Справедливость несправедлива

Нео скончался, так и не придя в сознание. По крайней мере, так думали все вокруг — скорбное молчание Жирафа ни капельки не помогало выстроить картину смерти. А он не мог и слова вымолвить без угрозы сорваться в бесконечные рыдания и жалобные всхлипы. Просто не мог. Потому что последним из всей долины видел Нео живым. Это случилось вечером, в тот же день, когда очнулся Кшиштоф. Жираф всё никак не мог заснуть, просто глупо смотрел в полумрак комнаты, сидя рядом с Нео и бережно баюкая его ладонь в своих руках. Вдруг чужие пальцы дёрнулись, вцепились в кожу, и Жираф мигом подобрался, пролепетал, тараторя: — Нео! Хочешь пить? Позвать на помощь? Или… — Жираф, — прохрипел Нео. — Да? — на свою беду растерялся он. — Люблю, — шепнул Нео, и он хотел, кажется, сказать что-то ещё, но попросту не сумел. Не успел. — Нео, — взмолился Жираф, тряхнул его за плечо, вгляделся в лицо. Ответа не было. Реакции — тоже, и на каком-то молекулярном, нет, даже атомном уровне Жираф ощутил, что чужое сердце попросту перестало биться. Что оно замолчало. И тишина эта оказалась до боли громкой. — Нео! — позвал Жираф, затряс его сильнее, будто мог сейчас вытянуть из мокрой, болотистой тины смерти, словно вытащить бы наружу сумел. — Пожалуйста, ты только не уходи! Он кричал, кажется — иначе почему через мгновение рядом оказались Модди и Пугод, и они бережно его касались, скорее всего, пытались успокоить… Следующий момент, который он ясно способен воспроизвести в памяти: тёплый Пугод, жмущийся к нему, обнимающий за плечи, и тело Нео перед глазами. — Он… он правда умер? — безжизненным голосом спросил зачем-то Жираф. Пугод погладил его по спине и только потом ответил шёпотом: — Мне жаль. И ему правда было жаль — в тоне была не сокрытая ничем скорбь, но это не вызвало ни единой эмоции. Вообще ни одной. Жираф бы хотел, правда хотел сейчас чувствовать что-то, кроме этой темноты в груди, хотя бы благодарность к Пугоду, который сейчас с ним рядом, который удерживает от истерики одним своим присутствием. Но не мог. Хотелось умереть, исчезнуть, в воздухе раствориться, а не жить вот так, в этом чёртовом мире, где Нео больше нет. Лёгкие сдавил спазм. Было бы чудесно просто взять и перестать дышать, только со свистом это всё равно пришлось сделать. — Нео, Нео, Нео… — Онемевшие губы шевелились сами собой, повторяли и повторяли короткое имя исступлённо, жадно, из последних сил. Будто этот зов волшебство сотворит и вернёт в него жизнь. Пугод что-то говорил негромко, но все его слова стягивались в единый шум. Взгляд намертво примагнитился к лицу Нео — просто надежда, что его ресницы шевельнутся, что с груди сорвётся новый вздох, никак не хотела погибать. Рука сама потянулась к нему, пальцы погладили ещё тёплую щёку. Грудь сдавило так, будто бы на Жирафа сейчас скинули тяжёлую могильную плиту. Будто его похоронили заживо и землёй засыпали, а она забивается в ноздри, в рот, запрещает дышать. Он со стороны услышал собственный всхлип, дёрнулся, вырываясь из объятий Пугода, в какой-то отчаянной попытке затормошил Нео. Безумно сжимал его плечи, тряс, умолял, угрожал, плакал… — Папа! Голос Кшиштофа раздался, как пуля, застрял в теле, кровавой бомбой разрываясь под сердцем. Жираф застыл, почти безучастно глядя на сына. У него губы дрожали, и смотрели эти зелёные глаза с такой болью и виной, что удавиться хотелось. — Пап… — шепнул Кшиштоф, вставая рядом, и накрыл руку Нео своей. Всхлипнул горько, заревел, и Жираф притянул сына к себе, роняя на его макушку крупные слёзы. Сердце почему-то стучало, разгоняя отравленную болью кровь по телу. Кшиштоф дрожал, жался к нему, поскуливая; Жираф изо всех сил его обнимал, словно это помочь может, и задыхался от собственных сиплых рыданий. Он не осознавал, как долго они так простояли, только тонул в топком, липком отчаянии. Его боль сплеталась с болью сына, и от осознания, что тот отца потерял, становилось только хуже. От