Распределённая система

У Гуратинa были резко повышены частота сердцебиения, дыхания, артериальное давление и уровень стресса. Зрачки расширены, потоотделение — выше среднего. Мои системы мониторинга состояния подопечных вопили на все лады. Симптоматика соответствовала отравлению, вплоть до точного химического состава растительного токсина (хотя он всё ещё не имел официального названия или идентификатора в моей библиотеке). Что, конечно, было бы очень кстати, если бы мы не знали, откуда он взялся. Но мы знали. — Разреши помочь, — сказал Ратти. Пин-Ли и Арада уже вызвались, но выражения у них при этом были такие, что отказ Гуратина можно было понять. Ратти же смотрел во все глаза, искренне и с каким-то наивным усердием — он не раз обезоруживал меня этой манерой, особенно когда просил что-нибудь странное. Кроме того, у него было то самое симметричное лицо, какое часто бывает у актеров из развлекательных сериалов, и которое, насколько я понимаю, люди считают «красивым» или «привлекательным». Гуратин сжал губы и отстранился, покачав головой. Честно говоря, я этого не понял. Учитывая имеющиеся варианты, будь я на его месте, и будь у меня хоть малейшее желание принять помощь, а не сдаться системе ради немедленного списания в утиль, я бы дал Ратти примерно 55% шансов на положительный ответ. — Ладно, — сказал Ратти. — Слушай, Гура, мы не хотим, чтобы ты умер. И вообще, это мой проеб. Надо было внимательнее прочесть сканы. Убедиться, что вы все понимаете, на что идёте. — Это не проеб. Я сам уронил контейнер, — ответил Гуратин. — Это была случайность. Такое могло случиться с кем угодно. На мой взгляд, это тоже было немного странно. Было видно, что Гуратину тяжело это говорить. Обычно он совершенно спокойно жаловался на Ратти, хотя… о. Это звучало как последние слова. Хм. — Гуратин, — сказала Бхарадвадж неуверенно. — Мы… друзья? — Да, — ответил Гуратин резко и без малейшей паузы. — Конечно. Я и сам это заметил за последние несколько месяцев. По моим данным, в рейтинге командных взаимоотношений по количеству инициированных взаимодействий пара Гуратин–Бхарадвадж стабильно занимала третье место — после Пин-Ли с Арадой и Ратти с Арадой. В какой-то момент я даже пришёл к выводу, что существует ненулевая вероятность того, что между Гуратином и Бхарадвадж может завязаться некая форма романтических отношений. Ну что ж. Вот это был бы способ начать. — Тогда, — сказала Бхарадвадж, словно подкрадываясь к нему, — позволь мне. — Нет. — Ты не хочешь, чтобы мы были рядом? — спросила Бхарадвадж. — Потому что мы можем… можем попробовать как-то отгородиться, если так будет легче. Повесим простыню, чтобы ты нас не видел. — Так только хуже, — ответил Гуратин. — Это не совсем ответ на мой вопрос. — Я не… — начал Гуратин. Он действительно выглядел так, будто не может подобрать слов — выражение, с которым я сталкивался в текстах, но до сих пор не понимал, что оно означает на практике. Во всяком случае, никогда не видел, чтобы человек действительно так делал. — Я не знаю, как. Ответить. Да, мы друзья. Но я не хочу — я не могу. Прости. — Нет! — воскликнула Арада. — Не извиняйся за это, Гуратин! Конечно, ты имеешь полное право решать, кто может прикасаться к тебе, и на каких условиях. Это вопрос телесной автономии. Просто… мы твои друзья. Мы хотим тебе помочь! — Всё нормально, — сказал Гуратин так, будто ему просто наступили на ногу. — Я понимаю. Гуратин выглядел так, будто вот-вот стошнит, и сказать, виноват в этом токсин или нет, я не мог. Повисла долгая пауза. Люди терпеть не могут длинные паузы. Я не мог решить, что хуже — тишина или разговоры. — Послушай, — наконец сказала Мензах. — У меня двое супругов. Медицинская подготовка у меня тоже есть, хоть какая-то. — Ни за что, — ответил Гуратин. — Хорошо, — сказала Мензах и откинулась назад, положив руки на колени. — Но ты же понимаешь, что мы не можем дать тебе умереть. — Я просто… — начал Гуратин. — Попробую… сам себя простимулировать. Я закатил глаза. Хорошо, что на