i’mma be your 1&only

Руи считает в руках посетителей фиолетовые стаканы с принтами карт таро — не их кафе — и на пятом решает, что это уже просто смешно. Он старается отдавать заказы с собой как можно скорее, играя в дурацкую игру с невидимым противником: не позволить ему заменить все их фирменные розовые бимбо-стаканчики на свои, а ещё лучше — изгнать все его и любоваться только своими в собственном, нахрен, кафе. Руи выбирал этот оттенок целый месяц не для того, чтобы их гости совершенно не ценили его кропотливый подход к творческой работе. Хару носится по залу, помогая, хотя вряд ли он думает об этом так же и не представляет в голове игровое поле с клетками, которые закрашиваются то в розовый, то в фиолетовый. Один Хён за кассой ведёт себя так, будто ничего не происходит. На игровом поле Руи поместил бы его в центр в виде синей клетки — может быть, как демиурга-наблюдателя, но скорее так, для прикола, чтобы получился бисексуальный флаг. На шестом таро-стаканчике ему кажется, что это уже неуважительно. В чём вообще их проблема? Руи, конечно, мил и доброжелателен со всеми гостями, но по его скромному объективному мнению совладельца, пиар-менеджера, арт-директора, декоратора-оформителя, СММщика, бариста, лица их кафе и просто человека, которому совершенно не плевать на своё заведение, это уже не лезет ни в какие ворота. Он очаровательно улыбается, делая и выдавая заказы, а потом, когда может опустить руки на стойку на пару минут, скрипит зубами и пытается взорвать чужеземные стаканчики силой мысли, неспособный сдержаться. На седьмом Руи почти готов залезть на стойку и крикнуть в сложенные рупором ладони, что с напитками из чужих заведений, особенно с тематикой таро, вход запрещён. Проблема в том, что у них нет такого правила, поэтому на восьмом он решительно говорит Хёну: — С этим нужно что-то делать. — С чем? — спрашивает он, не отрываясь от кассового аппарата. — Да ты не видишь, что ли? — Руи наклоняется к нему и перевозбуждённо шепчет: — Какого хрена все приходят к нам со стаканчиками из чужой кофейни? И даже людей, по-моему, стало меньше, чем обычно. У нас конкурент. Хён косится на одну из таких девушек за столиком, которая пришла с фиолетовым стаканчиком. Потом бросает взгляд на Руи — в своей манере, в которой часто смотрит на него, как будто он камера в сериале «Офис», — и хмыкает. — Таро — это хорошая стратегия, — оценивающе подмечает он то ли для себя, то ли для него. — А успешные пиар-стратегии разве не по твоей части? — Ах, — Руи выпрямляется, прижимая ладонь к груди. — Намекаешь на то, что это моя проблема? — Мы так поделили обязанности, ты никогда не жаловался, — напоминает Хён, пожимая плечами. — Я — скучная бюрократия, ты — творческая сторона, имидж, пиар и дурацкие предложения. Руи недовольно щёлкает языком. — Продавать кофе квирам бесплатно и повышать ценник в два раза для гетеро — это не дурацкое предложение. Это… — он разводит руками так широко и резко, что почти ударяет Хёна по лицу, но он спокойно уворачивается, идеально зная каждую траекторию взмахов его конечностей, — островок сейфспейса для людей, которых мы поддерживаем. Хён многозначительно поправляет очки. — Не твоего сейфспейса, очевидно. — Так, хватит, я тебя понял, опять вся работа на мне, — Руи хмурится, упирая руки в бока, а потом переводит глаза на зал, находит нужную фигурку и кричит: — Хару, зайка, подойди! Их милый крошечный официант, которого они приняли чуть меньше полугода назад, в лёгкой спешке заканчивает обслуживать гостей за столиком и вскидывает голову, как зверёк. Заметив подзывающего его рукой Руи, он доходит до стойки торопливыми, почти срывающимися на бег шагами с прижатым к себе блокнотом и спрашивает: — Что случилось? Руи, решая сразу перейти к делу, наклоняется к нему поближе и объясняет вполголоса, как до этого объяснял Хёну: — Какая-то гадалка оспаривает нашу монополию на самое популярное и модное кафе в округе. Нам нужно вернуть нашу славу и статус, понимаешь? — О, ты про стаканчики из «I’mma Be»? — ловя вопросительный взгляд Руи, Хару поясняет: — Которая… таро-кофейня? Руи прыскает. Немного, совсем немного нервно. — Чего? Как она называется? Что вообще это название должно значить? Хару пожимает плечами. — Так и что ты придумал? — Прежде чем ты ответишь, — влезает в их разговор Хён, до этого просто подслушивавший его, — подумай, не включает ли твой план убийство, кражу со взломом и налоговое мошенничество, за которое нас обоих посадят на десять лет. — Поэтому я и позвал сразу Хару, дурак! — Руи шипит на него, складывает на груди руки и обиженно отворачивается. — Я не тупой, я учусь на своих ошибках. Хару, бедный малыш, который и так не без сложностей привыкает к закидонам их дуэта до сих пор, ошарашенно округляет глаза. — Хару, краж со взломом не было и налогового мошенничества тоже, я клянусь, — успокаивающе заверяет его Хён, мирно поднимая руки. — Убийства тоже. И не будет, пока я жив и пока Руи не захочет со мной развестись и сбежать с тобой из страны. — Окей, — просто соглашается Хару, опускает глаза вниз и признаётся: — Я бы вас всё равно не сдал. Мне без вас никак и никуда, а домой обратно я не хочу. Руи издаёт ужасно жалобный хнык, перегибается прямо через стойку и обвивает Хару руками, прижимая его голову к себе. — Не-ет, мой малыш, моя крошка, не говори такое, а то я буду плакать. Я не буду никого убивать и мошенничать ради тебя, мы тебя не бросим, честно-честно-о-о. Несмотря на то, что мысль о том, чтобы съесть, загрызть, зачмокать и сжать Хару, как сквиш, обычно поражает мозг Руи на сто процентов при любом взаимодействии с ним, он внимательно слушает его и знает, почему он так говорит. Хару встречался на расстоянии с парнем-музыкантом из Кореи, потом, ничего не говоря семье, даже поступил сюда, чтобы жить с ним, улетел из Японии с огромным скандалом, а они взяли и расстались. Дома уже не ждали (и до сих пор не ждут), а здесь — куча порушенных планов и знакомое Руи эмигрантское одиночество. В конце концов, Хару решил остаться и как минимум доучиться, а потом, ища подработку, попал в «1&Only». Они с Хёном помогали ему чем могли все эти почти полгода, и эта близость насытила их так, что они стали ощущаться парой-тройкой лет. Так что… да. Для Руи очевидно, что пока для Хару нет людей здесь ближе, чем они. И его, кажется, всё более чем устраивает — они по большей части живут в своём маленьком кафе-мирочке на троих, никто не входит и не выходит, всё хорошо, стабильно, стабильно ситкомно, стабильно квирно и стабильно поехавше. Руи тоже совершенно не видит поводов жаловаться, если поймать одну с ним и Хёном волну. Не их проблема, что практически никто не чувствует так, как чувствуют они. — В общем, — всё же продолжает Руи, продолжая наглаживать голову Хару. — Наш план включает в себя шпионаж. — Эту статью я ещё не гуглил, подожди. Руи закатывает глаза и игнорирует эту реплику Хёна. — Всё очень просто: сначала нужно разузнать обстановку там, на вражеской территории. Всё, что может быть полезно. А оттуда уже посмотрим, как действовать дальше. — И всё же… почему сам не сходишь? — спрашивает Хён сущую глупость, будто не читает мысли Руи, но тот всё равно терпеливо объясняет: — Боюсь, что если на разведку пойду я, то всё сразу станет понятно, потому что я буду смотреть на бариста-гадалку так, будто пытаюсь сжечь его лазерами из глаз. А с Хару ничего не будет, он сущий одуванчик и милое летнее дитя, никто никогда не будет подозревать его в шпионаже. — И в налоговом мошенничестве? — глухо спрашивает Хару, сдавленный объятиями Руи. — Блин. А ведь правда… Теперь очередь Хёна закатывать глаза. — Руи, оставь ребёнка в покое. У Руи есть подозрение, что Хару тоже закатывает глаза, потому что это семейное и потому что ему, между прочим, девятнадцать, и он даже знает, что такое секс, контрацепция и налоги. Блин, современные дети очень продвинутые. Руи это радует. От Хару он всё же отстаёт, только в физическом плане и в плане нелегальных идей — а шпионаж за конкурентами это так, ерунда, часть его работы. И как хорошо, что Хару это понимает и не задаёт ненужных вопросов, даже если считает мозги Руи какими-то слегонца сдвинутыми набекрень. — Так мне… — уточняет он, будто заказ из пяти шотов эспрессо с замороженным чизкейком прямо из холодильника, теребя в руках блокнот, — посмотреть, что там внутри? Посмотреть меню и что-нибудь, что потенциально привлекает клиентов? Узнать что-нибудь про владельца? Сделать пробный заказ? Руи гордо кивает на всё. Во-от, вырастил же. Даже если Хён снова пялится на него, как в камеру в «Офисе», качает головой и молится, прекрасно зная, что Руи никогда ничего не остановит и нужно просто следить за тем, чтобы его не прибило последствиями насмерть. А потом уже можно начать их разгребать. Но это явно не сейчас — сейчас нужно просто дождаться вестей Хару из «I’mma Be», что бы это, чёрт возьми, ни значило и чего бы в конечном итоге ни стоила победа Руи.

