В ожидании света

Холодное октябрьское утро 2011 года в Констанце дышало туманом и предательским спокойствием. Володя Давыдов, 44 года, успешный владелец консалтинговой фирмы, потянулся к термосу с кофе, стоявшему в подстаканнике его темно-синего Mercedes S-Class. Горьковатый пар обжег губы. Он был ужасно устал – переговоры с азиатскими партнерами затянулись далеко за полночь. Глаза слипались, а в висках пульсировала тупая боль. Мысли путались: отчеты, встречи, и сквозь эту серую пелену – теплое пятно: Юра. Его муж. Его пианист. Дома, наверное, еще спит, обняв подушку на его стороне кровати. Утром они торопливо целовались в дверях, Юра бормотал что-то о вечернем концерте в Штутгарте… **Авария.** Он въехал на скоростной участок трассы B33. Туман сгущался, превращаясь в молочную стену. Володя щурился, пытаясь разглядеть габариты фуры впереди. Кофе не помогал. Веки налились свинцом. На долю секунды – микросекунду рокового расслабления – они сомкнулись. *Вспышка.* Не света. Звука. **БА-БАХ!** Чудовищный, рвущий барабанные перепонки, ломающий кости мироздания удар сзади. Его Mercedes резко дернуло вперед, как щенка за шкирку. Голова с нечеловеческой силой ударилась о подушку безопасности, которая выстрелила с грохотом разорвавшейся подушки. Но этого было мало. *Звон.* Мириады осколков. Лобовое стекло взорвалось внутрь кабины, превратившись в миллионы алмазных слез. Они впились в кожу лица, шеи, рук – холодные, острые, как иглы судьбы. Запах. Резкий, удушающий, сладковато-едкий. Бензин. И под ним – теплый, медный, неумолимый – запах крови. *Его* крови. Тишина. Глубокая, звенящая, наступившая после какофонии. Но не абсолютная. Где-то шипел радиатор. Капало. Металл остывал со скрежетом. И дыхание. Его собственное. Хриплое, прерывистое, с бульканьем в горле. Он попытался пошевелиться. Агония. Острая, белая, пронзающая спину, грудь, левую руку. *Переломы.* Ребра? Ключица? Рука неестественно вывернута, кость белела в рваной ране. Лицо мокрое. Кровь. Много крови. Она текла из рассеченной брови, из носа, изо рта. Он попытался понять. Куда он ехал? Работа… Юра… Концерт… Мысли плыли, как обломки после цунами. *Страх.* Холодный, липкий, заполняющий все существо. Не страх смерти – страх беспомощности. Страх не увидеть… Его. Юру. «Ю… ра…» – хрип вырвался из перебитого горла. Больше звука не было. Только хрип и бульканье крови. Глаза застилала пелена – кровавая, туманная. Он видел перекочеченный руль, смятый капот, в который врезался фартук фуры. Видел треснувший лобовик, за которым маячила смутная фигура водителя грузовика, кричащего что-то в мобильный, его лицо было искажено ужасом. Звуки вернулись, приглушенные, как из-под воды: далекие сирены, нарастающие; чей-то истеричный крик; стук его собственного сердца – гулкий, неровный, замедляющийся. *Флэшбек. Резкий, ослепительный.* *Не разбитый мерседес, а пыльная дорога в «Ласточку». 1986 год. Солнце. Пыль щекочет ноздри. Он, 19-летний Володя Давыдов, вожатый, идет рядом с Юрой Коневым, 16-летним пионером-хулиганом с глазами цвета грозового неба. Юра смеется, толкает его плечом. «Давыдов, вы сегодня строгий!» Запах нагретой хвои, речной воды и… чего-то невыразимо родного, что исходило от Юры. Тот самый миг, за секунду до осознания: «Боже, что со мной? Это же… неправильно. Болезнь». Ледяной укол стыда и страха тогда, в солнечный день. Такой же холодный, как сейчас…* **Темнота.