мне был шлем с опущенным визором, и они этого не увидели. — Это не сработает, — сказал Ратти. — Ты будешь… в очень плохом состоянии к моменту, когда всё закончится. Тебе может понадобиться медпомощь, типа инъекции адреналина. Кто-то должен хотя бы наблюдать за процессом. Гуратин оглядел комнату, посмотрел на членов экипажа, а потом его взгляд остановился на мне. Я, разумеется, на него не смотрел. Я видел это через камеры. Но я чувствовал его через канал связи, и было это странное, преломлённое ощущение — осознавать, что камеры направлены на него, и он понимает, куда обращено моё внимание. Он уже всё понял. Лучше, чем кто-либо здесь. Я ждал, надеясь, что кто-то другой найдёт решение. Думаю, Гуратин тоже на это надеялся. Но выхода не было. — Прошу прощения, — сказал я. — Страж? — отозвался Ратти. Он всё ещё пытался придумать для меня прозвище. Ни одно пока не приживалось. — Я обязан следить за вашей безопасностью, доктор Гуратин, и у меня есть протоколы, которые перекрывают вашу личную автономию, если вашей жизни угрожает опасность, — сказал я. — Например, если бы вы пытались сброситься с крыши жилого модуля, я был бы обязан вас остановить. Этот случай ничем не отличается. Потому что это всё ещё была грязная, мерзкая, человеческая эмоциональная хрень, но вслух я этого не сказал. И ещё, формально говоря, так как мой модуль контроля не работал — о чём все прекрасно знали благодаря раскопкам Гуратина — меня никто не заставлял что-то делать. Я вполне мог позволить ему умереть. И без всякой кислотной ванны. Но я, тем не менее, выполнял обязанности автостража. По какой-то причине (не поддающейся ни малейшему логическому объяснению) это было приемлемо для Гуратина, в отличие от помощи его коллег. И по какой-то причине (тоже абсолютно лишённой логики, с мерзким, органическим зудом где-то в глубине моего мозга) это оказалось приемлемым и для меня. Это был самый практичный вариант из всех, вместо того чтобы втягивать людей в липкую эмоциональную чепуху, которая нарушила бы хрупкое равновесие, царящее в экипаже «Сохранения». Мне не хотелось, чтобы кто-то из них начал чудить из-за этого. И я не хотел, чтобы Гуратин умер — потому что это тоже нарушило бы баланс. — Автостраж! — выдохнула Бхарадвадж. — Это же… не так, как мы… Я почувствовал сдвиг на стороне сети Гуратина. Он может видеть, куда направлено моё внимание, и даже при желании перехватить управление моими системами, но я не могу сделать то же самое с ним. Его мыслительные процессы слишком органические. Но это я понял. По какой-то причине стена, которую Гуратин возводил между собой и всеми остальными, не существовала между ним и мной. По крайней мере, сейчас. — Это не секс, если речь обо мне, — сказал я, вспомнив наш разговор об устройствах утешения, — Я не могу заниматься сексом. Верно ведь, доктор Гуратин? — Если ты так говоришь, — отозвался Гуратин. Как будто это моя идея. А это не так. Ратти нахмурился и склонил голову набок. Он открыл рот. Мензах положила ему руку на плечо и покачала головой. — Вот и всё, — сказал я. — Полагаю, вы хотите хоть какой-то приватности, так что можем пройти в вашу каюту. Доктор Ратти, какое лекарство нужно ввести, и за какими побочными эффектами наблюдать? — Эм, — сказал Ратти. — Конечно. А, вот. Он протянул мне аптечку, хотя я не имел понятия, что именно из неё использовать. Тем не менее я взял её. Гуратин закатил глаза и отправил мне пакет данных, который я быстро просмотрел. Довольно простые инструкции. Да, угрозу жизни это представляло, но ситуация была управляемая. — Гуратин, — сказала Мензах, — автостраж подойдёт к тебе через минуту, я только хочу… поговорить с ним. Гуратин поднялся — и, к сожалению, некоторые части его тела выпирали так, как обычно не выпирают, — и вышел из комнаты. Подозреваю, он всё равно слушал нас, и был рад, что больше не в центре внимания. — Да? — сказал я. — Будь с ним… осторожен, — сказала она. — И… позови кого-то из нас, если он будет неосторожен с тобой. Я знаю, что ты не