•••

суперкрошки 1&Only

Вы: хару зайка тебя нет уже полчаса где же ты baby you are my AAANGEL: Всё в порядке:) скоро вернусь!! Вы: ЭТО ПИШЕШЬ ТЫ ИЛИ НЕ ТЫ ТЫ ЗАБРАЛ ЕГО ТЕЛЕФОН??? ТЫ ДЕРЖИШЬ ЕГО В КЛАДОВКЕ??? ВЕРНИ НАМ РЕБЁНКА ТАРОШНАЯ СВОЛОЧЬ ОН НИ В ЧЕМ НЕ ВИНОВЕН ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СРАЖАТЬСЯ ПРИХОДИ К НАМ А НЕ МУЧАЙ ЕГО МУДИЛА baby you are my AAANGEL: [отправлена фотография] Вы: а фух это ты. хорошо. КАКОЙ ТЫ ВСЁ-ТАКИ НЯШЕЧКА-ВКУСНЯШЕЧКА ЭХ<3333 я бы тотально не пережил твоей потери. baby you are my AAANGEL: Спасибо!!! Крч дайте мне минут десять и я всеее расскажу Вы: ЖДЁМ.

•••

Хару влетает к ним обратно в кафе в тот момент, когда Руи с Хёном устраивают негромкое караоке и очень увлечённо в два голоса поют «Abracadabra», неожиданно сияющий как три солнца в небе одновременно. Ещё и с долбаным фиолетовым стаканчиком в руке — у Руи скоро начнёт дёргаться глаз от этого оттенка и изображений карт таро. И просто карт таро. И фиолетового цвета в целом. Они с Хёном замирают и замолкают в ожидании, когда Хару подойдёт к ним и объяснит, что его так обрадовало. И чем больше он рассказывает, в тем более глубокий ужас погружается Руи. — Бариста-гадалку зовут Умути, — говорит Хару в полном восторге, оживлённо размахивая руками. — И он реально гадает. Он мне сказал, что я оставил позади что-то очень важное, но причинявшее мне боль, и я делаю всё правильно. Сейчас у меня непростой переходный период, но рядом есть те, кто мне помогают с этим справиться, поэтому я обязательно буду в порядке и определённо счастливее, чем раньше. Обалдеть, всё же так и есть! И он сам ужасно красивый и милый. Просто очаровательный, очень комфортный, уверенный, спокойный, дружелюбный и много шутит. Мне кажется, он может быть колким, как вы, но на мне он это не использовал. Сказал, что я тоже милый. Точнее, он вообще первый мне это сказал, когда мы начали болтать. И вайб у него такой… как будто привык заботиться о тех, кто помладше. И он делает правда вкусный кофе, и меню довольно креативное и разнообразное, и внутри там здорово, ну, не так много места, как у нас, но очень уютно и- мпф! Хён, подойдя к Хару сбоку, молча закрывает ему рот ладонью. Пока не случилось что-нибудь непоправимое. Пока не произошла массовая резня ножичком для десертов. Пока Руи не взлетел ракетой от злости, попутно взорвав всё вокруг с силой ядерной бомбы. Он даже не представляет, насколько страшно выглядит, если Хён решил, что лучше всего сделать вот так — просто, нахрен, заткнуть Хару одним движением. Его любимого малыша, который его предал. — Можешь забрать Хару при разводе, — цедит Руи после наступившей тишины, отмахиваясь и тактически отступая в сторону подсобки. Ему нужно пнуть какую-нибудь коробку, драматично упасть на диван и подумать, что он сделал не так в его воспитании. Не в ведении кофейного бизнеса же. — Очевидно, меня он ненавидит и продаст ради фиолетового стаканчика кофе с картой таро. — Хён… — слышит Руи тихое уже в спину, перед тем, как скрыться за дверью. Ничего, Хару там один не останется. Всё с ним по-нят-но. Надо было действительно идти самому изначально, чтобы не терять самое дорогое. Чёрт. Руи, как и планировал, пинает коробку, тихо ругаясь от боли, потом падает на диванчик и вздыхает. Скрежет зубов не прекращается — он уже его не контролирует. Щёки и уши всё ещё горят от гнева. Даже лоб, жар которого он чувствует прижатой к нему обратной стороной ладони. Нет, а всё-таки виноват гадалка-бариста. Хару здесь ни при чём, это нечестно, надо извиниться. Это его… подкупили дружеской болтовней, комплиментами и хорошим предсказанием. Твою ж мать, какой он хитрый прохвост — наверняка всем так заливает, вот все и фанатеют от него и его заведения. Руи, блять, уничтожит этого Умути и его поганую таро-кофейню с самым придурочным на свете названием и дешёвыми уловками для бóльших продаж. Он пока ещё не придумал, как именно, но ничего, идеи в его голове генерируются быстрее, чем Хён успевает дышать. Завтра Руи наведается в «I’mma Be» сам. И Умути сбережёт разве что Бог. Но на его ли он стороне, если тот обводит вокруг пальца его самых любимых ангелов, как Хару, а? Ага. Вот и Руи о том же. Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха. Он надеется, что Умути гадает себе и уже знает, что его предсказание на ближайшее время — «тебе пиздец».

•••

Руи созревает только под конец смены — Хён спокойно отпускает его около восьми, перед этим очень многозначительно посмотрев на него в ответ на «как думаешь, может, маску, очки и кепку надеть?» и сказав: «ага, газету с дырками для глаз не забудь». В общем, Руи идёт в «I’mma Be» без какой-либо маскировки (и это та-ак скучно, просто… просто он в своей обычной одежде, что это за шпионаж вообще? Хён такой зануда) и молится за три вещи: чтобы на его лице отключились субтитры, чтобы его не заперли в кладовке ради выкупа — Хён его не выкупит, а будет ждать, когда похититель начнёт умолять забрать Руи обратно, — и чтобы он не попал на смену какого-нибудь напарника Умути. (И ещё совсем немного за то, чтобы он не оказался действительно таким милым и красивым, как говорил Хару, — ему, ну, всегда немного стыдно быть сукой с милыми красивыми парнями, даже если они заслужили). И Руи, когда наконец входит, с порога, к сожалению не видит бейджик на форме бариста. Зато почти наяву видит, как на него уже мчится фура, потому что… — Добрый вечер. — Здравствуйте, — ровно здоровается Руи, не останавливая взгляд на Умути — твою мать, точно он — дольше, чем на несколько секунд. Он успевает ухватить им падающие на лоб кудрявые пряди двухцветных волос, светлые брови, очки на цепочке, вежливую улыбку, кажется, подкрашенные глаза, щёки, губы и… и ему пока более чем достаточно, ладно? А потом он смотрит на интерьер. И это долбаная ведьминская лавка. Без шуток. Он не знает, куда смотреть: на стены, обвешанные зеркалами, солнцами, лунами, созвездиями, ловцами снов, гирляндами, постерами, черепами животных и рамами с сухими цветами, картами и ещё какими-то винтажными картинками. Может, на окно, которое частично завешено шторой, и вдоль неё висит куча амулетов и бутылочек на цепочках и верёвочках. Или деревянные столики с мягкими стульями, на которых лежат подушки и пледы, похожие по цвету и текстуре на мох. Вероятно, на бесчисленные полки, тоже полные всякой ведьминской мелочи: живые растения, какие-то старые книги, пучки травы, свисающие с краёв обереги, истекающие воском свечи, кристаллы, гадальный шар, манекен руки и даже ведьминский котелочек. На маленькую инсталляцию в углу из карт таро, как будто разлетевшихся, как конфетти, и повисших в воздухе. На… на гребаный тканевый шатёр — насыщенно фиолетовый, увешанный какими-то искусственными лианами-ветками с листьями и бусинами, тяжёлый, прямо в углу, справа от стойки, и между ними дверь в подсобку. Судя по всему, там Умути и должен был нагадать себе пиздец в виде маленького симпатичного принцессевидного твинка, который по чистой несчастной случайности является владельцем соседнего кафе, не желающего терпеть такую наглую конкуренцию с переманиванием посетителей. Упс. В самой кофейне немного темнее, чем у них, но Умути, вероятно, решил, что тусклый свет больше подойдёт под тематику. Меню… меню ожидаемо сплошь из названий карт, это ничего не значит, потому что назвать можно как угодно и делать полную неперевариваемую хрень, но по крайней мере Руи видит и холодные, и горячие напитки, и не только кофе, и несколько видов издевательств над ним, и… парочку действительно необычных позиций. В принципе… Хару не неправ, пожалуй. Посетителей сейчас нет, всё чисто и аккуратно, Руи, к сожалению, даже в этом плане не к чему придраться. Итоговый вердикт? Вполне… неплохо. Ладно. Руи подходит ближе к стойке, всё ещё стараясь не смотреть на Умути слишком долго, но с каждым преодоленным сантиметром это становится сложнее. Ему странно думать о том, как может чувствоваться близость рядом с ним — что он увидит, что ощутит? В конце концов, Умути всё-таки остаётся где-то на периферии зрения, пока Руи усердно таращится на доску с меню. Очень усердно. — Мне… мятный фраппе, пожалуйста. — Хорошо, — просто отвечает бариста, нажимая на экранчик перед собой. Как гадалки и ведьмы продвинулись вперёд, невероятно. И даже чаевые в пенёчки, слепленные из глины, собирают. — Что-нибудь из выпечки? У нас скидка на неё после семи. Хорошо, и выпечку посмотрит — только бы не на Умути, который, кажется, наблюдает за Руи безо всякого стеснения. На витринах не обнаруживается ничего, что поразило бы его до глубины души, однако... за кое-что он всё-таки цепляется. Частично обычная для кофеен еда, частично