НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ 1991 ГОДА

Новый год. 1991 год. За окном шепчет морозная метель, но в нашем общем доме всегда тепло и весело. Отец, могучий СССР, налил нам всем по стакану этого странного ярко-алого сока, который он откуда-то привёз. Он сказал, что это что-то новенькое, экзотическое. Я, РСФСР, старший из нас, поначалу почувствовал лёгкое недоверие, но Отец так заразительно улыбался, что сомнения развеялись. Все мы, его дети, и наши немногочисленные гости подняли бокалы за будущее, за процветание, за нас. Отец выпил первым. На его лице мелькнуло мимолетное удивление, затем он просто отставил стакан и пошел в свою комнату, сказав, что немного устал. Он так и не вышел. Честно говоря, я не придал этому особого значения. Он часто был занят, погружен в свои мысли о великих делах. А потом мы, остальные, тоже выпили. Последнее, что я помню, — это смех, головокружение и внезапная непроглядная тьма. Я очнулся от холода и сырости, от запаха плесени и застарелой пыли. Тело ломило, в голове гудело так, словно внутри бил молот. Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Полумрак. Где-то наверху мерцала одинокая тусклая лампочка, едва пробивавшаяся сквозь паутину, свисавшую грязными сталактитами. Дышать было тяжело, воздух был тяжёлым, как мокрый саван. И каким-то… мёртвым. Это был подвал. Жуткий. Я, РСФСР, приоткрыл глаза, но темнота была такой густой, что казалось, будто она давит на веки. В голове нещадно гудело, как будто по ней прошлись киркой, а во рту ощущался липкий, неприятный привкус, как после перекисшего вина. Я попытался пошевелиться, но конечности не слушались, они отяжелели и окоченели. С трудом приподняв голову, я различил лишь смутные очертания чего-то вокруг. Холодный, липкий пол, бетонные стены, с которых стекала влага, и где-то вдалеке едва слышно размеренное капанье воды. Подвал. Жутковатый, сырой подвал. Что произошло? Последнее, что я помню, — это новогодний стол, залитый светом гирлянд, смех, звон бокалов и… сок. Тот самый сок, который приготовил и разлил по бокалам отец, СССР. Какая-то терпкая вишня, как мне тогда показалось. Мои глаза, постепенно привыкая к темноте, начали различать силуэты. Несколько фигур лежали на полу, беспорядочно раскинувшись, как куклы. Сердце ушло в пятки. Это были они. Мои братья и сёстры. И… мои друзья. Рядом со мной, свернувшись калачиком, лежала моя дорогая Украинская ССР. Её обычно яркие косы были растрепаны, а лицо, обычно сияющее казацкой удалью и гордостью, было бледным и испуганным. Я чувствовал, как она дрожит, даже не прикасаясь к ней. Когда она открыла глаза, в них не было привычной искры независимости, только чистый, неприкрытый ужас. Она боялась не только за себя, но и за свою землю, за свою самобытность, которая сейчас казалась такой хрупкой. Первой, кто застонал и приоткрыл глаза, была Украинская ССР. Её обычно яркие, как полевые цветы, глаза были полны мутной тревоги. Она приподнялась, оглядываясь по сторонам, и в её взгляде мелькнула растерянность, смешанная с глубокой, почти инстинктивной тревогой. Она не понимала, что происходит, но чувствовала, что что-то необратимо сломалось. Её губы дрогнули, произнося что-то неразборчивое, возможно, имя отца. Это было чистое детское смятение перед лицом неизвестной угрозы. Рядом, чуть правее, я узнал мощную фигуру Китая, чьи широкие плечи едва не касались бетонной стены. Китай был собран, хоть и напуган. Его взгляд был острым, он осматривал подвал, пытаясь найти выход, его обычная невозмутимость была на грани. Чуть дальше, свернувшись калачиком, лежала ГДР, и её обычно строгий вид не вязался с этой беспомощной позой. ГДР выглядел обречённым, его обычно строгая осанка поникла, а в глазах читалась усталость от бесконечной борьбы и ожидание неминуемого конца. А вот и КНДР, он был напряжён, его глаза блестели в полумраке, полные решимости, граничащей с фанатизмом, но и в них мелькал испуг. Его безупречная форма смялась на полу, что было совсем на него не похоже. И… Зоммиастанская Социалистическая Республика сидел, опустив голову, его кожа была мертвенно-бледной, а глаза казались пустыми. Он выглядел так, будто часть его уже не принадлежала этому миру, и от этого по коже бежали мурашки. Как и почему они здесь? Они ведь тоже были на празднике. Неужели?.. Нет, не может быть. По другую сторону от меня, сгорбившись, сидела Белорусская ССР. Ей всегда была присуща какая-то безмолвная стойкость, но сейчас эта стойкость казалась сломленной. Её обычно спокойные, рассудительные глаза были широко раскрыты, в них плескалось что-то вроде медленно нарастающей паники. Она сжимала кулаки, и в этом жесте читалось отчаянное желание защитить нас всех, особенно младших, но она понимала, что бессильна. Её чувства представляли собой смесь мучительной тревоги и глубокой, давящей безысходности. Я огляделся. Поодаль, на куче старых мешков, лежал Узбекская ССР. Его тонкие черты лица выражали полное замешательство, граничащее с отчаянием. Он был так далёк от своих жарких степей, от ароматов восточных базаров, и этот холодный, гнетущий подвал, казалось, душил его. Он оглядывался по сторонам, и я