Bad Boys

Inner Circle — Bad Boys (slowed+reverb) Ночь с четверга на пятницу — вещая, ночь с пятницы на субботу — роковая. Это гипотеза. Если в полночь свернуть с Забелина на Старосадский, можно не встретить ни души. Это аксиома. Сергей брёл по знакомому одному себе маршруту, вдыхая ночной воздух внезапно охладевшей столицы, и наслаждался каждой секундой сакральной тишины. Когда с каждым месяцем тебя начинает узнавать всё больше народу, лучшим другом становится тьма, а сбитый к херам режим — нуждой, а не блажью. Слева — дом Салтыкова. Справа — Публичка. В этом дворе его и взяли. Он сотню раз представлял себе нападение грабителей, даже доводилось играть в кино — но столкнувшись в реальности, не смог оказать никакого сопротивления. Человек превосходил его если не габаритами, то физической силой и ловкостью, поэтому без труда пригвоздил к каменной стене одноэтажного дома с жёлтыми стенами. В миг стало темно, хотя удара по голове Сергей не почувствовал и различал какие-то смутные очертания в случайных бликах из окон нежилых зданий. А потом ему зажали рот рукой, другой вытащили из ушей эирподсы. — Bad boys, whatcha gonna do when they come for you… Отличный выбор. Рука незнакомца ловко вытащила из кармана толстовки кейс, поставила наушники на зарядку и также мирно вернула на место. Нужно сохранять спокойствие, не то через мгновение у горла окажется нож. Сергей не чувствовал его физически, но ощущал на ментально уровне — энергетика незнакомца резала как ледяная сталь. У него были ярко-голубые глаза и картинно-загадочный голос — такому не учат на актёрских курсах, с таким рождаются. Его обладатели, может, сами не осознают, какой это дар — иметь столь непоколебимую силу. Да была не была… Гилёв попробовал дёрнуться ещё раз — резко, неожиданно — но хватка осталась железной. Безрезультатно. Скоро маньяк поймёт, что красть у него кроме наушников особо нечего — не гуляет же он среди ночи с пачкой баксов — и перейдёт к разукрашиванию лица из одной только обидной вредности. Благо хоть, следующие съёмки не скоро. — Сергей, вот вы вроде хороший человек, прекрасный актёр. А снялись в какой-то комедии с порнхаба. «Чики»? «Актрисы»? Мелодрама с Асмус? О чём вообще речь? — Признаться, внешне вы скорее похожи на моего друга Михаила, чем на меня… Да, я читал ваше интервью — честно оцениваете себя и свои возможности. Иногда даже слишком. И вы правы — экранный образ не имеет ничего общего с реальным. Но на деле у нас с вами гораздо больше общего, чем вы думаете. Я тоже долго искал себя, своё призвание, тоже поздно женился. Но это лишь вам кажется, что поздно — поживёте с сотню лет, как я, поймёте, что годы — пыль, и нечего жалеть об ушедшем. Не тратьте драгоценное время на рефлексию. — Шур, перегибаешь с пафосом, — усмехнулся второй голос из тьмы, и невидимая хватка отпустила его. Теперь он знает, что их двое, и точно не предпримет попытку побега — столь же бессмысленно, сколь пытаться вникнуть в суть монолога. Поэтому второй мужчина сделал шаг вперёд и непредвзято протянул ему крепкую ладонь для рукопожатия, уверенный, что ему не откажут. И Сергей не рискнул. — Приветствую. Воронцов. Я вас на «Спортсе» читал. — А я ваши подкасты на «Меле» слушала, у нас пятеро, — раздался ещё один голос — глубокий и женский. Сергей окончательно понял, что отступать некуда. Два — сила, три — мощь, даже если третья — хрупкая девушка, а не крепкий качок. Фанатки в пубертате его постоянно сталкерили. Группа лиц по предварительному сговору — впервые. — Предпочтёте остаться во мраке ночи, али мне включить свет? — Включи, Шур, не мучай человека, — усмехнулась женщина. Мужчина чиркнул зажигалкой, и до того мрачно молчавший фонарь зажёгся тусклым жёлтым огнём. Чертовщина какая-то. Не может же… Сергей медленно перевёл взгляд на троицу. Теперь, при неярком свете инфраструктуры города Москвы, они стали вполне различимы. И внешне превзошли все возлагаемые ожидания. Женщина с винтажной причёской, на вид около тридцати. Тёмные волосы, бордовый костюм с топом и открытое декольте. Черты