можешь… принимать приказы, и знаю, что это, наверное, не слишком тебе понятно… — Я понимаю, что человеческие тела хрупкие, — ответил я. — Дело в… — Мензах вздохнула. — Она имеет в виду эмоции, — сказала Арада. — Не говори ему, что он выглядит странно или издаёт странные звуки, или корчит лицо, он же… не со зла, в такие моменты. Но потом ему может быть неприятно. Да и тебе, возможно, тоже. Если не сложно… побудь с ним немного после? Люди действительно стеснялись своих выражений лица, когда понимали, что делают их. Вообще, я не люблю думать о сексе. Я, в принципе, понимал, что уязвимость — часть этого процесса, но думал, что дело в их эмоциональной вовлечённости, а с эмоциями у них всегда всё странно. Мне и в голову не приходило, что физически они могут не контролировать своё тело. Отвратительно. И эта часть — «побудь с ним после». Ужас. Что я вообще должен был делать? О чём мы должны были говорить? — И помни, автостраж, — сказала Мензах, — ты ведь на самом деле не обязан это делать. — Ещё как обязан. — Ладно, мы, конечно, хотим, чтобы он выжил, — сказала Бхарадвадж, — но тебе это не обязательно должно нравиться. Как и Гуратину. — Хорошо сказано, Бхарадвадж, — сказала Мензах. — Надеюсь, вас успокоит то, что я не рассчитываю на какие-либо изменения в своих отношениях с доктором Гуратином, и не думаю, что он ждёт этого от меня, — сказал я. — И сомневаюсь, что он думает иначе. — Ну, на всякий случай, — сказала Мензах, — думаю, это нужно озвучить. Нужно, чтобы он это знал. Я чувствовал, что он слушает. Он уже понял. — Принято. Пин-Ли сунула мне в руку тюбик с чем-то. — На всякий случай, — добавила она. Я посмотрел вниз. Это был лубрикант — но не тот тип, который применяется в моем теле. Смазка для человеческих частей. — Я отправляюсь к доктору Гуратину, — сказал я. Они кивнули, все с одинаково напряжёнными, недовольными лицами. — Советую вам подготовиться… к возможной необходимости разбираться с эмоциональными последствиями. С аптечкой в одной руке и смазкой от Пин-Ли в другой, я направился в каюту доктора Гуратина. Я знал, что обстановка там аскетичная — у него не было семьи. На краю проёма с застеклённым окном, выходящим на пейзаж, стояли какие-то безделушки. На тумбочке у кровати лежал личный планшет — вероятно, для потребления медиаконтента, хотя я подозревал, что доктор Гуратин предпочитает текст. Ещё там была лампа. Он сидел на кровати, замирая в той же неподвижности, что царила в комнате. Когда я вошёл, он поднял голову. Я видел его под углом сверху и сбоку. Он сидел, сгорбившись, обхватив колени руками. — Вы всё ещё в одежде, — заметил я. — Насколько я понимаю, без одежды это проще. — Я не… — начал он. — Я должен? Я пожал плечами. Он расстегнул верхнюю часть своего комбинезона и стянул её с плеч, обнажив бледную грудь и мягкий живот. У него было не совсем то тело, к которому я привык по сериалам. От пупка вверх шла тёмная полоска волос, грудь тоже была покрыта волосами — это мне тоже было незнакомо. …И что я должен был делать дальше? Обычно в сериалах люди занимались сексом — что в данном случае не так, как мы с Гуратином взаимно согласовали — путём снятия одежды. Эти сцены я, как правило, проматывал, так что моё представление о процессе было ускорено в два или три раза. Люди ложились. Прижимались ртами. Это, как предполагалось, доставляло им удовольствие — и в процессе, и при наблюдении, — а значит, облегчало всё остальное, потому что их тела запускали физиологическую реакцию. Из-за токсина у Гуратина должна была сохраняться эрекция, и гениталии требовалось простимулировать до разрядки. После разрядки, как указывал Ратти, его жизненные показатели резко снизятся — опять же из-за токсина. Вот тогда понадобится аптечка, и мне придётся проследить, чтобы он не впал в шок, не перенёс инфаркт или инсульт. Это казалось чем-то крайне далёким от текущей ситуации: я стоял в дверях, а доктор Гуратин сидел на кровати без рубашки. Я даже не видел его гениталий. Мне не хотелось опускать лицевой