car radio

      На светофоре песня обрывается на куплете. Телефон разряжен, несколько пропущенных звонков и открытая пачка мятных леденцов между передними сиденьями.       Ники переключает на четвертую передачу, прежде чем тронуться с места. На одном запястье затянута на два оборота красная тонкая резинка. Напоминание о том, какое он на самом деле дерьмо. О боже, Ники больше нравилось, когда его тачка пела.       По прогнозу весь день обещали дождь, но тучи собрались только ближе к вечеру. Закат отсвечивает таким нежным морковным оттенком, отражается на боковой двери серебряной старенькой хонды. Ники сидит в тишине. Звук поворотника на самом деле такой отвратительный.       Ветер ударяет в лобовое стекло, поднимает листья и завихряет на тротуарах. Так, как сейчас пахнет приближающимся дождем, не пахло никогда. Ники опаздывает. По собственной вине. Он откладывал, откладывал и откладывал сборы, лежал на кровати с телефоном в руках и тревожился, тревожился и тревожился насчет встречи. Ники и сейчас взвинчен, но был меньше, пока звучала какая-то музыка, а сейчас как будто его лишили всего. Сону никогда не упрекал его за опоздания. Сону всегда раздосадованно качал головой на его привычку накручивать себя по поводу и без, накручивать резинку на запястье, оттягивать и больно бить себя, как только бардак в его голове заполняли мысли о самоубийстве. Но лучше бить себя, чем убить, не так ли? Сону менялся в лице, его брови сходились, выражая недовольство, а сам он целовал следы от резинки на запястьях Ники.       Иногда тишина — это насилие. Иногда пусть лучше играет тупой попсовый хит по радио, лучше шутят и несут всякую херню ведущие на радиостанциях, чем быть в тишине и бесконтрольно думать. Ники сидит в своей машине, как запертый в тюрьме, как в ловушке, и все, что ему позволено, это думать. Он жмет по кнопкам на магнитоле, но слышит только белый шум. Она и раньше барахлила, но стоило понажимать на кнопки или хорошенько ударить по ней, и магнитола пела как новенькая. На пешеходке Ники так и делает, стучит по ней ладонью, сначала слабо, а потом посильнее, пока не понимает, что сломал.       Кто-то уже включил фары. Рановато. Ники начинает завидовать фарам, движущимся на юг, потому что там музыка еще играла. Ники хочет выломать дверь своей хонды и вывалиться на дорогу, хочет остановить это, стучит ладонями по рулевому колесу и на пару секунд жмурится. Резко вырулить в сторону кажется ему самой притягательной мыслью за вечер.       Он вспоминает, как Сону, когда впервые учился водить, неровно парковал его машину, но Ники всегда его хвалил. Как Сону паковал свои вещи в эту же машину, как съезжал от родителей в однокомнатную съемную квартиру, как Ники помогал таскать его чемоданы по лестнице, потому что лифт не работал. Как здесь же, в этой машине они впервые поцеловались на парковке супермаркета с кучей пакетов на заднем сиденье, как Сону тогда же поправил воротник его рубашки и потянулся, чтобы пристегнуть его ремень. И пристегнул его сердце коротким щелчком, рассекающим тишину.       С Сону никогда не было тихо. Ники сломал бы сам свою магнитолу, вытащил бы и выбросил нахрен, потому что Сону так красиво поет и много болтает. Он ест чипсы, облизывает пальцы и незаметно для себя крошит, болтая о своих университетских буднях. Он просит: «Оставь эту», когда Ники переключает музыку, и поет лучше любого исполнителя по радио, чувственно и красиво, словно посвящает песню Ники. Он прокручивал кольцо на пальце и молчал, когда они были в ссоре и Ники подвозил его домой.       Ники думает об ужасном. О том, что эта резинка, больно сдавливающая запястье, должна быть на его шее. Ему уже так больно, ему так тяжело дышать, он так близок к смерти, как никогда раньше.       Дорога всегда манила его. Ники увлекался машинами с детства. Ему было десять, когда он впервые сел за руль, тогда он сидел на коленях отца и рулил, пока отец нажимал на педали. Они были за городом, это был март, воскресенье, на заднем сиденье у них в школьном рюкзаке Ники был контейнер с сэндвичами и термос с черным чаем. Снег полностью растаял, было около восьми градусов, у отца была такая классная кожаная куртка вроде косухи, он напоминал байкера, а на Ники шапка и обычная синяя весенняя куртка, он напоминал больше пятилетку. Но за рулем было круто. Он во что бы то ни стало хотел сдать на права. Когда они с отцом возвращались домой, Ники тыкал по кнопкам на магнитоле, прибавлял звук песни и подпевал.       Сейчас он чувствует, что это время у него безжалостно отняли.       