спасибо, что спас ей жизнь. Спасибо, что не сдался. Спасибо, что... что был рядом, когда я подвел." Он провел рукой по лицу. "Я не знаю, как отблагодарить..." "Не надо, – Арсений покачал головой. – Она жива. Это главное. А теперь... теперь нам всем предстоит работа. Ей – здесь, с врачами. Нам – быть рядом. Не давить. Не ждать быстрых результатов. Просто... быть." Паша кивнул. В его взгляде появилась решимость, которую знали миллионы зрителей "Импровизации", но направленная теперь на самое важное. "Быть. Да." Он посмотрел на дверь палаты. "Она... она говорила с тобой? После... того утра?" "Говорила. Было тяжело. Гнев, стыд... Но она здесь. Она согласилась попробовать." Арсений вздохнул. "Ваша поддержка, Павел... ваше принятие... это для нее критически важно сейчас." Паша сжал кулаки. "Она получит ее. Я здесь. Надолго. И Диме Матвиенко..." – в его глазах мелькнул опасный огонек, – "...я с ним поговорю. Очень серьезно. Но позже. Сейчас все силы – на нее." Он снова посмотрел на Арсения. Уважение и глубокая благодарность светились в его глазах. "Ты – семья теперь, Арсений. Для нее. И для меня. Что бы ни случилось дальше. Спасибо." Они вернулись в палату. Лия дремала, измученная слезами и лекарствами. Шастун сидел рядом, безуспешно пытаясь разгадать кроссворд. Паша подошел к кровати, осторожно поправил одеяло на сестре. Потом сел на стул рядом, взял ее руку в свою. Молча. Просто сидел. Был рядом. Арсений и Антон вышли в коридор, оставив брата и сестру наедине. Шастун выдохнул. "Ну что, герои? Теперь нас трое?" Арсений слабо улыбнулся. "Теперь нас трое. И долгий путь впереди." Но впервые за долгие дни, недели, месяцы, Арсений почувствовал, что тяжесть на его плечах стала чуть легче. Он больше не был один в этой войне. Паша Воля, со всей своей силой, влиянием и теперь – непоколебимой решимостью быть рядом с сестрой, встал в их строй. И это был не просто союзник. Это был прорыв. Прорыв стены непонимания, вины и страха. Теперь у Лии была настоящая семья. Готовая стоять за нее стеной.