your dead love

На крыльце старой школы, за тенями новых корпусов, там, где летние сумерки размывают грани меж явью и морокой, ты сидишь бедро к бедру с тем, кто носит имя и лик Хикару. Профиль его неподвижен, совсем изваянием застыл. Лишь лёгкое подрагивание белесых ресниц выдаёт присутствие чего-то живого под этой маской. Румяный такой. Неровными пятнами легла краснота на бледные щёки, к шее подползла и уши его светлые обожгла.  Как странно… Хикару до этого пять кругов пробежал, а теперь будто и не дышит, хотя обычно бы жаловался, что в горле пересохло. И так жадно пил бы воду, что Адамово яблоко как бешеное дёргалось в горле. — Дышишь ты странно. Ну, то есть, ты вообще будто не дышишь. — волнение твоё в голосе затаить невозможно, да и разговор этот был неизбежен — прошло четыре месяца, как Хикару вернулся. Прошло четыре месяца, как Хикару изменился, а ты это заметила. Хотя ведь всё было почти незаметно в мелочах всяких дурацких. Не тот нажим на карандаш — и Хикару уже не так пишет на бумаге твоё имя, не с тем наклоном, как обычно. Не так показательно нос морщит, не тот узор морщинок будто у светлых глаз пролегает.  Мелочи призрачные, неуловимые, но паутинка их плетётся, а ты и смотришь со стороны на эту сеть: привычки его не привычные, шутки не шутятся как раньше, капризы детские и шалости иногда за гранью. Даже Йошики не сразу заметил. Между вами пролегла тишина столь непроницаемая, что даже птица не выдержала её тяжести — вспорхнула с трелью, вырвав Хикару из оцепенения.  Слишком долго, слишком противоестественно неподвижно он сидел — человек бы на твой вопрос обернулся, засмеялся, вопросил с удивлением: “О чём ты?”. Сущность же ещё не ведает, как должно откликаться на тебя — чует, должно быть, что в твоей душе обитает память о старом Хикару, а она, самозванка в его теле, только вселяет тревогу. И горько ей от того, что твоя любовь принадлежит не ей, а тому, кого больше нет. Надела она его личность, словно чужие одежды, смотрит на тебя его глазами, но в их глубине зияет пугающая бездна. Не твой этот мальчик, не твой… — Хикару? — А?! — звонкость и дерзость тона та же, верная по звучанию, но отчего-то холодок пробегает по твоим позвонкам, будто кто-то ледяным пальцем каждый прожал. — Да как это я не дышу?! Выдумываешь… Ну задумался просто… Киваешь с благодушным пониманием, перебирая меж пальцев складки юбки. Как бы ни пыталось Оно, ты всё равно разгадала его секрет. Где-то в сокровенных глубинах души, в месте, недоступном рассудку, ты давно уже знаешь — настоящий Хикару тем летом умер. Но как же больно сердцу, когда эта сущность оборачивается к тебе с его улыбкой, когда произносит его устами “доброе утро” или “до свидания”. Сердце глупое, оно утраты не принимает, не понимает, когда такие живые и тёплые пальцы заправляют тебе за ухо прядь.  Как это — мёртв?  Мертвецы холодны до костей. Пахнут они гнилью и тленом. Покоятся в земной утробе, и только черви навещают их в вечном безмолвии. Мертвецы не дышат и не выводят коряво твоё имя на доске. И взгляд у них потухший, стеклянный, а тот, кто вместо Хикару, смотрит на тебя с живым недоумением, почти что детским. Он пишет тебе дурацкие сообщения, плюется косточками арбузными, за косички дергает — какой же это тогда мертвец? Ты влюбилась в Хикару, а продолжаешь любить его тень. Справедливо ли это к Хикару другому? Ведь то, что пришло вместо него, имеет память и чувства, оно живое и тоже тянется к тебе. Да, непокорна его природа, безумна его суть, но как устоять, когда он улыбается губами, что целовали твои щёки и шептали «Я тебя люблю»? — Хикару, — щуришься во взгляде хитром, приближаешься близко, подмечая, как он — Оно — каменеет в осанке и скалится зубасто в ответ. — Хочу поцеловать тебя. Хикару звучно усмехается, выжидая паузу. Внизу стрекочут цикады свою вечную песнь, а над головами зажигаются первые звёзды. Он терзает нижнюю губу зубами, окидывает твоё лицо взглядом такой пугающей пристальности, что щёки твои вспыхивают стыдом. Неловко за собственную дерзость, особенно когда смотрят на тебя так, будто готовы съесть.  — Уверена? — в осипшем голосе его тонкая алчность, а в голове его мечутся рваные дикие фразы: целуй, целуй же, только его целуй и больше никого не желай. Ответом твои стало робкое касание губ. Странен это поцелуй — твои касания чрезмерно осторожны, его губы чрезмерно жадны. Рвань из диких пересечений не сопоставимого, но вкус губ Хикару заглушает твой испуг.  Пряный холод мятной жвачки морозит губы, а пьянящая ваниль приглаживает поверху успокоением. Губы Хикару нежные, сладкие… Стыдливость заполняет грудь тёплым дыханием, сладко защемила под сердцем нежность. Хикару настойчив, но какая-то хрупкость сквозит в его жадных поцелуях. Будто бы спешит утолить голод, будто бы возжелал тебя до неприличия. Будто бы не хочет сдерживать себя больше. Но боится тебя спугнуть… Жар обжигает губы, а за ним наступает бездонная тьма. Мгновение, гулкий влажный щелчок — и вязкая, липкая прохлада окутывает тебя саваном нетерпения. Целует тебя в ответ уже не Хикару, а нечто древнее и могущественное, алчущее полного обладания. Ладони твои находят его грудь, мнут ткань школьной рубашки пальцы в судороге. Веки сомкнуты, ресницы гнутся зигзагом под отяжелевшими веками — слишком боязно их открыть: на миг, на единственный миг, маска Хикару даёт трещину. И что-то чуждое, тёмное скользит по твоей щеке — словно отголосок тех бездн, что описывают мистики всех времён. Затанцевало тёмное пламя чего-то непохожего на людей. Хаотичное, липкое, оно больше похоже на то, что во всех священных писаниях описывается как Ад. Преисподняя ласково коснулась твоей щеки пальцами мальчишки. — Ещё, — жадно шепчет Оно голосом, уже не принадлежащему человеку. В шёпоте этом горячем томится мольба, жажда и внезапно обычное любопытство Хикару. Следовало бы ужаснуться. Следовало бы обратиться в бегство. Но ты, себе не подчиняясь, припадаешь к вспухшим губам снова. Целуешь с безрассудством обречённой, пьянея от того, как нечто холодное и неземное отвечает тебе восторгом, не знающим человеческих границ.  И баюкаешь себя нежной ложью — будто любишь всё ещё Хикару, пусть сердце твоё уже и отдано чудовищу. И самое страшное — ты этому не противишься ни разу. Лучше пусть такой Хикару, чем пустота вместо него… В любви всегда таится нечто хищное — мы жаждем растворить в себе того, кого любим, целиком и полностью. Но что происходит, когда возлюбленный твой уже растворён в ком-то другом? Что будет с тобой, самозванец в теле Хикару, если девичье сердце так отчаянно цепляется за его память, что готово полюбить даже тень?