Сону в своих объятиях прятал его от этого мира, от проблем на учебе, от одиночества, от тишины. Он стал его другом и любовью. Сидя рядом и вытирая руки влажной салфеткой, он всегда протирал бардочок, окна и даже кресло, собирая скопившуюся грязь и пыль. Ники нравится, что когда Сону хочет рассказать смешную шутку, он задыхается в смехе и с трудом может что-то сказать, а Ники подхватывает его смех, не понимая, что именно он хочет рассказать. Нравится, что по будням по вечерам, когда подбрасывает Сону домой, получает благодарный поцелуй в губы и шепотом: «Я напишу», словно кто-то мог их услышать. Нравится забирать Сону из универа, когда у них совпадает количество пар, и чувствовать себя его принцем. Нравится получать сообщение по субботам: «Жду тебя в пять с чизбургерами и курочкой». Ники нравится любить Сону.       Лучше бы он лишился способности думать. Лучше бы он остался дома и никуда не ехал?       Когда они возвращались домой после ночного сеанса в кинотеатре, Сону не поцеловал его и не ушел. Он сказал, что хотел бы закончить этот вечер по-другому. И тогда он поцеловал Ники, не как обычно, а положив ладонь ему на бедро и поднимаясь выше. Из-за неудобств им пришлось выйти из машины и, держась за руки как дети, забежать в подъезд. Сону нетерпеливо несколько раз нажимал кнопку лифта. В квартире он, как сорвавшийся с цепи, бесконтрольно касался Ники, целовал его в губы и даже подпрыгнул, обхватив его торс ногами. И там, в мятой постели это были любовь и доверие; не просто касания, хватание, обнажение, объятия, поцелуи и стоны. Рваные вздохи Сону, нежные движения Ники и сплетение пальцев можно сократить до одного слова — любовь.       Сону даже не понимает, что каждый день своим существованием спасает Ники.       Так же, как Ники любил машины, он любил дорогу. Его словно мучали не мысли, а их тени. То, что должно оставаться во тьме вдруг вырвалось наружу. Ники не помнит как это произошло, в какой момент он стал опустошенным куском дерьма, но отчетливо помнит как после поздней посиделки со школьными друзьями шел вдоль тротуара по сырому асфальту. Был май. Пахло дождем, листьями деревьев и сиренью. Рюкзак на одном плече, черная кофта на замке поверх широкой белой футболки и длинные джинсы, штанины которых касались мокрого асфальта. Кофта пропахла сигаретами, но Ники не курил и тогда даже не собирался — здесь та ситуация, когда он действительно просто стоял рядом с друзьями. Машины с включенными фарами рассекали проезжую часть. Ники тогда забыл наушники еще дома и думал как будет возвращаться домой в тишине, потому что с дома его встретил друг и они шли вместе. Он пинал какой-то камушек и смотрел себе под ноги, когда вдруг остановился под фонарным столбом и поднял голову. Он подошел к обочине, поправил лямку рюкзака и, недолго думая, вышел на дорогу. Не на середину, он все еще стоял ближе к краю, но этого должно быть достаточно, чтобы-       Ехавший по этой стороне водитель резко остановился перед ребенком. Фары ослепили Ники и он прикрыл глаза руками. Он ждал, когда его обольют дерьмом, назовут придурком или похуже, но вдруг услышал: «Эй, пацан». Ники нервно сглотнул, набрался смелости и подошел к машине. Кажется, ноги вели его сами, потому что он вообще не думал.       — Что было, то было, — сказал водитель, до конца опустив окно. — Начни заново, хорошо? — мужчина выдавил слабую улыбку. — Иди домой.       Ники кивнул. Он просто ушел с дороги, но пока шел чувствовал как бешено бьется его сердце, как его удары оглушают и бьют по вискам. Он почти мог умереть.       До какого-то времени он не задумывался над словами водителя. Он же правда пришел домой, вымыл руки и положил рюкзак возле кровати, но ничего не произошло.       — Начни заново, хорошо? Я помогу, — Сону снял с его запястья резинку и спрятал в свой карман.       Кажется, будто там на дороге эти спасительные слова сказал ему не незнакомый мужчина, а Сону.       Иди домой.       Ники сдавливает сцепление на новом светофоре и медленно жмет на газ.       Ники кажется, что на заднем сиденье сидит дьявол, сломавший его магнитолу. Ему кажется, что как только он приедет, дьявол прокрадется в комнату Сону и останется там на ночь.       Сону не мог усидеть на месте от тревоги. Он спустился и ждал его на улице, продолжая набирать номер Ники. Какое-то иррациональное ощущение, что он сделал что-то не так, но когда видит знакомый номер автомобиля, сразу сбрасывает звонок и бежит, будто собирается броситься по колеса.       Остановившись возле дома, Ники в спешке отстегивается и выходит из машины, Сону тут же бросается в его объятия.       — У меня телефон разрядился, правда, — тихо оправдывается Ники, приглаживая Сону по волосам.       — Я верю, — жмурится он, утыкаясь в его плечо, — верю. Просто думал, что упустил тебя, прости.       Сону обнимает так крепко, что Ники хочет, чтобы он переломал ему все кости. Сону нехотя выпускает его из объятий только для того, чтобы отчаянными движениями и подрагивающими от волнения руками снять резинку с запястья и бросить на асфальт. По лобовому стеклу начинают стучать первые капли обещанного еще днем дождя, когда Сону и Ники, держась за руки, идут к подъезду. Свободной рукой Сону стирает непрошенные слезы.