тематическая, и она тоже на вид хорошенькая, идейно осмысленная, но без перегибов, как все вокруг. Здесь мило, нет чего-то кричащего и громко заявляющего, отчасти как у них с их флагами, символами, тематическими мероприятиями и даже внешним видом сотрудников — все, кому надо, прекрасно знают, что «1&Only» во многом кафе для квиров и квирных пар. Оно известно в определённых кругах, и там уже привыкли к тому, что идеи Руи могут быть смелыми, очень яркими и даже немного агрессивными. Ни один из работников не стесняется того, кто он есть. Ни один посетитель тоже не должен — и само «1&Only» не боится и не прячет свои особенности. Но, пожалуй, если бы Руи по натуре не был таким… темпераментным экспериментатором, а поспокойнее, как Умути, и создавал более общедоступное заведение, то он бы, вероятно, сделал что-то похожее (не без неудовольствия от ограничений, но сделал бы). Здесь было так легко переборщить и создать абсолютную безвкусицу. Но Умути — стоит отдать ему в этом должное — этого не сделал. Руи видит здесь руку человека, у которого есть творческая искра. Есть… умеренность. Привлекательная умеренность, вот. Он продолжает их невольно сравнивать и думает о том, что ему самому, в общем-то, всю жизнь очень нужны уравновешивающие и тормозящие его люди, которые направляют этот хаос в правильное русло. Рациональность и дальновидность делает из его идей бриллианты — вот это помогает оставаться Руи услышанным, увиденным, правильно воспринятым и попросту не одиноким, потому что… Он мог бы реализовывать свои амбиции один, быть гордым королем с вершины своей собственной горы и показывать людям сырое окровавленное мясо, а потом плакать и злиться, что никто не хочет это есть. Но вместо этого он выбрал (отчасти жизнь так повернулась, отчасти он принимал решения, пусть и не без сложностей) сотрудничество с теми, кто его понимает и может сделать его мысли идеально приготовленными, чтобы они сохраняли вкус, были доведены до ума, нравились другим и показывали Руи не как странного, дикого и сумасшедшего, а как креативного, смелого и эксцентричного человека. Так что… ему даже интересно, какой Умути в этом плане человек, если по кофейне Руи бы назвал его как одну из карт таро, развешанных на стенах, — умеренностью. Он отказывается от выпечки, расплачивается и решается хотя бы посмотреть Умути в спину, пока он готовит заказ. Хвостик, покачивающаяся от движений цепочка на очках, белая рубашка, фартук и… блин, обалденные, между прочим, ногти. Хорошей длины, которой удобно чесать голову и спину — Руи всегда это нравится. Его собственные сейчас отдыхают от тяжелого маникюра, но даже с ним никто не почешет кожу так хорошо, как другой милый красивый мальчик. И он останавливает себя ровно на этой мысли — всё, хватит, уже отдал Умути слишком много должного, хотя пришёл сюда не за этим. Другой вопрос в том, за чем именно. Вот Руи сейчас закажет кофе, выпьет и… И его взгляд очень удачно падает на другой ламинированный лист на стойке. Не с меню, а с расценками на расклады. Ага-а. Мог бы сразу догадаться о гадании как о возможности больше повзаимодействовать лично. В целях шпионажа, естественно. — А можно ещё попросить расклад, пожалуйста? Руи, конечно, собирается его уничтожить, но Умути всё ещё работник общепита, и вежливость — это база, тем более если он в каком-то смысле понимающий его коллега. — Конечно, — соглашается Умути, не отрываясь от заказа. В его голосе тоже есть в меру всего, чтобы казаться приятным человеком: спокойствие, терпение, учтивость и доброта. — Какой вам? — Не знаю, — Руи пожимает плечами, без особого внимания пробегаясь глазами по списку. — На будущее. Попроще. — Хорошо. Тогда закончу и сделаю расклад. Мне, может быть, называть вас по имени? Руи ставит локоть на стойку, подпирая подбородок рукой, как привык делать у себя. От разговора в нём просыпается какой-то лёгкий хищный интерес, хотя на Умути всё ещё тяжело смотреть. — Предпочитаю Руи. — Руи-щщи, значит… — понятливо бормочет он себе под нос. Или пробует, как звучит, если произносить самому. — Готово. Хотите сейчас пойти или выпить кофе? Руи принимает из его рук долбаный фиолетовый стакан с изображением карты — звезда, — секунду залипает на чужие ногти и соглашается сделать расклад сейчас. Умути, приняв ещё одну оплату, ожидаемо ведёт его к шатру — в нём запрятаны маленький столик и два стула, зазора между их спинками и тканью, огораживающей сеанс от остального мира, практически нет. К верхушке прикреплены яркие гирлянды в виде звёзд, и как только Умути закрывает шатёр, они оказываются единственным источником света. Господи, почему он решил, что это идеальное место для гадания, а не сосаний? Может, им тоже такое поставить? Хотя… у них есть фотобудка… — Вам интересен процесс? Нужно объяснять, что я делаю? — спрашивает Умути, снимая очки и доставая из фартука колоду карт. — Не особо, — отмахивается Руи, чувствуя, что чем более очаровательным кажется ему Умути, тем злее и беспомощнее он становится. Здесь очень сложно куда-то прятать взгляд и пытаться держать ситуацию под своим контролем. Он видит бариста слишком близко, и пусть в шатре слишком темно, чтобы разглядывать каждую пору, Руи всё равно сводит с ума такое маленькое расстояние между ними. В темноте. В закрытом пространстве. В котором слышно дыхание друг друга, если молчать, в котором так легко задеть друг друга руками, в котором свет от гирлянд делает лицо Умути ещё мягче, а в почерневшие глаза добавляет блеск. Всё равно что два кусочка ночного неба. Руи невольно облизывает губы и глотает фраппе, даже не разбирая, что там с его вкусом. — Хорошо. Тогда… просто смотрите? — вполголоса предлагает Умути с лёгким мягким хихиканьем. И Руи смотрит, боясь того, как сильно это завораживает. Он ловко, даже изящно тасует колоду, и Руи может разглядеть каждое движение его тонких длинных наманикюренных пальцев. Он чувствует себя как на шоу фокусника, устроенном для него лично: вроде всё видит, но всё равно в конечном итоге останется обведённым вокруг этого самого красивого пальца Умути. Хотя Руи не должен себе этого позволять. Он… он помнит, ладно? И не позволит очаровать себя так же, как бедного Хару. Умути, наконец, достаёт и выкладывает три карты. Он поднимает и переворачивает первую. Башня. Бьющие молнии, падающие люди, пожар. Какая-то она слишком тревожная. — Это… прошлое, Руи-щщи, — поясняет Умути. — Прошлое всегда прямо связано с настоящим и будущим, поэтому три карты. Ранее случилось что-то неожиданное, что кардинально изменило вашу жизнь. Что-то… разрушительное и трагичное, вероятно. И оно фундаментально повлияло на то, где вы оказались сейчас. Он осторожно поднимает на Руи глаза — и это внимательное, ненавязчивое ожидание. Руи прочищает горло. — Допустим. Конечно, он не будет говорить Умути, что есть кое-что, что подходит. Что он бывший гимнаст, который получил травму и больше не мог профессионально заниматься гимнастикой, а что делать дальше — понятия не имел. И что его, совершенно потерянного и опустошённого, вытащил из апатии Хён, с которым они подружились в университете, и предложил по окончании присоединиться к нему в открытии кафе. К чему Умути это знать? И он, к счастью, тоже прекрасно понимает концепцию границ, особенно с незнакомыми людьми, поэтому ничего с Руи не требует. Никаких слезливых рассказов, никакого «раз мы гадаем, поделись», никаких вопросов для самоудовлетворения о том, правы карты или нет, — ему достаточно считать, что да, было, вдаваться в подробности не буду. После этого Умути просто переворачивает следующую карту. Луна. — Это настоящее, — он тихо постукивает по ней отливающим серебром ногтем. — Сложная карта, которая… говорит о чем-то потаённом. Бессознательном, неосознанном, секретах. С этой картой ещё связывают опасность, тревогу, проявление неприятных эмоциональных моментов. Непредсказуемость, внезапные перемены, нежелание смотреть правде в глаза. Обман, коварство и неопределённость. Как ночью, когда сложно рассмотреть чёткие очертания вещей вокруг, и всё становится совсем другим, нежели днём, зыбким и запутанным. Непонятно, где правда, а где ложь, где явь и где мираж. Понимаете, какая у неё аура? Руи тихо задумчиво сопит. — Брожу в потёмках и рискую оступиться? — Верно, — соглашается Умути, и его голос уже почти что убаюкивающий. Они смотрят друг на друга не отрываясь, и Руи уже кажется, что ему будет сниться это лицо в интимной полутьме, руки, тасующие колоду, и шевелящиеся блестящие губы, предсказывающие его судьбу. — Или уже делаете сейчас. Бывает, что дело в других людях, которые представляют опасность, измену или ловушку, либо в том, что вы... сами вводите себя в