щит. Он и не просил. Никакого зрительного контакта. Никаких попыток демонстрировать контроль. Думаю, так ему было проще. Я подошёл к нему с осторожностью — и только в процессе понял, что стараюсь приглушить шаги. Разумеется, я не пытался подкрасться — он смотрел прямо на меня — поэтому заставил себя двигаться нормально. Получилось ужасно, невыносимо громко: скрип брони резал тишину, в которой слышался только фоновый шум вентилятора. В сериалах в такие моменты обычно играла музыка — хотя, разумеется, она не была частью происходящего в сцене. Я пролистал свои файлы. У меня ведь был саундтрек к Лунному заповеднику — да. Там была музыка, которая играла во время романтических сцен с капитаном. Не думаю, что действительно хотел её включать. — Доктор Гуратин, — сказал я. — С чего вы хотите, чтобы я начал? — Просто… делай, — ответил он. Довольно бесполезный ответ, даже для него. — Лягте, пожалуйста. Он лёг без возражений, что… Я покачал головой и подошёл ближе. Я думал, что так будет проще, если он ляжет, но не учёл, что мне самому тоже придётся хотя бы частично принять горизонтальное положение. Автостражи не созданы для того, чтобы лежать. Я «сплю» стоя, в ремонтной камере, так что забираться на кровать, в броне к тому же, — крайне неудобно. Но, похоже, это был единственный способ подойти к Гуратину, если я не хотел встать у изголовья и склониться над ним. Поэтому я лёг, матрас прогнулся подо мной. Аптечку и смазку я положил на другую сторону кровати. — О, — сказал Гуратин. — Ты… тяжёлый. — Я легче человека такого же размера, — ответил я. — Так меня проще транспортировать, к тому же я эффективнее в бою. Материалы, из которых я сделан, меньше страдают от гравитации. — Да, конечно. У него был отстранённый взгляд, зрачки расширены, щёки — покрасневшие и влажные. Экран показывал мне его жизненные показатели, и… да, всё было не очень. Я протянул руку, «Будь с ним осторожен», говорила Мензах. Что это вообще должно было значить? Я вспомнил медицинскую драму, которую смотрел: там главная героиня всегда предупреждала пациента перед любым действием. Это казалось наиболее близкой аналогией к тому, что мы пытались сделать. — Я сейчас к вам прикоснусь, — сказал я. Когда он не запаниковал, не пнул меня и не начал кричать, я положил руку ему на живот. Ладонь плоско, перчатки я не снимал. Он резко вдохнул — я никогда прежде не чувствовал, чтобы человек так дышал, — поэтому оставил руку на месте. Не знаю почему. Его дыхание, чуть учащённое, но в пределах нормы, вскоре выровнялось. Любопытно. Его глаза, широко распахнутые и полные паники, искали что-то в моём шлеме, но ничего не находили. Грудная клетка у людей была очень хрупкой. Я чувствовал его кости под кончиками пальцев. Моё тело тоже было построено в этой форме, но не потому, что она была особенно эффективной или полезной — просто она была наиболее знакомой другим существам с таким же телосложением. Мы с Гуратином были ближе друг к другу, чем к остальным из экипажа: его импланты давили на мой разум так же отчётливо, как я давил на его, просто за счёт связи через сеть. Но в этом мы были на разных планетах. Тем не менее это его успокаивало, или, по крайней мере, стабилизировало его жизненные показатели, даже несмотря на то, что он мгновенно отгородился от меня в сети, как только я попытался заглянуть внутрь. Он закрыл глаза — лишь чуть сильнее, чем это выглядело бы во сне. Так будет проще, и мне хотелось сказать ему об этом — вдруг он продолжит, если услышит подтверждение. — Так и оставайтесь. Так хорошо, — сказал я, и удивился, когда он вздрогнул всем телом. Его кожа покрылась мурашками, волосы встали дыбом. — П-прости, — пробормотал он. — Извиняться не нужно, — ответил я, сбитый с толку, но не испытывая негатива от происходящего. Возможно, пыльца изменила и его восприятие — и если так, то пусть бы так и оставалось. Покладистый Гуратин мне вполне нравился. Как и ритмичное движение его дыхания под моей рукой. — Итак. Что дальше? Дальше комбинезон нужно