понимания, что Нео умер, так и не узнав, что Кшиштоф жив, болело под рёбрами. Боль вгрызалась повсюду, она частью становилась его самого, и Жирафу нельзя жить, он просто не имеет на это больше права! Он ведь обещал, что жить без Нео не будет. Обещал. — Почему? — спросил Кшиштоф, кое-как буквы в слова стягивая. — Он не мог… Папа не может умереть! Он это почти выкрикнул, и это колючее, шершавое «умереть» зацепилось в ушах, впилось иголками под кожу, целой металлической стаей пронзая плоть и вынимая душу. — Кши… — удалось сипло выдавить, и Жираф коснулся мокрых щёк сына, заглядывая в его глаза — мутные, как запотевшее стёклышко бутылки. — Это я виноват, — всхлипнул он. — Это я виноват, что папа умер, я! — Это неправда, Кшиш, — торопливо, горячо сказал Жираф, и необходимость сына утешать и поддерживать лучше не делала. Не спасала. Его самого бы кто поддержал и утешил; ему самому не хочется в этот оживший кошмар верить, ему не хочется думать, что Нео и правда мёртв! — Правда, — проскулил сын, вжимаясь в него с новой силой, и одежда от пролитых слёз липла к телу, а ресницы слиплись от слёз, перед глазами марево замерло, и Жирафу так отчаянно сейчас хотелось умереть следом и не жить вот так. Не жить, не чувствовать, не существовать. Игнорировать эту ноющую, тупую боль — будто ему грудь расковыряли ржавой арматурой, сердце вынули, сжали в кулаке, чтобы оно биться перестало, и в мусоре его похоронили. Кшиштоф плакал — Жираф его обнимал и старался держаться хоть как-то, чтобы в следующую секунду не оторвать от себя сына и не помчаться за алкоголем, чтобы утопить боль в опьянении, чтобы забыться, чтобы не думать и не помнить. — Как они? — услышал Жираф тихий голос Модди. Пугод ответил так же негромко: — Хреново, — и всхлипнул. Кажется, никто до конца не понимал, что делать дальше; Жираф об этом думать не хотел и трусливо прятался в объятиях дрожащего сына, жмурясь и дыша прерывисто, с хрипами. Он не помнил, кто их вывел из палаты; в памяти застряло собственное упрямство, он упирался, цеплялся за холодные руки Нео и наверняка плакал. Кшиштоф от него не отлипал — полными слёз глазами обиженно посмотрел на Пугода, который попытался их разъединить, и вжался ещё крепче, болезненнее. Жираф не возражал — он вообще молчал, словно аскезу на говорение взял. В голове надоедливым набатом билась мысль: Нео мёртв. Нео погиб. Нео больше нет в живых. И Жираф бы сейчас даже на лоботомию согласился бы, честное слово, только бы об этом трусливо забыть. Кшиштоф затих, выбившись из сил, только всхлипывал и поскуливал, льнул ближе. Жираф бездумно гладил его по голове, вглядываясь в мрак под веками, и сам не заметил, как рухнул в беспокойный, тяжёлый сон. И лучше бы он не засыпал, если честно, потому что во сне рядом с ним оказался Нео — живой, счастливый, в него влюблённый. Он лежал, распластанный по простыне, с блудливой, расслабленной улыбкой, и взгляд Жирафа жадно по нему скользил. — Любуешься? — рассмеялся он, и Жираф совершенно серьёзно кивнул. Выпалил, чувствуя острую необходимость это сказать: — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — ни секунды не раздумывая, откликнулся Нео. Уселся, коснулся пальцами щеки, погладил кожу и спустился до подбородка. — Очень люблю, Жираф. Больше жизни. Счастье пошло трещинами. Сказанное им «жизни» разлетелось по стенам комнаты эхом, и Жираф всхлипнул, зажмурился, и Нео перепугался, прильнул к нему, губами прижался к виску, ко лбу, поцелуями пролетел по лицу, шепча ласковые, тёплые слова… Но от этого только больнее становилось, и Жираф вцепился в него, прижался… — Пожалуйста, вернись, пожалуйста, Нео, я ведь не смогу без тебя, не смогу! Пожалуйста… Он бормотал, бормотал, бормотал, жался к нему жадно, пытаясь хотя бы во сне отвоевать себе кусочек живого Нео, но тот ускользал, тот исчезал, и Жираф проснулся с отчаянным, болезненным криком. Рядом не было уже никого; сквозь приоткрытые шторы заглядывало солнце, а щёки