лица мягкие, округлые, греческий нос. Алые губы. Золотые браслеты на руках. Такая изящная и кокетливая, но вовсе не наигранная стать — просто Аидова Персефона. Шура. Белая рубашка с налётом древности, небрежно закатанные рукава, чёрные брюки. Редкие волосы, по-амурски уложенные на висках. Голубые глаза. Это он держал его мёртвой хваткой. А вот и сам Аид. Высокий, подтянутый, гладко выбритый, в тёмно-синем твидовом костюме в полоску. Воронцов. У них с женой на лбу была написана одна фамилия: «и двое станут одной плотью». Лишь разница в росте — лёд и пламень. В остальном они единое целое. Но если женщина хоть пыталась казаться совершенно заурядной прохожей, то мужчины никак не соответствовали типажу состоятельных москвичей. Было в них что-то предательски-настораживающее — идеальная осанка, военная выправка. Так одевались бы чекисты на гражданке — чекисты из века так девятнадцатого. That old Soldier naw give you no break. — Вы… — Да. Мы. Дремучий случай. С ним разговаривают ожившие мертвецы. Если бы верил в Бога — перекрестился. — Мы никогда не были мертвы, — словно прочитав его мысли, произнёс Бенкендорф. — Меня зовут Александр, это мой друг Михаил и его супруга Елизавета. Будем знакомы. — Шура забыл сказать, что приносит от всех нас глубочайшие извинения за бесцеремонное вторжение в личное пространство, — кивнул Воронцов. И добавил. — Не хотели напугать, Сергей. Прочистив горло, Гилёв сказал первую осмысленную фразу за весь вечер: — Извиняю. Точно не розыгрыш?.. — Увы. — И вы… настоящие вы нашли меня, чтобы в красках рассказать, как вам не понравился художественный фильм? — А вам бы понравилось, если бы вашего друга сделали кровавой гэбнёй в кожаном плаще? Или надели на вашу супругу порнушное платье с алиэкспресса и заставили скакать по Одессе, горланя песни? — Не задумывался… — Скажете, такой сценарий — и будете правы. Хотя без белых пятен не обошлось — мой экраны прототип исполнил то, о чём я так страстно мечтал, но по долгу службы не мог… — Надрал задницу этому паршивцу, — улыбнулся Бенкендорф, перебивая друга. — Спасибо, Шур. Блестяще точное описание действительности. Воронцов казался человеком простым — говорил открыто, не пытался запугать и не навязывал субординацию, поэтому из всей троицы вызывал наибольшую симпатию. Следом его жена — потому что женщина и потому что не применяла физическую силу. А вот Бенкендорф… Несмотря на живее живых плоть и кровь, осязаемую физическую оболочку и уверенный голос он всё ещё казался Сергею восставшим из могилы мертвецом. Может, потому что он покусился на святое — его имя и личность. Может, профдеформация обязывала. И даже следующая сказанная Бенкендорфом фраза не расколола его, несмотря на всю комичность и непосредственность обстоятельств. — Признаться честно, моя супруга была против, чтобы мы искали кого-то из создателей сего… опуса, но когда узнали некоторые подробности из вашей биографии, любопытство победило. — Говори за себя, Шурочка, — изящно закатила глаза Елизавета. — Я тоже была против вторжения в вашу жизнь, Сергей. Но так вышло, мой супруг и Александр неразлучны с юности и поддерживают друг друга во всех глупостях. Оставлять их без присмотра просто-напросто опасно для общества. И чаще всего надзорную функцию выполняю я. Настоящая Елизавета была лишь отдалённо похожа на Чипу — ни грамма откровенной манкости, всё на уровне базовых инстинктов. Она держалась как прирождённый символ эпохи — элегантная и учтивая дама, но воздух всё равно электризовался и заполнялся плотным напряжением. Наверное, так ощущают себя жертвы вампиров, испытывая к своим мучителям благоговеющий стокгольмский синдром. И язык никак не поворачивался звать её пошлым прозвищем «Лизон». — Сергей, если позволите, — продолжила Воронцова. — Вы же дружите с актрисой, которая сыграла меня? Она правда считает меня хуманизацией мема «мась, а почему тучка плачет», или это тоже сценарий такой? Гилёв чувствовал себя внутри плохого сценария. Надо проживать эмоции и двигать героя, а он только стоит и хлопает глазами с белым