было расстегнуть. Он не ответил мне вслух, но поднял руку, нащупал бегунок молнии и потянул вниз. Мне совсем не хотелось узнавать о пенисе доктора Гуратина больше, чем я уже знал, но это была необходимая часть процесса. Он… У меня нет стабильной референтной базы для оценки человеческих гениталий, но, несмотря на моё отвращение к самой идее, большая часть всё ещё была скрыта под бельём. Оно было того типа, который обычно предпочитают люди с пенисами: с отверстием спереди. Выпуклость от эрекции была не слишком большой. Я видел, как она прижалась к бедру. Выглядела инертно и пассивно, в полном соответствии с поведением самого Гуратина. — Можешь… — начал он. — Ладно, забудь. Мне хотелось воспринять эту фигуру речи как команду — и в любой другой ситуации, вероятно, так бы и сделал. К несчастью, по множеству человеческих индикаторов, включая то, как он отвёл взгляд, я понял, что это для него важно. — Спрашивайте. — Перчатки, — сказал он. — Просто… у них есть… эти… рельефные линии? Эм. Если ты всё ещё хочешь в перчатках — в аптечке, кажется, должны быть латексные. А, да. Предположим, металл моей брони может быть неприятен при контакте с более чувствительными участками человеческой анатомии. Я снял правую перчатку и стал искать в аптечке — нашёл пару одноразовых. Это было бы и практичнее при использовании смазки, которую я нанёс на кончики пальцев. Когда я снова посмотрел на него, он уже приподнялся на локтях и смотрел на меня с явным изумлением. — Откуда, чёрт возьми, у тебя это? — Пин-Ли, — ответил я. — Вам придётся их поблагодарить. Насколько я понимаю, это должно помочь. Он издал звук, который мог быть смехом, а мог быть и сдавленным криком, и снова рухнул на спину. Рукой в броне я стянул резинку его белья, пока пенис не оказался виден и открыт. У меня не было базы для оценки, типичный он или нет, но ничего особенно неожиданного я не заметил. Он был покрасневшим, твёрдым, но визуально — мягким, мясистым. Если не учитывать контекст, можно было бы принять его за нечто грибковое по форме. Вокруг — тёмная густая щетина, грубая на вид, тянулась вверх по животу. Хотя я и ужасался этому моменту, в итоге это оказалось просто ещё одной частью человеческой анатомии. Довольно необычной, по крайней мере для меня, но не более и не менее странной, чем человеческий рот. Или, хуже того, глазное яблоко, выпавшее из орбиты. Его дыхание стало прерывистым, и я видел, как он старается это скрыть. Он чего-то ждал от меня. Я вспомнил, что говорила Арада про «странные выражения лица» и что говорила Мензах — про то, чтобы быть осторожным. — Мне не обязательно смотреть на вас, — сказал я. — Что? — Чтобы это сделать, — попытался объяснить я. — Мне не нужно смотреть прямо на вас. Или вообще смотреть. Я могу просто… делать. Если это поможет. С другой стороны кровати его пальцы сжались в носках. Я задумался, что это может значить. — Да, — сказал он. — Это поможет. Я взял его рукой. Если честно, я не слишком чувствителен к физическим ощущениям. Влажное, мягкое и мясистое — это примерно худшее, что я могу себе представить. Особенно если это связано с Гуратином. Но всё оказалось не так, как я ожидал. Совсем не так, как я ожидал, когда Гуратин выдохнул, сглотнул, когда его пульс подскочил. Капля пота скопилась у него на лбу, и я почти подумал, не стереть ли её, но тогда он бы понял, что я смотрю. «Не обязательно», не означало «не буду». Но это была та часть процесса, с которой я действительно не знал, что делать. Казалось, нужно сжать, так что я сжал, и когда он прикусил губу, решил, что это срабатывает. Лицо у него стало странным — вероятно, именно это имела в виду Арада. — Двигай рукой, чёрт возьми, — рявкнул он. — Чёрт. Я не имел в виду… — Как? Он вздохнул, или попытался, накрыл мою руку своей, потянул. Потом толкнул. Потом снова потянул. А. Просто. С этим я справлюсь. Я наблюдал за ним уже внимательнее, позволяя своим системам запустить диагностику. Когда мой большой палец задел кончик его пениса, он поморщился, но пики