** Она накатывала волнами. С каждой хриплой попыткой вдохнуть. Холод пробирал до костей, несмотря на разлитый под капотом кипяток. Руки не слушались. Ноги были зажаты смятым металлом, он не чувствовал их. Сирены выли уже рядом, пронзительно, разрывая тишину. Красный свет мигал сквозь кровавую пелену на глазах. Голоса. Множество голосов. Резкие, командные. «Живой! Осторожно! Двери зажаты!» Сквозь разбитое окно ворвался поток холодного, влажного воздуха. Он обжег легкие. Чьи-то руки в перчатках трогали его шею, лицо. Больно. «Не двигайте его! Шейный отдел!» Звук гидравлических ножниц, режущих металл. Пронзительный визг, будто сама машина кричала в агонии. Его мир сузился до боли, холода, хриплого дыхания и этого визга. Потом – резкие рывки. Его тело, беспомощное, как тряпичная кукла, вытаскивали из стальной ловушки. Каждый толчок – новый взрыв боли в груди, в спине. Он хрипел, задыхался. Над ним мелькали лица спасателей в касках – бледные, сосредоточенные. Кто-то прижимал что-то холодное к его голове. Крики сливались в один гул: «Носилки! Быстрее! Давление падает!» *Флэшбек. Темнота другого рода.* *Парк у «Ласточки». Ночь. Они стоят под старой ивой, Юра и он. Юра пытается его поцеловать. Володя отшатывается, как от огня. «Нельзя! Это неправильно! Ты сломаешь себе жизнь!» Голос его дрожит от ненависти к себе и к этому невыносимому влечению. Боль в глазах Юры – острая, как сейчас боль от переломов. «Ты трус, Давыдов», – шепчет Юра, и его слова вонзаются глубже любого ножа. Тот укол стыда… он все еще здесь…* Его грубо, но бережно уложили на жесткие носилки. Колючие ремни впились в тело. Холод асфальта сменился холодом нейлоновой ткани. Над ним замигал яркий свет фонаря. Лицо парамедика склонилось близко. «Сэр? Сэр? Вы меня слышите? Ваше имя? Володя? Держитесь!» Но Володя уже не слышал. Темнота стала абсолютной. Последним ощущением был пронзительный холод октябрьского утра, проникающий сквозь одежду, и далекий, как из другого мира, звук сирены. Потом – ничто. Пустота. Тишина, прерываемая только слабым, угасающим биением где-то глубоко внутри. Пик… пик… пик… – тише, тише, тише… Тишина. **Юра.** Звонок разорвал тишину их просторной, светлой кухни с видом на Боденское озеро. Юра Конев, 42 года, допивал апельсиновый сок, листая ноты для вечернего концерта. Шуберт. Лирический, светлый. Он улыбался, вспоминая, как Володя ворчал сегодня утром из-за раннего выезда: «Старость не радость, Юрка, спал бы еще…» Незнакомый номер. Немецкий код. «Алло?» Голос на другом конце был слишком официальным, слишком спокойным, чтобы нести что-то хорошее. «Господин Конев? Говорит офицер полиции из Констанца. Это касается Владимира Давыдова. Вы его… родственник?» «Да. Муж. Что случилось?» – сердце Юры бессознательно сжалось. Пауза. Короткая, но смертоносная. «Господин Конев, произошло серьезное дорожно-транспортное происшествие на трассе B33. Ваш муж был за рулем. Его состояние… критическое. Его доставили в реанимацию Университетской клиники Констанца. Вам необходимо приехать немедленно». Мир рухнул. Беззвучно. Ноты выпали из рук, рассыпались веером по светлому дубу. Звук. Тот самый звук – падающих нот – навсегда врежется в его память. «Кр… критическое? Что… что значит критическое?» – его собственный голос показался ему чужим, тонким, как стеклышко. «Тяжелые травмы, господин Конев. Множественные переломы. Внутренние кровотечения. Черепно-мозговая травма под вопросом. Он без сознания. Вам нужно ехать *сейчас*». Юра не помнил, как положил трубку. Руки тряслись так, что он не мог попасть ключом в замок машины – их Volvo XC90, семейного, безопасного. *Безопасного? Ирония.* Он сел за руль. Весь мир сузился до одной точки: больница. *Володя. Без сознания. Критическое.* Слова бились в голове, как пойманные птицы. Он нажал на газ. Деревья за окном сливались в зеленые полосы. Он мчался, нарушая все правила, сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Паника, холодная и липкая, обволакивала его. В горле стоял ком. *Дыши, Юра, дыши!* Но дыхание срывалось, было поверхностным, как у загнанного зверя. *Флэшбек. Не по его воле.* *Телефонный звонок. Много лет назад. Голос матери, сдавленный от слез: «Юра… папа…» Авария. Тогда. В Харькове. Отца не стало мгновенно. Он помнил этот удар под дых, эту пустоту. И сейчас… сейчас это повторялось? С Володей? Нет. Нет-нет-нет-нет! Он вжал педаль газа в пол. «Держись, Володя! Я еду!»