Жемчужина

      От речной воды тянуло прохладой, от прелых листьев — гнилью.       Эльвира вытерла слёзы и снова взяла в руки медальон.       С осторожностью подняла тяжёлую серебряную крышку, изукрашенную переплетением невиданных растений, зверей и птиц.       Красиво.       Нутро его тоже было красивым, похожим на лоно драгоценной раковины, рождающей жемчуг где-то на дне далёких морей.       В одном из своих чудесных стихов принц Юлиан как раз писал о море, солёном ветре и пении прекрасной девы, которую ждёт его пылающее сердце.       Эльвира верила: это о ней.       Она снова перевела взгляд на раковину-медальон.       Он был сотворён не природой, но человеческими руками, однако яйцо, лежавшее в нём, и правда напоминало драгоценную жемчужину, гладкую, белую и блестящую, отличаясь разве что чуть неправильной — живой — формою.       Эльвира подумала: ожерелье, собранное из многих таких яиц, было бы неотличимо от жемчужного.       Она с осторожностью взяла яйцо, сжав его двумя пальцами.       Оно было небольшим, едва ли больше её ногтевой пластины, улучшенный инструментами доктора Эстетика.       Тёплым и полупрозрачным, будто запотевшим от чьего-то дыхания.       Эльвира поднесла яйцо к глазам.       Теперь она ясно видела существо, что жило в нём.       Существо это считалось гадким и противным, имело грубые имена «червь», «цестода», «паразит», но Эльвира подумала: оно прекрасно.       Тонкое, белое, невесомое, сотканное из одних лёгких изгибов, оно показалось ей наглядным воплощением её мечты.       Оно едва угадывалось сквозь полупрозрачную скорлупу, но уже жило, двигалось, дышало.       Извивалось всеми изгибами своего лёгкого тела.       Беззвучно стукалось ими о полупрозрачные стенки.       Пока оно не могло выбраться наружу, потому что древним своим инстинктом знало: ему сейчас не прогрызть оболочку самостоятельно, но, даже если это вдруг случится, воздух и холод всё равно убьют его.       Эльвира улыбнулась нерождённому существу.       Поднесла яйцо к губам.       Она знала: внутренние соки её тела размягчат скорлупу, вокруг существа станет темно, тепло и влажно, и тогда оно вылупится.       Оно будет расти, потому что вся еда Эльвиры, гадкая, вредная, ненавистная еда, станет теперь его едою.       Его и тех, кого оно породит, окрепнув.       Она же… наконец станет красивой.       Достойной принца Юлиана.       Она закрыла глаза, задыхаясь от огромной любви, переполнившей её.       Он был самым красивым юношей в королевстве и, наверное, на всей земле.       Самым умным и самым добрым.       Разве… разве дурной человек способен написать такие прекрасные стихи?       Сегодня она увидела его своими глазами, и он показался ей красивым, будто ангел, спустившийся с небес.       И он говорил с нею — о ней.       «Я не стану трахать такое страшилище», — сказал он своей свите.       И засмеялся.       О, как прекрасен и мелодичен был его смех!       Эльвире показалось: сейчас она умрёт от любви.       Она задышала часто-часто.       Она не злилась на него, ведь он сказал правду.       Он был не ангелом всё же, лишь человеком, и не мог потому видеть её души, одну только уродливую, гадкую, жирную оболочку.       Она не могла винить его.       Она почувствовала небывалую решимость.       Она станет достойной его.       Она изменится.       Из опостылевшей скорлупы вылупится новая она.       Настоящая она, высокая, яркая и большеглазая.       Лёгкая и невесомая, словно бабочка.       Она будет кружиться по бальному залу, едва касаясь пола, и принц Юлиан поведёт её в танце.       Потом же — перед всеми назовёт избранницей, невестой и женою.       Девой из его стихов.       Эльвира улыбнулась и распахнула глаза.       Слёз больше не было, ведь грядущее счастье высушило их чуткой ласковой рукою.       Зажмурившись, она проглотила жемчужину.