заблуждение и не желаете выбираться из иллюзий. Так тоже может быть. Руи вопросительно вскидывает бровь. — Это карты, — поясняет Умути, мирно вскидывая руки. — Не обижайтесь на меня. — Ладно, — Руи вздыхает и опускает взгляд на стол. — Что там с последней? Звезда. Как у него на стакане. Умути улыбается. И это ему приснится тоже. — Хорошая карта. О воплощённых мечтах, надеждах и новых началах. Значит, что совсем скоро произойдут изменения к лучшему. Только нужно подождать. Может быть, закончатся трудности, исчезнут разногласия с кем-то, появится новое… — Умути запинается, — знакомство или даже любовь, воплотятся какие-то идеи и планы, на которые вы рассчитываете. Должно настать как бы… озарение. Откроется новый безмятежный путь, пусть и не сразу, понимаете? Честно говоря, Руи такой расклад… радует. Всегда приятно знать, что в конце концов всё будет хорошо. — Значит… я в любом случае выберусь из лунного мира? — Получается, что так, — Умути кивает и советует почти шёпотом, едва не уверяя Руи в своей искренности: — Только выбирайтесь осторожно. Чтобы не платить слишком большую цену. Внутренний голос и интуиция должны помочь. Правда, он выглядит так, будто готов сам протянуть ему руку и вывести оттуда. Но Руи, запутанный и сконфуженный, не торопится хвататься за неё. Просто… просто смотрит. И не может оторвать взгляд — от руки с длинными тонкими пальцами, которые умеют изящно тасовать карты с предсказаниями, от блеска на губах и в глазах, от мягкого рассеянного света в контурах фигуры. Призрак. Ангел. Звезда. — Ясно, — тихо бормочет Руи под нос. — Спасибо за сеанс. В голове щёлкает — звук заработавших шестерёнок вынуждает его плечи слегка дёрнуться, однако не успевает он подумать и пять секунд, как Умути неожиданно выдаёт: — Ко мне вчера заходил Хару, — Руи сосредотачивается на его лице и округляет глаза. — Вы из «1&Only», верно? — он молчит, но совершенно уверен в том, что по его реакции всё ясно. Его застали врасплох. Умути усмехается и не спешит раскрывать свой секрет, откуда он знает Руи. — Ну конечно. Такие лица, как у вас, так просто не забываются. Он недоверчиво прищуривается. И тоже почему-то не спешит спросить, какого хрена, вместо этого уточняя: — Какие? — Красивые, — просто говорит Умути на выдохе, и сердце Руи проваливается куда-то в желудок. Он отказывается осознавать, с каким благоговением это было произнесено и что это должно значить. — К чему ты… вы — господи, я предлагаю уже на ты, — клонишь про нашу кофейню? — выпытывает Руи, чувствуя не удовлетворение от того, что у него может получиться узнать что-нибудь полезное, а странную щекотку в животе, которая заставляет его волноваться. — Не знаю, — Умути пожимает плечами, и его голос, в отличие от Руи, вовсе не становится беспокойнее и громче. Наоборот — таким, каким доверяют сокровенные тайны или воспоминания, когда он добавляет: — Просто хотел сказать, что вы создали замечательное место для тех, кто нуждается в подобном сейфспейсе, хотя вам, наверное, часто это говорят, — нет, нет, боже, пусть он, нахрен, замолчит, это всё… какая-нибудь уловка, Руи понятия не имеет, зачем, но у него сейчас сердце сожмётся со всей силы и лопнет. Страшно. — Я к вам заходил несколько раз, с парнем, но потом мы разошлись, и я уже долгое время к вам не заглядывал. Простите. Тяжело переживал разрыв. Руи ненавидит себя за то, как чутко улавливает каждый оттенок тоски, ностальгии, борьбы с сожалениями и настоящей долбаной благодарности. С уважением, доброжелательностью, открытостью — со всем-всем, чего Руи к нему никогда не собирался испытывать. — Теперь у меня… своя кофейня, — Умути растягивает поблёскивающие губы в блуждающей улыбке, и эта пытка не заканчивается, потому что то, как легко, мягко и естественно он это делает, по ощущениям больше никогда не сотрётся из памяти Руи. — Помимо прочего, я подумал, что это было бы хорошее соседство, так что… я рад, что вы ко мне оба зашли. С вами ещё ведь кто-то работает? — Хён, — коротко выдавливает Руи, боясь, как бы из горла вместе со словами не вывалилось сходящее с ума сердце. — Он владелец? — Мы оба. — О, — Умути понятливо кивает и снова бьет его под дых так, что если бы Руи пил кофе, он бы обязательно им подавился и умер: — Вы вместе? — Нет-нет, мы просто лучшие друзья, хотя у нас много шуток про… — он вздыхает, переходя на бормотание, потому что начинает нести чушь, — брак и с кем останется Хару при разводе. Умути смеётся — не хихикает и не усмехается, как раньше, и Руи кажется, что если бы звёзды — настоящие, а не в виде гирлянд в шатре для гадания, — смеялись, то они бы делали это именно так. — Сколько ему лет? Он выглядит очень юным. — Девятнадцать. — О. Ого. Студент ещё даже. А вам? — По двадцать пять. — Я вам обоим хён, получается, — отчего-то довольно подмечает Умути, держа приподнятым уголок губ. Пальцы трогают и гладят объёмные детали маникюра на ногтях — интересно, привычка такая? — Если скажешь, что тебе сорок, я очень сильно удивлюсь, — выдаёт Руи, еле дыша и двигая языком. Но шутки ещё шутит, конечно. Без воды, еды и воздуха можно, а без прикола, язвительности и бреда от волнения никак. Особенно в одном флаконе. — Сколько дашь? — интересуется Умути как-то игриво, и Руи не видит разницы между этой его интонацией и толчком ногой в спину со скалы. Спрашивал бы такое Хён, он бы нафлиртил и напошлил так, что тот захотел бы схватить его губы в ладонь и скрепить степлером. Но случай с Умути диаметрально другой, и это заставляет Руи скучно, прямо и жалко сказать: — Не больше тридцати. — Двадцать шесть, — Умути прикрывает глаза, складывая ладони под подбородком. — Но по ощущениям уже скоро будет все семьдесят. — Почему? — тихо спрашивает Руи в ужасе от того, что ему искренне интересно. — Устал. Когда Умути говорит это вслух, на лице действительно вдруг становится заметен этот тоскливый заёб много, очень много и запарно работающего человека. И Руи задаёт ещё один вопрос, очевидно, чтобы пнуть свой труп напоследок: — Ты… работаешь один? Умути кивает и грустно хмыкает. — Пока… не могу нанять кого-то ещё в помощь. Попозже, может быть, — Руи даже думать не хочет о том, как можно тащить целую кофейню совершенно в одиночку. Он, нахрен, заплачет в три ручья, ладно? — Кстати, вы как-то делите обязанности? Или так, все друг у друга на подхвате? Руи, вдруг обнаружив, что сидит скрючившись в три погибели, выпрямляется и прокашливается. Во рту сухо. Он сдаётся. Он уже не знает, что со всем этим делать, и просто отвечает на вопросы. Разговаривает. — Хару — официант, Хён… на Хёне больше всего скучной работы, но ему нравится всё такое… монотонное, кропотливое и хорошо организованное. Но иногда он даёт мне советы, когда я попадаю в творческий тупик. На мне всё, что касается внешнего фасада, так скажем, плюс ивенты, пиар, соцсети, сотрудничество с компаниями, лекторами, художниками, с фондами… — С фондами? — удивлённо переспрашивает Умути. — Да, — Руи кивает. — Наши основные — который помогает ЛГБТ-подросткам в сложных ситуациях, центр ментального здоровья и женский шелтер, но если нужна срочная помощь каким-то ещё, кто к нам обращается, мы не отказываем. В общем, формально мы всё это поделили, но на деле оказывается так, что мы очень часто на подхвате, постоянно советуемся и много всего спрашиваем, так что… главное — сотрудничать друг с другом. Руи чудом прикусывает язык, чтобы не наболтать лишнего. Личного. — Вы изначально решили насчёт тематики? — аккуратно интересуется Умути, складывая перед собой руки. Это не такой уж и откровенный разговор, Руи может рассказать это любому посетителю, но почему-то у него есть ощущение, что этот диалог растворится за пределами шатра. Или… или не диалог? А приятное спокойствие? Умути хороший собеседник, это правда. Объективная. — Не совсем, честно говоря. Изначально у нас было кафе просто для парочек. А потом… а потом мы как-то вывесили флаги на месяц гордости в первый год своей работы и так и не сняли. А там уже само всё пошло-поехало. А давайте это, а давайте то… И мы стали расширяться и в образовательную, и в развлекательную, и в социальную сферы работы. Если хочется просто посидеть со своим партнёром и попить кофе — пожалуйста, если хочется прийти на лекцию, тематическую вечеринку или кинопросмотр — пожалуйста, если хочется быть в курсе всего, знакомиться с кем-то, ходить с нами на митинги, поддерживать нас и поддерживать всех, кого поддерживаем мы, — вообще замечательно. — Вы невероятные, вы в курсе? — Руи слегка передёргивает от оживления в голосе Умути. Он даже слышит, как у него перехватывает дыхание. Да почему он… да как… господи. — Я в восхищении. Надеюсь, что тоже смогу заняться чем-то