были от слёз мокрыми, ресницы — слипшимися, а в горле саднило от рыданий и всхлипов. Накатило то неприятное, страшное чувство потери — потери части себя, смысла жизни, и Жираф будто летел вниз со скалы, только за спиной — пустота, и элитры не раскроются, не спасут. Его уже ничего не спасёт, потому что Нео воскресить невозможно. Он навсегда мёртв. Навсегда. Жираф вскочил, пошатнувшись, потому что ноги держать не хотели, а колени дрожали. Он громко, пронзительно всхлипнул; заметался по комнате в поисках хоть чего-нибудь, что помочь сумеет. В глаза бросился перочинный нож Модди, который тот с собой таскал, потому что тот удобным был. И всегда остро наточенным. Решение было принято пугающе быстро — Жираф раскрыл оружие, тронул лезвие, чуть надавил — на коже послушно проступила тонкая полоска, набрякающая каплями. Он вздохнул, закатал рукава; успокаивая дыхание, начал прощупывать руку в поисках вены. Просто сделать надрез. Просто прекратить собственные страдания, просто заставить надоедливое сердце замолчать. Просто надеяться, что там, за гранью, у них есть шанс встретиться. Жираф выпустил из себя воздух, медленно прижал лезвие к руке… — Жираф! — раздался голос Модди, и он вздрогнул, полоснул себя мимо вены ножом — слабо, лишь до пары капель. — Господи, ты чего тут… — Ты… Что ты тут делаешь? — плохо скрыв разочарование, спросил Жираф. Модди оказался рядом за мгновение, отобрал у него нож и, проигнорировав его вопрос, придирчиво осмотрел ранки. — Жираф… — Обеспокоенность в его голосе была такая густая, что её можно было ложкой накладывать в тарелку. — Это же… Не то, о чём я думаю? — То, — глухо подтвердил Жираф, на него в ответ не смотря. Пальцы отчего-то дрожали, и он не мог оторвать от них взгляд почему-то: сгибал, разгибал, неотрывно наблюдал. По спине пронеслась рябь, отдавшаясь холодком в каждом позвонке. Внимание Модди чувствовалось кожей, и Жираф бы в любое другое время смутился бы наверняка, может, покраснел бы, забормотал что-то — но сейчас ему было всё равно. Даже не стыдно, только больно очень. — Почему? — быстрым шёпотом поинтересовался Модди и поймал его ладони, накрыл их тёплыми руками, баюкая лодочкой. — Жираф, почему? И в этом «почему» был явный страх, огромное, гигантское желание помочь. И надо бы смолчать, наверное, надо бы придумать что-нибудь, но сил на ложь не было, и оставалась только голая, отвратительная правда. — Потому что я обещал, что не буду жить без него, — ровным, безразличным голосом откликнулся он и всё-таки рискнул на Модди посмотреть. Зря, очень зря — в карих, почти чёрных сейчас глазах было невыносимое стремление спасти, облегчить страдания, разделить всю его боль. Проблема лишь в том, что Жираф не хотел быть спасённым. — Но ты уже жил без него, — возразил Модди и погладил его по щеке. Стёр крошечную слезинку походя, и Жираф всхлипнул почему-то. — Я понимаю, тебе сейчас очень больно, но это не повод уходить из жизни. Это будет ошибка, которую ты не исправишь. — Я знаю! — на грани с криком выдал он в ответ. — Я просто… Я должен сдержать обещание. — Никому ты ничего не должен, — схватил его за плечи Модди. — Пожалуйста, Жираф, ну не дури ты так! — взмолился он. — Вы же сколько лет не общались! Все обещания уже недействительны. Жираф затрясся мелко-мелко. Они с Нео расстались, пожалуй, на печальной, но мирной ноте — и простили друг друга, и заверили, что зла и обиды не держат, и душа должна быть чиста и свободна. И Жираф же привык, правда смог привыкнуть к жизни без Нео — но, оказывается, знать, что вы не будете вместе и что вы не сможете больше быть вместе — разные вещи. Понимать, что Нео больше нет, что больше никогда не прозвучит его голос, не засмеются глаза, не зашевелятся крылья — отвратительно. Больно, больно, больно! И к этой боли примешалась оглушительная вина. Он ведь не должен так сильно страдать из-за смерти своего бывшего, с которым они по легенде не общались почти пять лет! Он просто не