на моём дисплее… что за чёрт? Они совпадали с параметрами удовольствия. Я повторил движение — он напрягся, в горле прозвучал низкий звук, показатели выросли. Так вот как выглядит «правильно». Я сдвинулся, перенося вес так, чтобы угол был удобнее, и я мог наблюдать за ним из-за безопасного щита шлема. Когда он сжал простыню в пальцах — значит, я сделал что-то ещё верно. Когда сжал колени — тем более. — Вот так, — сказал я, когда смазка на моей руке смешалась с выделениями. Не удержался от мелочной колкости: — Видите? Не так уж и плохо. Я всегда был довольно рад тому, что не отношусь к разряду сексботов (хотя подозревал, что в таком случае моя система относилась бы к этому куда благосклоннее), но в ощущении Гуратина у себя в руках — буквально — было что-то странно удовлетворяющее: он был чувствителен, перегружен, и при этом не вёл себя ни как придурок, ни как чудила. Предупреждение Арады я теперь понимал, но оно оказалось совершенно лишним. Честно говоря, эта версия Гуратина нравилась мне куда больше обычной. Я начинал улавливать, что заставляло его издавать звуки, вздрагивать в коротких, довольных подёргиваниях или резко втягивать воздух. Я этого не понимал, но мог контролировать — мог управлять им так же легко, как мог бы перехватить навигацию у вертушки. Он просто… передал это мне. Так, как никогда раньше ничего не отдавал. Я настолько увлёкся его потерей контроля, что не сразу заметил: он пытается что-то сказать. — Я… — выдохнул он. — Я почти… Я не понимал, что он имеет в виду, пока перчатка не оказалась покрыта выделениями, а по диагностике — дыхание сбилось, и он обмяк подо мной. Сначала я решил, что он просто перевёл дух, но затем мой системный интерфейс взвыл тревогой. — Дерьмо, — сказал я и потянулся за аптечкой, стянув отвратительную латексную перчатку и вернув на руку свою бронированную. Пара уколов — и он снова задышал. Я отправил Мензах сообщение через приватный канал, что ситуация под контролем, и попросил передать остальным. Ещё я запросил, чтобы нас не беспокоили. Я мог бы встать. Но не встал. Арада просила, чтобы я остался с ним. Через какое-то время я подтянул Гуратина к себе, чтобы контролировать его дыхание тактильно, без постоянных визуальных проверок. Его голова безвольно упала мне на руку — ощущение странное, но вес напоминал броню. Потом я сдвинулся, чтобы он мог положить голову на подушку, как это обычно предпочитают делать люди. Когда я убедился, что он в фазе глубокого сна, я взял полотенце, вытер его и попытался привести одежду хотя бы к первоначальному виду. Мне нравился и такой Гуратин — чёрт, будь все люди всё время такими, я бы не возражал. Да, было грязно, но в таком состоянии его было легко двигать, а ровный ритм его дыхания говорил, что с ним всё в порядке. И он не пихал меня в сети и не говорил грубостей или странностей. Это ощущалось полезным — вытереть его, укрыть, пока он отдыхает. А быть полезным мне нравится. Вряд ли я предпочёл бы такой вариант Мензах, или Ратти, или даже Бхарадвадж, но для любой другой миссии, насколько помню, это было бы куда лучше. Я всё ещё предпочитал быть киллерботом, но впервые задумался: может, сексботам иногда и правда нравится их работа. Волосы на его голове выглядели мягкими и блестящими. Падали на брови сверкающей шторой, ловя свет из окна. Мне вдруг захотелось откинуть их в сторону — не ради пользы, а просто потому, что, возможно, было бы приятно почувствовать их на голых пальцах. Интересно, каково это — когда кто-то трогает твои волосы просто потому, что хочет. И мягкие ли у меня волосы. Эту мысль я сразу утопил где-то на десятом уровне среди случайного хлама и скриншотов «Лунного заповедника» — на случай, если Гуратин снова полезет копаться. Сейчас он этого не делал. Вместо этого издал невнятный звук. — Прошу прощения, доктор Гуратин. Не хотел вас будить. Мой голос разбудил его окончательно. — Это… всё? — спросил он. — Я… я жив. — Конечно, живы. Я не собирался давать вам умереть. Он распрямил пальцы и положил