таким. Хару или Хён бы с легкостью в ответ сказали, что к ним можно обратиться за помощью в организации. Может быть, даже предложили бы дружеское сотрудничество. Но Руи — Руи, который больше никогда не сможет спокойно спать после сегодняшнего, Руи, который переполнен пугающими противоречивыми чувствами, — лишь смущённо бормочет: — Спасибо. Какое-то время они молчат, и Руи молится, что Умути не слышит, как стучит его сердце и какой сильный удар оно пропускает, когда между его губ мелькает кончик языка. — Руи, я… заканчиваю через полчаса… Всё. Всё, он его выгоняет — и накатывающее осознание сваливается Руи на голову с весом наковальни. Он спохватывается и суетливо пытается собраться, но кроме стаканчика с кофе у него ничего на столе нет, так что он неловко ставит его к себе, проверяет, снова отодвигает в сторону… — О, эм, прости, мы засиделись, да. Я пойду. Умути слабо вскидывает руку. — О, я не… Не торопит, да-да, но Руи уже пора. Пора, пора, пора. Надо бежать домой и залезть в ванную со льдом, чтобы перестало так жарко лихорадить. Чтобы нервно ворочаться полночи, а потом утром позвонить Хёну и сказать: «дорогой, я увольняюсь и уезжаю жить в лес, лишь бы больше никогда не видеть вывеску «I’mma Be», всё, да, давай, пока, целую, люблю, береги Хару». В зале, где-то за пределами шатра — оказывается, мир там существует, мир там всё это время спокойно жил без них двоих, — звенит колокольчик. Кто-то пришёл. Руи встаёт, насколько это позволяет шатёр, и вылезает на свет. Резко, и Умути предупреждает его поберечь глаза слишком поздно. Он жмурится и слышит тихий смех за спиной, а потом отдаляющиеся от него шаги. Умути действительно уже оказывается за стойкой и здоровается с посетителем, когда Руи открывает глаза. Хороший момент, чтобы позорно сбежать, правда? Он пятится к выходу и уже у двери для приличия машет Умути на прощание. Тот, хоть и занят, вдруг останавливается на несколько секунд и о чём-то думает, но в конце концов тоже просто салютует ему рукой. Руи кажется, что он улавливает на его лице какое-то сожаление. Он надеется, что это неправда. На крыльце Руи долго и глубоко дышит ночным воздухом — до тех пор, пока мужчина-посетитель не выходит из кофейни. Он уже собирается уйти тоже, но взгляд вдруг цепляется за вывеску. С названием, которое он до сих пор не понимает. Руи бы по-хорошему всё равно не возвращаться ради этого, но ноги уже поднимают его по ступенькам, подгоняемые снова растревоженным сердцем. Он просто заглядывает, не заходя, и спрашивает: — Можно ещё последний вопрос? Что означает название кофейни? Умути за стойкой поворачивается к нему, и его лицо светлеет. Будто рад, что Руи вернулся, но не сразу понял вопрос. И когда он осознаёт его и отвечает, его улыбка становится грустной. — О, это… забавно, на самом деле, — Умути не смотрит на Руи, протирая стойку, и тот даже не ожидает, что случайно заденет за живое. — Это название одной из моих песен, которые я писал, когда хотел быть музыкантом. Выбрал немного наугад, но потом подумал, что пусть останется так. Такой как бы… взгляд в будущее, в плане гадания, но мне нравится, что в этом названии нет ничего про судьбу или вселенную. Есть «я», которое определяет жизнь в первую очередь, хотя сама песня не об этом. Глуповато, знаю, но для меня это… имеет значение. Удивлённому Руи хочется спросить: почему он не стал музыкантом? Что случилось? Каким музыкантом он хотел быть? Почему решил перейти в совершенно другую отрасль? Какие… песни у него есть? Можно ли ещё послушать или Умути уже никому их не показывает? Но Руи не спрашивает. Потому что они не друзья, они даже не знакомые. Они конкуренты из разных заведений, пусть даже Умути совсем так не считает. Пусть и Руи теперь совершенно не знает, что ему считать. А потому снова скомканно уходит, поджав хвост. И губы. С сочувствием — он не имеет права выпытывать у него что-то, но… но по-человечески сочувствует, если это до сих пор грызёт Умути. — Ясно, — говорит он тихо. — Спасибо. Доброй ночи. Руи едва различает, что Умути отвечает ему. Ему хочется думать, что это тоже прощание без продолжения, а не приглашение прийти снова. Оказывается, Руи ещё можно было добить — и слова о музыке сделали это абсолютно безжалостно, без промедлений и окончательно. Он не помнит, как бредёт в темноте до дома, съежившись и спрятав руки в карманы, — он оставляет это на механическую память тела, потому что голове кажется, что всё вокруг неясное, смутное, запутанное, незнакомое и вообще… не то и не так. И Руи понятия не имеет, как ему отсюда выбраться. Потому что протянутая рука с длинными тонкими пальцами, принадлежащая фигуре, которая рассеивает собой тьму, как звезда, осталась позади.

•••

— Хён, скажи честно, я плохой человек? Нет, не смотри на время, просто скажи мне. Хён в трубке сонно вздыхает и терпеливо проговаривает: — Нет, Руи, ты хороший человек. Просто немного темпераментная сука и иногда не видишь дальше собственного носа. А ещё любишь звонить в, — он всё-таки смотрит на время, зевая, — три ночи. — А, ну, это не так страшно. Слава богу, — Руи выдыхает с облегчением. — Спасибо. Добрых снов. Можешь спать спокойно, потому что твой друг не последняя сволочь. — Стой! Почему ты не спишь вообще? В трубке ненадолго повисает молчание. Руи тихо и жалобно отвечает, кусая ноготь: — Про Умути думаю. — Про бариста-гадалку? Как всё прошло? Как всё прошло, как всё прошло… Обалденно. Отлично. Просто супер. Руи, подавляя желание осесть прямо на пол кухни, все же плюхается на рядом стоящий стул. Он низко наклоняется, расставив ноги, закрывает пол-лица рукой и долго-долго бормочет, иногда сбиваясь на отчаянные смешки: — Он такой добрый, милый и внимательный, Хён, это просто невыносимо. Он красивый, у него классный маникюр и очки на цепочке, он сделал мне кофе и гадал на таро в долбаном крошечном шатре, где даже хрен вытянешь руку, не наткнувшись на его лицо. Он сказал, что сейчас я брожу в каких-то потёмках и рискую совершить большую ошибку, но карта будущего сказала, что я выйду, всё пойму и всё будет хорошо. Дай бог, знаешь? Потому что я ворочаюсь без сна третий час, я в ужасе от того, что чувствовал, пока был с ним. Мы поговорили про наши кафе, не то чтобы очень по-дружески, потому что я не расслаблялся, и он сказал, что восхищается нами, что мы замечательные, что у меня красивое лицо, которое он запомнил, когда по давности заходил к нам, что он хотел бы… — Он сказал что? — Что хотел бы тоже заниматься… не знаю, благотворительностью, образованием, ивентами, наверное? — Нет. До этого. — Красивое лицо? — Руи трёт его, и оно кажется наощупь таким смущающе странным из-за чужих слов. — Это что-то значит? Хён вдруг смеётся, даже хохочет. Так легко и звонко, будто понял что-то важное. Что смешного? Пусть Руи расскажет, вместе посмеются. — Флирт, глупый. А нет, лучше бы не рассказывал. — Брось, — Руи вскакивает со стула, чтобы занять себя хоть чем-то. Надо поесть, он пришёл на кухню позвонить Хёну и поесть… — Он просто… пытается меня околдовать, чтобы выйти за меня замуж и отобрать наше кафе. Руи прямо-таки видит, как Хён по ту сторону закатывает глаза. — Определённо, Ру. — В общем, — решает он, вытаскивая из шкафчика кастрюлю и с силой пихая ногой не до конца закрывшуюся дверцу. — Я больше к нему не приду. Я им не очаруюсь, у него ничего не получится. Я, эм, придумаю нам отличные ивенты, и все снова будут ходить к нам. Вот так. — Уйдёшь с головой в работу, лишь бы не думать о красивом милом парне, который с тобой флиртует? Вылезай из своих потёмок, Руи, пока не поздно. Ты сам себе создал проблему, ты упрямишься, и тебе совестно. Но вы же понравились друг другу. Я знаю, что для тебя всё только усложняется этим, однако на самом деле всё просто. Подумай об этом, ладно? Какая же Хён честная прямолинейная сволочь. Как же часто он бывает, к сожалению, во всём прав и читает постмодернистский Руи-роман как букварь. Он вздыхает, замирая и начиная закипать. Лапшу можно будет сварить на себе. — Нахрена ты вообще звонил мне, Хён? — Но ты позвонил первым… — Ой, всё, спокойной ночи. Руи сбрасывает трубку и с гневным смущением пялится на свои розовые обои с цветами и бантиками ещё несколько секунд. Потом прижимает телефон к груди, запрокидывает голову и стонет со вселенским страданием и отчаянием, как раненый олень. Как невыносимо тяжело быть собой, тем более когда тебе, возможно, нравится мальчик, господи боже. Он врагу не пожелает стать жертвой его дурацкой влюблённости и своеобразного проявления соответствующих чувств. Руи это ненавидит и пошло оно вообще всё нахрен. Вот так. Надо взять вторую пачку лапши. Может быть, вдобавок открыть вино. Да, определённо.