должен так себя вести. — Прости, — выпалил Жираф. — Я не должен так страдать, я просто… Я не знаю, почему, я… — он запутался в словах, в попытках соврать, укрыть правду, и руки обессилено упали. Модди его обнял, к себе прижал близко-близко, зашептал успокаивающе: — Всё в порядке, просто разреши себе… Плачь, сколько влезет, выпускай эмоции, а мы с Пугодом рядом будем, хорошо? Жираф закивал, всхлипнул, зажмурился… Объятия Модди должны греть, утешать, только в них душно, они липкие, неправильные. Чужие. Слёзы от этого только быстрее полились, в горле застыл цементовый ком, из-за которого дыхание тяжёлым стало, хриплым. Руки, в которых Жираф жаждал оказаться, уже никогда не смогут его обнять. Нео больше не притянет его к себе, не прижмёт к груди так, чтобы кости заскрипели, и его сердце в ответ больше не будет стучать так, словно рвётся навстречу, рёбра проломить пытаясь. — Ради Кшиштофа… Ты ради Кшиштофа должен жить, — вдруг озвучил так старательно отгоняемую мысль Модди. — Ты не можешь сына бросить одного, Жираф. Ты не можешь его сиротой оставить! Жираф всхлипнул. Одна только мысль, что Кшиштоф останется один, совсем без родителей, все внутренности переворачивала наизнанку, яростно скручивала и выжимала, лишая вообще всех сил. Жирафу нельзя умирать — проблема только в том, что он отчаянно этого хочет. — Я не смогу, — проскулил он. — Я не могу жить без него! Не могу! Модди дёрнулся, как от пощёчины, но не отстранился, только ласковее его плечи сжал. И промолчал. У Жирафа ноги дрожали, и не падал он лишь потому, что его держали бережно, осторожно, но эта нежность тошнотой в глотке отдавала. Потому что так нельзя — потому что вместе с Нео должен был умереть Жираф. Жираф не должен сейчас дышать, он не должен ощущать в свою сторону поддержку и ласку, он просто… Он просто не должен быть живым. — Я изменял вам, — выпалил Жираф торопливо, пока не передумал. — С Нео. Модди отстранился, заглянул в его глаза и покачал головой. — Ты лжёшь, Жираф. — Я говорю правду! — отчаянно воскликнул Жираф. — Я с ним спал за вашими спинами, я… — Я понимаю, что ты пытаешься сделать, — погладил Модди его по плечу, ладонью накрыл щёку. — Но мы от тебя не отвернёмся. — Почему, Модди?! — выкрикнул Жираф. — Почему?! — Ты правда думаешь, что я мог бы в это поверить? — тепло сказал он. — Зная, как трепетно ты относишься даже к самым мелким обещаниям… Ты не способен на такое серьёзное предательство, Жираф. И просто хочешь сейчас нас оттолкнуть, чтобы… — Он прервался, сглотнул громко, но не закончил предложение. — Даже если бы это оказалось правдой, мы бы сейчас тебя не оставили. Всхлипы стянули цепями грудь — Жираф опустил голову, прячась от ласкового взгляда Модди. Он не может так к нему относиться! Нельзя так, просто… запрещено. Модди его поведение понял иначе. — Тебе не нужно сдерживаться. Ты ведь… его любил. — Люблю, — на шумном выдохе поправил Жираф. Зажмурился, шепча: — Я его до сих пор люблю. — Я знаю, — помолчав, негромко сказал Модди, прижал его к себе бережно. — Я знаю, Жираф. И восхищаюсь тобой. Жираф вцепился в его плечи, тихо заскулил. Он не понимал, что делать дальше; не понимал, как и зачем жить. Ему просто не хотелось ничего. Модди гладил его по спине аккуратно, пальцами водил, и Жираф затих, замолчал, только носом шмыгал. В организме вряд ли осталась ещё вода — он выплакал всё, что мог, и сейчас вообще не чувствовал ничего, кроме скорбной пустоты. Он закрыл глаза, привалился к Модди окончательно, а потом, кажется, то ли сознание потерял, то ли вновь заснул — не разберёшь. …На край кровати кто-то опустился, отчего матрас прогнулся. Жираф почувствовал касание к своей руке, и где-то в полудрёме, в отчаянной надежде пробормотал: — Нео? — Пап, — звонко всхлипнули совсем рядом, и Жираф резко сел в постели. Перед ним был Кшиштоф — зарёванный, с красными глазами и дрожащими губами. Он потянул его на себя, усадил рядом. — Он умер из-за меня, — проскулил