* **Реанимация.** Бесконечные, стерильно-холодные коридоры больницы. Запах антисептика, перебивающий запах крови, которого здесь не было, но который Юра *чувствовал*. Медсестра с сочувствующим, но профессиональным лицом провела его к двери с надписью «Reanimation. Betreten verboten!». Она что-то сказала врачу – мужчине в зеленом хирургическом костюме, с усталыми глазами. «Господин Конев? Я доктор Хофманн. Ваш муж… ситуация крайне серьезная. Множественные переломы: ребра, ключица, левая рука, таз. Ушиб легких. Подозрение на внутреннее кровотечение в брюшной полости. И… мы очень опасаемся тяжелой черепно-мозговой травмы. Он в искусственной коме, на ИВЛ. Мы стабилизируем». Юра кивнул, не в силах говорить. Горло сжато. Доктор открыл тяжелую дверь. И он увидел. Володя. Лежал посередине маленькой, залитой мертвенным светом палаты, опутанный проводами и трубками, как паук жертву. Лицо… Боже, лицо! Опухшее, в синяках, в ссадинах, заклеенное пластырями. Голова бинтована. Изо рта выходила трубка аппарата ИВЛ, который с мерзким, механическим шипением нагнетал в него воздух, заставляя грудь неестественно подниматься и опускаться. Рука в гипсе, другая – тоже в царапинах и синяках – была привязана к поручню. Капельницы – целый лес капельниц – впивались в вены. На груди – электроды, соединенные с монитором. **Пик… пик… пик…** Этот звук. Монотонный, металлический, бесстрастный звук сердечного монитора. Он заполнил вселенную Юры. Каждый «пик» – удар молотом по его собственной груди. Он замер на пороге. Ноги стали ватными. Воздух перестал поступать в легкие. Шок. Ледяной, парализующий. Это не мог быть Володя. Его Володя? Сильный, уверенный, иногда упрямый до безумия, иногда невероятно нежный Володя? Этот разбитый, безжизненный кусок плоти, от которого шли провода к машинам? Он шагнул ближе. Медленно. Боясь спугнуть эту жуткую пародию на жизнь. Увидел кровь, запекшуюся в волосах у виска. Увидел глубокую царапину на знакомой, такой любимой щеке. Увидел, как веки припухших глаз слегка подрагивают – не от сознания, а от какой-то внутренней бури боли или бреда. *Флэшбек настиг его самого.* *Пионерлагерь «Ласточка». Володя, молодой, стройный, с горящими от гнева (или страха?) глазами, кричит ему: «Уйди, Конев! Это кончится плохо! Для тебя!» А потом, спустя годы, под той же ивой: «Я так и не смог… не смог перестать тебя любить. Прости меня… за все». Голос Володи тогда был полон такой боли и облегчения…* Юра подошел к самому краю кровати. Его трясло, как в лихорадке. Он осторожно, боясь причинить боль, коснулся пальцами не забинтованного участка руки Володи. Кожа была холодной и влажной. Бессилие. Оно накатило волной, сбило с ног. Он не мог *ничего* сделать. Не мог забрать его боль. Не мог разбудить. Не мог заставить это проклятое сердце биться увереннее. Он мог только стоять и слушать этот бесконечный, душераздирающий **пик… пик… пик…** и шипение аппарата, дышащего за его мужа. Слезы. Горячие, соленые, неконтролируемые. Они потекли по его лицу, капали на холодный линолеум. Он не сдерживал их. Сжал руку Володи – осторожно, но с отчаянной силой, как будто мог передать через это прикосновение всю свою жизнь, всю свою волю. «Володя…» – шепот сорвался с губ, хриплый, разбитый. – «Я здесь. Слышишь? Я здесь. Держись, любимый. Пожалуйста… держись». Но ответа не было. Только мертвенный свет ламп, холод металла аппаратов, запах лекарств и этот неумолимый, вселяющий ледяной ужас звук: **Пик… Пик… Пик…** – единственный голос, который остался у его любви в этом стерильном аду. И чувство, что земля уходит из-под ног, увлекая в бездонную, холодную пропасть, где нет ни звука рояля, ни тепла рук, ни будущего – только этот вечный, проклятый **пик**.