•••

Руи действительно забивает. Ну… точнее, он попросту не оставляет себе времени думать об Умути. Он больше не приходит в «I’mma Be», он ни с кем не говорит о нём, он работает семь через ноль всю неделю, вызывается помогать Хёну, подстраховывает Хару в его выходные на посту официанта и брейнштормит что-нибудь новое и интересное для кафе. Да, уходит с головой в работу, лишь бы не думать о красивом милом парне, который с ним флиртует. Как и сказал Хён. Как и сказал, блять, Хён. Он к Руи больше не пристаёт и тем более не обижается за упрямство — слишком хорошо его знает. Знает, что ему достаточно просто подкинуть мысль, как семечко, — а там она уже сама прорастёт и захватит весь мозг Руи, пока он не устанет бороться с самим собой. Либо… Либо пока не произойдёт что-то, что моментально переведёт маленькую семечку в категорию долбаного хищного паразита, который совершенно не оставит ему шансов на приемлемую жизнь. Проходит чуть больше недели с тех пор, как Руи в первый и последний раз заходил в «I’mma Be». Сам Умути за всё время буквально один раз тревожит его покой через Хару, который однажды приносит из его кофейни вопрос о том, зайдёт ли Руи как-нибудь к нему ещё раз. Скрепя сердце он отказывается. В следующий раз Хару приносит ему реакцию Умути: грустное лицо и молчаливое принятие — а сам потом спрашивает, не стыдно ли хёну отказывать самому милому и доброму человеку на свете, который его всегда ждёт у себя. Стыдно. Стыдно, конечно. Руи постоянно краем сознания чувствует, как что-то ускользает от него, как песок через пальцы, а после этого случая сдерживать мысли об Умути становится ещё сложнее. Хару случайно стреляет ему в башку снова, когда скидывает несколько его так и не опубликованных песен, и они оказываются хороши до неприличия. Хён спрашивает, почему у Умути не вышло, и Руи получает сверху ещё десять ножевых: череда неудач и очень ранний уход матери так сильно подкосили его, что единственное моральное утешение он нашёл в исполнении её мечты вместо своей. Руи ощущает себя потрясённым до глубины души и всё более и более… заблуждающимся. Ошибающимся не в том, что он делает, а в том, чего он не делает. Во второй и фатальный раз опять оказывается виноват Хару. Точнее, его мигрень. Ещё точнее то, что у него не оказывается в сумке специальных обезболивающих, у Руи и Хёна только те, которые ему не подходят, а в аптечке… тоже ничего не находится. Господи, невероятно. Не могут найти ребёнку таблетку. — Какого хрена у нас нет этих таблеток? Я думал, ты следишь за таким! — Руи, — Хён вздыхает, разглядывая инструкцию от какого-то лекарства через очки. Потом убирает его обратно — не то. — У нас не аптека. В этой коробке просто самая первая базовая помощь, понимаешь? — А, и таблетки от мигрени туда не входят? — Нам никогда не требовались таблетки от ебаной мигрени, — огрызается Хён, убирая аптечку обратно в шкафчик подсобки. Руи в это время гладит свернувшегося в калачик на диванчике Хару, которого уже начинает потряхивать. Бедняжка. Надо что-то делать. Надо срочно что-то делать. Ему становится хуже прямо сейчас. — О, отлично, мы в курсе, что у Хару бывают мигрени и не обзавелись таблетками от мигрени, — язвит Руи, чмокая Хару в лоб и поднимаясь с места. — Руи, свинти лучше куда-нибудь в аптеку, — раздражительно просит Хён, и Руи только потом оценит этот жест. — Надоел. Ему и так плохо, а ты ещё хуже делаешь. — Замечательно, — фыркает Руи, вскидывая руки, и шагает в сторону двери. — Пойду искать таблетки, надеюсь, что без них ты, конечно, сделаешь ему лучше. Хён молчит, но смотрит достаточно выразительно, чтобы Руи сдался, лишь рыкнув напоследок, и вышел. На улице он немного теряется, потому что до ближайшей аптеки идти минут пятнадцать. Бежать? Вернуться в зал и спросить у кого-нибудь из посетителей? Там сейчас не так много людей, но вдруг… Взгляд Руи, пока он всё равно торопливо направляется в сторону аптеки, лишь бы делать что-нибудь, цепляется за угол здания, в котором находится «I’mma Be». Он замирает. А может… Почему-то Умути выглядит как человек, у которого есть волшебные таблетки от всего на свете. Руи всё время тянуло туда — и он, наконец, поддаётся, хотя сейчас больше думает о Хару и о счастливой случайности. Или не думает — соглашается быть ведомым интуицией и подсознанием. Руи сворачивает в «I’mma Be» и влетает в зал без особых промедлений. — Хён, — это странно звучит из его уст, потому что по большей части это к нему так обращаются, но чёрт бы с ним. Вообще на всё начхать, пока где-то там плохо его малышу. — Привет. У тебя нет таблеток от мигрени? Хару… — пытается объяснить он, сбито дыша от быстрой ходьбы и беспокойства, — там Хару… Умути даже не успевает поздороваться и обрадоваться Руи. Стоит ему услышать вопрос и добавление про Хару, как его лицо тоже приобретает взволнованный вид — он больше ничего не спрашивает, только достаёт из-за стойки свою сумку и торопливо копошится в ней. В конце концов, он достаёт коробочку таблеток и показывает Руи. — Может, такие подойдут? Глаза Руи округляются от восторга — да, кажется, Хару их называл. — Да, отлично, могу взять? — Нет, просто показываю их тебе, — вдруг язвит Умути, и Руи как будто открывает его новую сторону. Интересно, реакция на всплеск стресса или что-то ещё? — Бери, конечно. Только можно я с тобой? — Зачем? — удивлённо спрашивает Руи, хмурясь и крутя волшебные таблетки в руках. — Я волнуюсь, — тихо, но решительно объясняет Умути. — Он мой друг. Твою мать. Ладно. Ладно, чёрт с ним, чёрт с ним, чёрт с ним, Руи потом с этим разберётся. Он кивает, Умути ставит предупреждающую табличку о техническом перерыве, и они вдвоём возвращаются в «1&Only». Хёну приходится вернуться на рабочее место, и он встречает их уже за стойкой — Руи на ходу показывает ему всего лишь язык, а тот ему целый средний палец, скотина, Умути же просто приветственно качает головой, тоже не останавливаясь. А потом они скрываются за дверью подсобки. Хару ожидаемо дремлет на диванчике в той же съежившейся позе. На спинке лежит откопанный Хёном плед, видимо, не пригодившийся, но оставленный на всякий случай, свет исходит только от настольной лампы, чтобы не бил по глазам. Руи уверен, что их детку проверяли, пока его не было. — Хару, зайка, мы вернулись, — успокаивающе сообщает он и хватает со столика воду, пока Умути присаживается на самый край дивана и проводит рукой Хару по лбу. Наверное, Руи бы не удивился, если бы у него от этого сразу всё прошло. — Умути-хён, ты тоже здесь? — удостоверившись, он слабо улыбается и снова прикрывает глаза. Руи тревожит его ещё немного, чтобы дать лекарство, а потом садится рядом на пол, и они с Умути гладят Хару уже в две руки. Руи старается не следить за каждым движением чужой. Умути выглядит совершенно так же, за неделю в нём ничего кардинально не поменялось. Но Руи понимает, что скучал так, будто встречал его далеко не один раз и не видел его несколько лет. — Хару, есть что-нибудь, что ещё может помочь? — М-м… Иногда лежать головой вниз, — едва разборчиво бормочет Хару. — Массаж. Подержать голову под холодной водой. Балансировать ложку на лбу. Руи невольно переглядывается с Умути. Ничто так не объединяет, как ваш страдающий от мигрени любимый крошка, правда? — Так… массаж, может быть? — предлагает Руи. — Можешь… ненадолго лечь по-другому, чтобы голова была немного внизу? Хару угукает, и им приходится поменять расположение всей конструкции. Теперь Хару лежит, закинув ноги на спинку, Руи сидит прямо у его головы, запустив пальцы в волосы, Умути снова устраивается рядом на диванчике. Руи замечает, как Хару находит его ладонь, переплетает и сжимает. Сердце знакомо ударяется о рёбра с особой силой. Они друзья. Умути спас важнейшего для Руи человека — и своего друга, к которому тоже хочет проявлять любовь и заботу. Какое-то время они сидят в тишине. Один раз заглядывает Хён, чтобы проверить, как дела, и, видимо, только увидев, что всё в полном порядке, решает не мешать и уходит обратно держать оборону за троих. Хару, конечно, в любом случае нужно будет отправить домой, как придёт в себя. А Руи… Руи, в чью голову беспрепятственно хлынул поток мыслей об Умути, решает, что обязан зайти к нему после смены. Хотя бы поблагодарить. В идеале — поговорить. Он больше не сможет его избегать. Не теперь, когда слышал его музыку, увидел его снова и всё так же поражён его красотой, изяществом, спокойствием и добротой, как в первый раз. Тем более когда случайно сталкивается с ним взглядами и краснеет от стыда, отворачиваясь. Умути выглядит так, будто хочет спросить что-то, но так и не решается — и каждый раз это отпечатывается на его лице очень больно бьющей под дых тоской. Он не говорит «я тебя ждал». Наверное потому, что они едва знакомы, и он вроде как не имеет право что-то предъявлять. Умути слишком хорош для этого. Руи слишком убит им и тем, как отчётливо считывает его настроение, чтобы выдавить из себя хоть что-то, что прозвучит как ответственность. Руи… Руи объяснится перед ним. Честно. Просто немного позже — как раз придумает, что сказать и как сделать так, чтобы Умути не испытал к нему отвращения за те мысли, что были у Руи о нём изначально, и за его поведение. Хотя… хотя, наверное, имеет право. Пусть это будет разрушительно по его собственной глупости и упрямству. Но хотя бы честно. — Эм… — Руи прочищает горло после долгого молчания и говорит, не поднимая головы: — Я думаю, мы справимся сами. Ты можешь вернуться к себе. Спасибо. — Хорошо, — соглашается Умути, выдыхая. Кажется, не злится. — Пусть Хару мне потом напишет, как он, ладно? — Окей, — или злится, потому что встаёт и уходит как-то недостаточно по-доброму (Руи чувствует такие вещи, ладно?), поэтому он торопливо решается добавить: — Х-хорошей тебе смены. Хён. Умути замирает у двери. — Спасибо, — он слышит в его голосе ласковую улыбку, и с плеч съезжает часть горы. — И тебе, Руи. Когда Умути уходит, Хару уже давно спит, но Руи ещё какое-то время бездумно гладит его по волосам. И… и он опять скучает по присутствию Умути рядом, честно говоря. По тому, как с ним мир вокруг становится сделанным из чего-то исключительно мягкого, светлого, тёплого и хорошо знакомого. У Руи, несмотря на всю придурь, есть совесть. У Руи есть большое чувствительное сердце, способное на самую преданную и сильную любовь. У Руи есть разрастающаяся влюблённость к человеку, который определённо заслуживает честности и правильного отношения к себе. И как хорошо, что это в нём всё же побеждает.