ладонь мне на грудь — так же, как и я ранее. Странный, пробный жест. Обычно мне бы такое не понравилось, но после всего казалось справедливым. И если он сейчас может дотронуться до меня без страха последствий, возможно, нам удастся обойтись без долгосрочной психологической травмы. Возможно. Хотя, возможно, близкий контакт с автостражем сам по себе является травмой. Я и этот вариант не исключал. Иногда всё именно так и ощущалось. Если я вмешивался, значит, уже было плохо. Вряд ли он будет с теплом вспоминать, как получил дозу безымянного афродизиакального токсина. — Вам лучше? — спросил я. Он промолчал. — Хотите побыть один, доктор Гуратин? Или предпочитаете компанию кого-то из остальных? Его рука замерла. — Вы… — начал я, но он перебил: — Ты хочешь уйти? — спросил Гуратин. — Не вижу, какое это имеет отношение… — У тебя наверняка есть какие-то предпочтения. — То же можно сказать и о вас. Я мог уйти. Это был выход. Если бы ушёл, могу представить, как бы я просматривал сеть, следя именно за Гуратином: ища его спящего, ища это расслабленное состояние. Что-то задело мои сенсоры — Гуратин снова был на связи. Я уловил… дезориентацию. Фармацевтика всё ещё действовала: лёгкое головокружение, сердце бьётся слишком быстро и слишком слабо — он это маскировал тем, что не вставал. И где-то в глубине — тяжесть. Не ловушка, а что-то устойчивое. За что он пытался держаться, как за спасательный круг. — Я хочу снова заснуть, — сказал Гуратин, сжимая пальцы у меня на груди. — И не хочу умереть. — Отлично, — сказал я, потому что имел это в виду. Потому что если он сдохнет сейчас, все будут жутко недовольны. — Я… хочу посмотреть Лунный заповедник. Думаю, эти желания вполне совместимы. — …Иногда я тебя совсем не понимаю. Ну вот, теперь я понимал, почему люди вздыхают. И всё из-за таких упёртых чудил, как он, которые не могут понять простое предложение. — Я имею в виду, — сказал я медленно и осторожно, — что могу следить за вашими жизненными показателями, пока смотрю свой сериал, если вы не против полежать, прислонившись ко мне. Этим я… собственно, и занимался. Хотите посмотреть? Могу спроецировать на потолок. Он фыркнул. — А почему бы и нет. Если тихо. Я не понял, что тут смешного, но включил проектор и убавил звук так, что даже я сам едва слышал. Выбрал серию из середины. Я оказался прав, и это раздражало: он всё равно не смотрел. Вместо этого перевернулся и устроил нос у меня сбоку на груди, и я чувствовал его дыхание — тёплое, вдоль корпуса. Он молчал. Остальные в сети пытались мне пинговать или убеждали друг друга не делать этого, оставить нас в покое. Я их игнорировал. Могут подождать до завтра. Мензах уже передала им основную информацию. Больше я ничего им давать не собирался. А потом он сделал то, чего я не понял. Убрал стену между нами. Я никогда не чувствовал ничего подобного — волну осторожного облегчения, которую он при этом сдерживал. Это было… неожиданно. Он начал храпеть. Не знаю, случайно он это сделал или нет. Даже с прямым доступом к его стороне сети Гуратин оставался непостижимым. Засранец. Но почему-то мне стало… лучше? Наверное, я ожидал страха, отвращения или хотя бы мысленного «ВАЛИ ОТСЮДА», написанного раз за разом у меня в голове. Ничего подобного не произошло. Гуратин просто лежал рядом — тёплый, свернувшийся клубком. Я не знал, что с этим делать. Это чувство накрыло меня и стало просачиваться в мои собственные мысли. Я знал, что благодарности от него не будет. Или извинений. И не ждал их, и не хотел. Было бы только хуже, если бы мы вдвоём пытались запинаться и изображать человеческие любезности, описывая этот опыт так, чтобы самим не захотелось всё бросить, улететь с планеты и больше никогда не разговаривать ни с кем из этих людей. А вот это… С этим я мог смириться. Я записал момент в долгосрочную память. Может, Арада была права. Может, и мне самому был нужен этот момент — после всего, что мы сделали. Ещё немного, сказал я себе и задрал голову, чтобы смотреть свой сериал без него.