шумом в голове. — Сергей, вы же понимаете, что я выгляжу неподобающе для женщины своего положения? Я светлейшая княгиня, супруга генерал-губернатора. А похожа на какую-то польскую профурсетку. — Да прямо говори, что на Собаньскую, — хищно улыбнулся Бенкендорф. — Тебя после этого позора реанимировала только полусухая «Массандра» двухсотлетней выдержки. — Это наши виноградники, — пояснил Михаил. — Будете в Алупке — с меня ящик. Пазл реальности тяжело собирался в единую картину. Незнакомые фамилии и смутно знакомые географические объекты лишь усложняли осмысление конкретики. Сергей проморгался, но не исчезла ни Елизавета, теперь подсвечивавшая бледное лицо ярко горящим экраном розового про макса, ни опиравшийся о пыльную кирпичную стену Александр, ни расслабленно стоявший Михаил. — Мальчики, там у «Акрона» и «Махачкалы» ничья. — Тьфу!!! — заорал Бенкендорф, и Сергей невольно схватился за сердце. — Плакали мои очки в «Фэнтези»… — Да ладно, на «Динамо» отыграешься, — махнул рукой Воронцов. — Ты купил Сергеева? — Нет. Я купил Кисляка и Братракова, и у меня кончились бабки на трансферы… Сергей, как думаете, уйдёт Пиня в ЦСКА? — Да ему в Европу надо. Я тебе как болельщик ЦСКА говорю. Мир перевернулся на ещё одни сто восемьдесят градусов, а значит, должен был вернуться в исходную реальность. Но реальность предала его в очередной раз. Гилёв смог вымолвить лишь одно: — Я дико извиняюсь, но… почему вы не болеете за «Зенит»? — Потому что «Зенит»… — …позор… — Мальчики, не надо. За такое уже штрафуют, — вздохнула Елизавета. Диалог зашёл в донельзя обыденную плоскость: фантасмагория российского футбола, хобби, бытовые мелочи. Сергей едва поверил, что перед ним стоят два бессмертных генерала и одна бессмертная генеральша, как они уже обсуждали любовь и ненависть в контексте спорта. Безумие. — На самом деле, так исторически сложилось, — пояснил Воронцов. — Шурка — гэбэшник, он ФЭДу помогал «Динамо» создавать. Почему, думаете, у них цвета голубые?.. А я за армию. И за «Челси». Синие реки. Королевские львы. Алупка. Чёрное море. Кажется, русское посольство в Лондоне находится в Кенсингтоне?.. Это значило слишком много. — Сергей, а если бы вы знали, что я за «Динамо», вы бы сыграли меня как-нибудь по-другому? — без стеснения спросил Бенкендорф, продолжая подпирать плечом стену. — Однозначно. Он наконец вернул голосу прежнюю уверенность. Да, всё так — любимый клуб может дать слишком точную характеристику человека. И как раз «Динамо» в экранном Александре Христофоровиче и не хватало. — Ну, раз так… Примите наш дружеский совет — впредь осмотрительнее выбирайте роли. С мертвецами шутки плохи. Не все будут столь благодушны и добры. Внутри что-то сжалось в невидимый узел и долго не отпускало. Наставление звучало как повод на веки заречься сниматься в историческом или любом костюмированном кино — но кто он, если не ведомый риска? Лучше уж завязать с ночными прогулками по столице. Или носить в кармане не кейс от подсов, а шокер или перцовку. — Я понял вас, — сказал скорее из вежливости. Бенкендорф сразу догадался: прищурил взгляд, губы едва дрогнули в усмешке. Десятилетия политического сыска не прошли бесследно. Казалось, он не читает его — сканирует кратким взором ледяных глаз, и ни одна мысль не проскочит. Но прошло мгновение, и глаза Александра зажглись тёплым светом, словно до того полчаса играли и дразнили его актёрское мастерство. Лишь тон остался серьёзным: — Это не всё. С вами хочет переговорить Государь Император. В карман толстовки легла пластиковая карточка тёмно-зелёного цвета — абонемент в вип-ложу на Юг. У него было много таких — когда-то давно, в прошлой жизни. — До встречи, Сергей. Бенкендорф подмигнул на прощание, спешно пожал ладонь — и троица исчезла, будто никогда их и не было. Reflections come and reflections go. Сергей не сдержал задорной улыбки и свернул в бар. Что там Воронцовы говорили про свои виноградники? Красное полусухое ему сегодня будет как мёртвому припарка, а вот коньяком он точно напьётся. Ведь завтра дерби со «Спартаком».