•••

Вечером Руи, в отличие от себя днём, мнётся перед дверью в «I’mma Be» несколько минут. Он ещё раз мысленно пробегается по основным пунктам своей речи и думает о том, стоит ли ему зайти или подождать Умути снаружи? Но его внимание вдруг привлекает табличка на двери. Она всё ещё повёрнута на «открыто», хотя его смена закончилась пятнадцать минут назад. Забыл поменять или..? Руи, снова доверяя своей интуиции, осторожно приоткрывает дверь. Колокольчик тихо звенит. Но это не заставляет Умути проснуться. Руи с порога замечает двухцветную макушку головы, лежащую прямо на стойке. Он замирает, ожидая, что Умути, может, просто дал себе пять минут передышки после смены, но ничего не происходит. Он вправду спит. И Руи почти сбивает с ног осознание, что он попросту выключился от усталости. Что Умути до сих пор работает один. Тащит на себе всю кофейню один, совмещает в себе те роли, которые разбиты между Хёном, Руи и Хару, и даже не жалуется — один раз упомянуть в пределах шатра не считается. Руи знает, что такое действительно ныть — и это совсем не про Умути. Осознание, что Умути, если смотреть дальше собственного носа, и в самом деле невероятный, удивительный человек, заставляет его тяжело, шумно, протяжно выдохнуть. А потом задохнуться — от восторга. Ещё выдох — сочувствие. Вдох — удивление. И бесконечно, безумно сильно щемящее сердце вдобавок. Умути всё делает сам. Ему не нужен Хён, который всеми возможными средствами заставит бурную реку вернуться в свои берега и течь туда, где всем будет лучше всего. Ему не нужен Хару, который смягчит непроходимые горы и сделает из них цветущие зелёные холмы. Он выкопает из своей головы бриллианты сам — и сам их отполирует, и сам сделает драгоценностью, и сам покажет всем в лучшем виде. Но это не значит, что ему никто не нужен. Руи кажется, что… что ему необходимы те, кто просто позаботятся о нём и дадут передохнуть от непрекращающейся работы в одиночку. Хорошие друзья. Он так сильно хочет знать об Умути больше. О его интересах, талантах, любимых цветах и вкусах еды, музыке, язвительной стороне, доме, привычках, мыслях в течение дня. Что он вообще любит и какие способы заботы и поддержки ему нравятся. Умути хочется знать как человека, к которому Руи тянет с непреодолимой силой. Как того, с кем связь могла бы быть такой простой, очевидной и лёгкой, потому что в Умути так легко влюбиться, потому что он тоже выбрал Руи, потому что они увидели друг в друге что-то особенное вдвоём, — правда, если бы он не был таким придурком. Так что… так что он не уверен, что ему позволят узнать обо всём, что он хочет. Возможно, это будет одна из самых больших трагедий в его жизни, но он ни секунды не думает о том, чтобы промолчать и сделать вид, что между ними всё в полном порядке. По крайней мере… он будет знать, что не всё сделал неправильно для него. По крайней мере, Руи будет честен — с ними обоими. — Хён, — осторожно зовёт он, всё же подойдя к стойке. — Хён, вставай. Не получив в ответ никакой реакции, Руи слегка дёргает Умути за плечо, и он наконец резко вскидывает голову. — О… о боже, привет, — он осоловело моргает, глядя на Руи. — Сколько сейчас? — Пятнадцать минут десятого. — Не так много проспал, значит. Слава богу, — очевидно, говорит себе Умути, а потом улыбается — уже Руи. — Спасибо, а то я бы здесь, может, и до утра пробыл. Ты… ты что-то хотел? Господи, только бы не выдать, что он уже ничего не хочет, кроме Умути. — Эм… поблагодарить ещё раз, — бормочет он с очень мало свойственными для себя стыдом и неловкостью, которые просыпаются только рядом с ним. — И… и поговорить немного. Умути выпрямляется. Всё ещё моргает, но уже не сонно, а больше удивлённо. Однако ничего не уточняет, лишь говорит: — Дай мне немного времени, я быстро приведу всё в порядок. И мы поговорим, ладно? Руи кивает и по приглашению Умути присаживается за столик. Все минут семь он бесцельно рассматривает свои руки и ногти, понятия не имея, чем себя занять, — он слишком взволнован, чтобы сосредоточиться на какой-то более продуктивной вещи, тем более что его накопленные силы совсем не предназначены для растраты на что-то ещё, кроме разговора с Умути, честно говоря. Так что он играется с собственными руками так долго, как только может, — и всё-таки выдерживает до конца. Умути появляется перед ним в красивом, идеально сидящем на нём тренче, в обалденных чёрных сапогах на каблуке и со своей элегантной сумкой в руках — и наконец зовёт Руи на улицу. Он, конечно же, поначалу сконфуженно молчит, как дурак. Умути это принимает с лёгкостью: они договариваются пройтись в одну сторону, до перекрёстка, на котором свернут в разные стороны по домам. И всё идёт относительно нормально, кроме того, что Руи, возможно, собирается прямо сейчас разрушить себе жизнь по собственной глупости, — до тех пор, пока Умути вдруг не говорит с озадаченностью: — Руи, у тебя такие холодные руки. — Вечер же, — коротко объясняет Руи, шмыгая носом и не добавляя к очевидным для него причинам волнение. — У меня нет с собой перчаток, но я мог бы… Хочешь подержу? У меня обычно тёплые. Руи округляет глаза — и кто он, черт возьми такой, чтобы отказаться от такого сейчас? Правильно — он самый слабый солдат Бога и позволяет Умути взять себя за руку, на что тот очаровательно, радостно улыбается, чуть ли не до глаз-полумесяцев. Руи позорно горит. И это, к сожалению, никак не спрятать. Он смотрит на то, как чужие руки, по которым он тоже скучал, ведут его вперёд. Действительно тёплые, действительно мягкие, пальцы всё такие же длинные и тонкие, всё так же тасуют колоду карт каждый день — тосковал ли Умути по Руи в эти однообразные рабочие будни так же сумасшедше, как он по нему? — Я очень рад тебя видеть, — вдруг тихо говорит Умути, отвечая на его вопрос, который он даже не задавал вслух. — Думал, что… ты вообще больше не придешь. Никогда. Руи выдыхает. О, блять. Даже если бы он совершенно не понял ни слова, он бы всё равно услышал по голосу, что по нему действительно скучали абсолютно так же. Если не… не хуже. Господи. Идиота кусок. — Мне жаль. И это, наверное, звучит совсем ужасно грустно, потому что губы Умути снова растягиваются в лёгкой поддерживающей улыбке. — Хм? Да ладно. Я понимаю. И интонация такая, будто это всё ничего не значит. Ничего страшного. Но это совсем не так. И от его слов Руи наоборот становится тревожнее. — Что понимаешь? Умути даже тихо смеётся, явно пытаясь сгладить углы… чего-то, чего Руи в упор не понимает. — Я держу тебя за руку без подтекста, честное слово. Просто грею. — Хён, про что ты? — Ну… — Умути смотрит прямо перед собой, и его улыбка, наверное, меркнет непроизвольно. Всё же тяжело скрывать, когда что-то огорчает и ранит тебя так сильно. — Ты мне понравился, я тебе — нет. Всё просто. Но я всё ещё надеялся, что мы сможем быть друзьями. Поэтому ждал тебя. А ты не пришёл. Не потому, что был занят. Ты просто сказал «нет». На всё, что хотелось предложить. Руи задыхается от осознания, как это выглядело для Умути. — О. О, блин, твою мать, — выругивается он бормотанием, понимая, что нужно срочно спасать ситуацию. — Я не… Так. Всё не совсем так. — Не так? — настороженно уточняет Умути. И… и вот оно, да? Они уже постепенно замедлялись, а теперь и вовсе останавливаются. Сначала Руи, потом Умути, совсем рядом, но чуть впереди. Руи открывает рот и только тогда вспоминает, что всё ещё держит его за руку. Наверное… наверное, будет глупо продолжать, пока он будет объясняться, верно? Руи несколько секунд наслаждается ощущением тепла и веса, а после его рука всё же нехотя выскальзывает из чужой. Он вздыхает и наконец говорит, чувствуя, как все заготовленные слова с каждой секундой всё больше и больше вылетают из головы: — Всё очень… глупо получилось, знаешь? Все начали приходить к нам с твоими стаканчиками, и я так разозлился, что твоя кофейня, видимо, нравится другим настолько сильно, что они считают это нормальным. Нет, типа, у нас нет такого правила, что нельзя, но людей было достаточно, чтобы я счёл тебя как угрозу не только для кафе, но и моей личной гордости, понимаешь? Ты её задел. И я воспринял тебя как конкурента, думал о тебе плохо, как уничтожу тебя и как ты вообще посмел здесь появиться и красть наших посетителей. Представлял, как ты всем умеешь просто красиво заливать и очаровывать людей какими-нибудь нечестными, неискренними путями, был в ярости от того, что тебе удалось привлечь на свою сторону Хару, которого я изначально посылал пошпионить за тобой. В конце концов, я пошёл к тебе сам. Я всё ждал какого-нибудь подвоха, но его не было и не было, и меня это злило, потому что я ненавижу, когда меня обманывает мое первое впечатление, даже если оно… в основном надуманное. И меня ещё и путало