сын, прижимаясь к нему и шмыгая носом. — Это я виноват, я во всём виноват, я… Это я должен умереть, а не папа, я! — С ума сошёл? — слабым голосом пролепетал Жираф. — Кшиштоф, Нео жизнь отдал ради тебя. Ты не можешь умереть. Только не теперь! — Но я виноват! — выкрикнул Кшиштоф. — Я вырвал чешуйку у Роха, чтобы он взбесился, и… — Ты… Что? — Я хотел, чтобы вы сошлись! Чтобы мы снова семьёй были, я не знал, что так получится, пап! Я не хотел, чтобы папа… Я не хотел, чтобы он умер! — Кшиш, ты ведь… — Я правду говорю! Пап, я… Как я с этим буду жить? Я не хочу…. Жираф зажмурился, сына к себе прижал и вдруг представил отчётливо, что тот умер. Внутри всё замерло только от мысли, что его ребёнок, его маленький, самый чудесный мальчик погибнуть мог бы. Замерло и остро пронзило желудок болью. — Если ты… Ты не можешь погибнуть, Кши, ты… Даже если это правда… — Это правда! — взвыл сын. — То ты всё равно… Должен жить, Кшиш. Ты не можешь… — Мне больно, — шепнул он. — Пап, так больно… — Мне тоже, Кши. Мне тоже. Винить сына не получалось, верить его признанию — тоже. Мозг просто не желал воспринимать эти слова за истину; не может же такого быть, что Кшиштоф себя подверг смертельной опасности, погнавшись за призрачным шансом воссоединения семьи? А может, и мог, и потом Жираф начнёт винить его — наверное, начнёт, но от сына отказаться не сумеет, потому что ему нужно хоть за что-то цепляться. Кшиштоф погладил его по затянувшему порезу на руке, накрыл его ладонью. — Пап, — всхлипнув, тихо позвал он. — Не уходи. Пожалуйста. Пап… Жираф замотал головой, глотая слёзы, но те, предатели, всё равно выступали на глазах. Кшиштоф вцепился в его руку до боли, стиснул кожу ногтями и с горячностью, пытаясь подавить рыдания, затараторил: — Пап, пожалуйста, я не хочу оставаться один! Пап, не оставляй меня, пап, пожалуйста… — он тихо заскулил, и Жираф его прижал к себе, не в силах хотя бы слова вымолвить. — Пап, я хочу умереть, пап, давай вместе? — Кши! — вздрогнул Жираф. — Нет! Нет, ты не будешь умирать, выброси это из головы! Он ухватился за его плечи, вгляделся в эти больные, виноватые глаза. — Но папа умер из-за меня. Если бы не я, — Кшиштоф всхлипнул, — то он был бы жив! А я просто эгоист, я просто… — Я не позволю тебе что-то с собой сделать, — как можно более твёрдо произнёс Жираф. — Кшиш, ты моя семья. Ты всё, ради чего я живу. — Я не знаю, как жить дальше, — признался сын. — Я тоже, — кивнул Жираф. — Я тоже не знаю, как жить без Нео. — Пап, — робко поднял глаза Кшиштоф. — А ты его… — Я его люблю, — перебил он и улыбнулся грустно. — И жалею, что… Я о многом жалею, Кши. Я не хочу без него жить… — Но будешь? — шёпотом уточнил сын. — Но буду. И ты будешь. — Он не хотел, чтобы мы страдали, правда? — помолчав, тихонько пробормотал Кшиштоф. Жираф выдохнул, устроил сына в своих объятиях поудобнее. — Не хотел, — согласился он. «Но я не смогу быть счастливым, зная, что Нео больше нет», — продолжил у себя в голове и поправил Кшиштофу кулон. Камень, кажется, хранил тепло — удивительное, нежное, бережное тепло. А они будут хранить память. Нео не заслужил смерти — Жираф не заслужил жизни. Идеальная была бы пара, правда? И что делать дальше, Жираф не знает. Не знает, как скоро они с Кшиштофом смогут хотя бы чуть-чуть вернуться к нормальной жизни; не представляет, как сложатся взаимоотношения с Модди и Пугодом, потому что быть с ними как раньше он уже не сможет — это ощущается изменой самому себе. У Жирафа душа в пепелище превратилась; и единственная причина жить — это сын. Потому что сын не должен умирать, не должен оставаться сиротой; потому что Нео не для того умирал, спасая жизнь Кшиштофу, чтобы тот несчастным был, хороня обоих родителей в таком юном возрасте. И счастье теперь кажется эфемерным и недостижимым — но Жираф ведь заслужил страданий, правда? За все свои грехи — заслужил, и, наверное, это даже справедливо. Только справедливость иногда бывает несправедливо болезненной.