то, что я почувствовал, как не просто что-то рушится в отношении представлений о тебе, но и появляется что-то радикально новое и неожиданное, — Руи облизывает губы и наконец признаётся прямо, с придыханием: — Господь бог, Умути, ты такой красивый. Оказывается, я запомнил столько твоих черт, потому что… потому что ты просто какое-то безумие. Я без ума от твоего лица, рук, фигуры, волос, манер, стиля, как ты держишь себя, как ходишь, как смотришь, как улыбаешься, как смеёшься. Но ты не только красивый. С тобой так приятно разговаривать, ты очень милый и добрый, ты друг Хару, который волнуется за него и тоже хочет заботиться. Ты бы знал, как для меня это важно. У тебя отличная энергетика ответственного старшего. Ты сильный и трудолюбивый, и я чувствую в тебе самодостаточного творческого человека. Ты в одиночку держишь кофейню. Ты же… работаешь без выходных, я уверен, что у тебя попросту нет личной жизни из-за этого. Ты прекрасный музыкант, и я уверен, что бывших музыкантов не бывает. Меня поразило всё, что я услышал и почувствовал в тебе. Отозвалось так сильно, что я тосковал по тебе всю неделю, даже если упорно пытался избежать этого и зарывался в работу. Я даже не понял, что ты флиртуешь со мной, всё было таким… невероятным. Мне Хён потом сказал, что мы просто понравились друг другу. Стало немного понятнее, когда он это сказал, но я всё равно упирался, — Руи не проверяет реакцию Умути, его всё несет и несет до победного конца. — Знаешь, что я решил? Что нахрен это всё. Я буду заниматься своим кафе, а не чужим. Я не мог поверить, что я так позорно и фундаментально ошибся, что мне так легко понравился человек, которого я изначально хотел придушить, и что я думал о тебе такие ужасные вещи, чтобы теперь так просто и глупо влюбиться по уши. Тем более ощутить тебя как… что-то действительно своё. Мне было так стыдно и сложно, хён. Особенно зная, что ты ждёшь меня, пока я пропал на неделю и заставил тебя грустить. Ещё и надумывать всякое, как оказалось, но я понимаю, почему ты подумал, что не понравился мне. Мне жаль. Теперь я могу сказать, что это точно неправда, потому что ты удивительный человек. Ты мне… нравишься. Тоже. Очень. В общем, я не мог вернуться к тебе. Пока не… ну, то, что произошло с Хару. И сегодня я решился. Потому что это честно по отношению к тебе, что бы ты мне ни сказал в ответ на это. А ты заслуживаешь к себе честности. Но ещё больше ты заслуживаешь хорошего отношения, и я не знаю, насколько хорошим отношением ты можешь считать моё. Вот. Сказал. Руи переводит дыхание, не помня, когда в последний раз говорил так долго и откровенно. И последнее, чего он ожидает от Умути, так это того, что он… Сначала прикроет рот рукой, а потом начнёт заливаться смехом всё сильнее и сильнее, напрасно пытаясь его сдержать. Руи выпрямляется, крайне смущённо глядя на то, как Умути буквально сгибается пополам, и его глаза сильно-сильно сжимаются в полумесяцы. Звезды смеются вместе с ним. Глубинно Руи не чувствует себя оскорблённым, но его характер проявляет себя сам — то ли для самозащиты, то ли заражаясь несерьёзной реакцией Умути. — Так… — он хмурится и упирает руки в талию, всё ещё горя от смущения, — я наговорил на пять минут, что из этого тебе показалось смешным? Умути в ответ глубоко вдыхает и выдыхает, пытаясь успокоиться. Ему явно неудобно за это, но он почему-то не может перестать. Наверное, Руи заслужил насмешки, но на лице Умути неожиданно написана… мягкость. Это совсем не тот стрёмный дружеский хохот, от которого разрывает с тем же Хёном. Это… — Прости, пожалуйста, прости, — умоляет Умути, мирно выставляя руки вперёд и понемногу выпрямляясь, — просто это всё так очаровательно. Руи осоловело моргает, сбитый с толку, и переспрашивает: — О… очаровательно? Умути делает последний, особенно глубокий вдох перед тем, как окончательно успокоиться. Но его потрясающая улыбка не сходит с лица. Он подходит поближе, практически совсем вплотную, — и делает это. Ласково приподнимает Руи за подбородок, кладёт ладони на щёки, кажется, прикрывая пальцами родинки, и говорит: — Ты такая драматичная детка, Ру. И Руи даже не знает, что больше сводит его с ума: как Умути держит его за лицо, и он чувствует кожей края и кончики длинных ногтей, с какой всепоглощающей нежностью он на него смотрит и произносит эти слова, как называет его «Ру» и «деткой» или вся эта ситуация в целом. Это невыносимо. Невозможно. Нереально. Руи уверен, что хрена с два позволил бы кому-то ещё так интимно брать его за лицо и гладить в начале знакомства. Однако с Умути это ощущается совсем иначе. Это трепетно, волнительно, в новинку, но так и должно быть. Пусть трогает сколько влезет, если… если ему так нравится его лицо. Если ему так нравится держать его и говорить, какой Руи глупенький. Хоть каждый день. Он ужасно слаб перед Умути, это правда. Даже когда он не перестаёт хихикать над ним, ему совсем не хочется щетиниться, кусаться и царапаться. Он тает так сильно, что ещё немного — и просто упадет ему в объятия. И ведь Умути его поймает. Руи совершенно спокойно может стать желе, воздушным пластилином, кинетическим песком, просто песком — и из рук его не выпустят. — Не могу поверить, что ты сам себе придумал проблему, сам жутко накрутился и так страдал, так страдал, — дразнится Умути, притворно вздыхая, всё ещё очарованный донельзя. Руи ни на капельку не может всерьёз на него разозлиться. Так, разве что побурчать и повыкаблучиваться. — Хён сказал мне то же самое, вы что, самые умные все здесь, что ли? — Но это очень мило, знаешь? — Умути успокаивающе гладит его родинки. — Я… мне было немного стыдно за то, что я так глубоко в тебе увяз спустя всего одну встречу, и то по большей части рабочую, но… то, что ты мне рассказал сейчас, очень многое говорит о тебе. Руи прищуривает глаза с лёгкой тревогой. — Хорошего или плохого? — Я спокоен за себя, — заверяет он его, а потом вдруг многообещающе добавляет: — А за тебя не знаю. Руи успевает разве что завизжать, когда Умути наклоняется к его шее и пытается… может быть, сожрать. Руи то держит, то толкает его, не переставая кричать под звуки смеха и клацанья зубов — он не даётся только потому, что его тело восприняло это как угрозу и игру одновременно. А так… нет, он знает, что Умути вряд ли будет торопиться, если они вроде как собираются нормально развивать свои отношения, но смог бы он действительно отказаться от поцелуев в шею, если бы это произошло? Эта мысль, вместе с урывками дыхания, которое он иногда чувствует на лице от приближения, заставляет Руи подкоситься и почти упасть, но Умути ловит его за талию. — Осторожно! Прости. Просто делаю и думаю, что ты был бы не против. Надеюсь, что я не ошибаюсь, — боже, он не перестает улыбаться и смеяться, Руи даже не помнит, кого в последний раз заставлял делать это так много и так искренне рядом с собой. Сам он всё никак не может согнать смущение с лица — а так бы тоже, наверное, был бы ужасно очевидным. Хотя… разве он всё равно не? — Так ты не злишься? — уточняет Руи на всякий случай после короткого молчания и рассматривания лиц друг друга со сбитым дыханием. — Ты слишком милый и нравишься мне, — признаётся Умути ещё раз, и его счастливая честность стреляет в сердце на поражение. Он никогда не перестаёт это делать. — И если ты и в чём-то виноват, то уже достаточно наказал себя. Слава богу. Слава, нахрен, богу. И всё-таки Руи уже хочет целоваться. Это какой-то невыносимый пубертатный ужас. Он со стоном прячет своё лицо в чужом плече, чтобы перестать соблазняться. А ещё подышать, потому что Умути приятно пахнет. А ещё почувствовать руки, крепко обвивающие его небольшое тело. Как же хорошо. Похоже, он говорит это вслух, потому что Умути тихо отвечает: — И мне, — смешок. — Скрепим наш союз свадьбой кофеен? Руи отстраняется, восприняв идею всерьёз. Вот что им нужно, да. — Да. Да, надо, — деловито и уверенно подтверждает им вслух. — Напиши мне на рабочую почту завтра. — О-о, официальное сотрудничество? — Умути наклоняется к нему обратно, откровенно флиртуя. Это… так легко заметить, на самом деле. — Про неофициальное всем знать пока необязательно, — шепчет ему Руи, в чьем понимании «пока» — это ближайшие полчаса, а то и меньше. Он абсолютно уверен в том, что вернётся домой и запишет в чат суперкрошек несколько голосовых, где он просто кричит, и только в последнем говорит «Умути», а потом раздастся звук его обморока. Понятно и по существу. — А можно всё равно добавить в конце «с любовью, твой единственный и неповторимый»? Конечно Руи соглашается — с мыслью, что Умути настоящая, блин, гадающая ведьма и что ему можно всё. Ночь ещё никогда не была для него настолько светлой, спокойной и ясной. Руи ещё никогда не целовали на прощание звёзды.