видел, как в его глазах нарастает паника — он чувствовал себя потерянным, вырванным из привычной среды, словно беспомощный ребёнок. Узбекская ССР застонала, её тонкие пальцы сжались в кулаки. Её обычно мягкие, тёплые глаза теперь были полны паники, смешанной с отчаянием. Она была как цветок пустыни — стойкая, но чуткая. Сейчас она дрожала, её кожа покрылась мурашками, и я видел, как по её лицу катятся безмолвные слёзы. Её эмоции были сродни безмолвному крику — она чувствовала себя загнанной в ловушку, беззащитной перед неведомой силой. Рядом с ним, прислонившись к стене, тихо всхлипывал Таджикская ССР. Он был самым чувствительным из нас, и эта обстановка действовала на него особенно сильно. Его плечи тряслись, а из глаз текли слёзы, оставляя грязные дорожки на щеках. Он выглядел совершенно подавленным, неспособным справиться с обрушившимся на него кошмаром. Его страх был чистым, инстинктивным, как у маленького зверька, запертого в ловушке. Казахская ССР резко очнулся, его глаза широко раскрылись, в них отразился первобытный страх. Он инстинктивно прижал руку к груди, словно пытаясь унять бешеный стук сердца. Он боялся не только за себя, но и за свою бескрайнюю территорию, за свой народ, который он ощущал даже здесь, в этой мрачной яме. Это был страх потери и неизвестной, всепоглощающей угрозы. Казахская ССР сел, прижав колени к груди, и смотрел в пустоту. Он всегда был опорой, стабильным и надёжным, но сейчас его взгляд был полон непонимания и глубокой, пробирающей до костей дрожи. Он пытался осмыслить происходящее, но абсурдность ситуации давила на него, угрожая сломить его дух. Его страх был негромким, внутренним, разъедающим. Туркменская ССР, всегда немногословный, лежал неподвижно, его лицо было землисто-серым. ВТуркменская ССР медленно очнулся, его веки дрожали, как высохшие листья. Он был известен своей неторопливостью, но сейчас эта инертность сменилась глубоким, всепоглощающим замешательством. Его взгляд блуждал по стенам, ни за что не цепляясь, словно он не мог поверить в то, что видит. В его глазах читалась неприязнь к этой сырости, этой тесноте и глубокое недоумение: как он, сын солнца и песков, оказался в этом холодном, тёмном кошмаре? Он чувствовал себя оторванным от реальности. Его молчание было тяжелее любого крика. Киргизская ССР очнулась, и её лицо, обычно румяное от горного воздуха, стало пепельно-серым. Она попыталась встать, но ноги подкосились. В её глазах, обычно таких искренних и ясных, застыл ужас, похожий на взгляд дикого зверя, попавшего в капкан. Это был чистый, неподдельный страх перед неизвестностью, перед тем, что их ждёт. Она была самой молодой из центральноазиатских республик, и её реакция была самой непосредственной — желание бежать. Она дрожала всем телом, его взгляд умолял о поддержке и защите. Она словно сбилась с пути и оказалась там, где не было ни света, ни надежды. Её детский страх был мучительным зрелищем. Дальше я заметил Азербайджанскую ССР. Азербайджанская ССР резко поднялся, его глаза горели яростью. Он всегда был вспыльчивым, гордым и темпераментным, и даже в таком состоянии его первым чувством был гнев. Гнев на похитителей, на обстоятельства, на самих себя за то, что оказались в этой ловушке. Он сжал кулаки, готовый к борьбе, его мышцы напряглись. В его взгляде читалась не только ярость, но и отчаянное желание защитить, отстоять себя и своих близких. Рядом с ним, обхватив себя руками, сидела Армянская ССР. Её взгляд был полон вековой скорби, которая, казалось, только усилилась в этом месте. Её горе было глубоким, как древние ущелья её родины, и к нему примешивался страх за свой народ, за свою культуру, которая так часто оказывалась на грани исчезновения. Она выглядела измученной, но в её глазах мерцала маленькая, едва заметная искорка стойкости. Грузинская ССР лежал на спине, и его обычно властное, гордое лицо было искажено ужасом. Он тяжело дышал, как будто воздух этого подвала был для него ядом. Он всегда держался с достоинством, а сейчас чувствовал себя униженным, запертым, лишённым свободы и гордости. Этот страх болезненно ударил по его самолюбию. Грузинская ССР медленно приподнялась, её прекрасное лицо было искажено ужасом и отвращением. Она была воплощением южной страсти, и сейчас её чувства были такими же сильными. Её губы дрожали, и я видел, как её гордые плечи опустились от отчаяния. Это был не просто испуг, а глубокое оскорбление её свободы, её духа. Она чувствовала себя осквернённой, и её единственным желанием было вырваться из этого отвратительного места. И наконец, Вайсвальд-Вутассия. Самая тихая из всех. Она приоткрыла глаза. Она не кричала, не плакала, просто лежала, словно замороженная, и её душа отступила вглубь, чтобы не видеть этого кошмара. Она пребывала в абсолютном оцепенении, на грани между осознанием и полным разрушением. Она сидела отдельно, прислонившись к стене. Её взгляд был глубоким и задумчивым, в нём не было ни ярости, ни паники, как у других. Она была спокойна, слишком спокойна, и это пугало меня больше всего. Казалось, она уже что-то знала, что-то предчувствовала. Она была словно древний страж, готовящийся к незримой битве, его взгляд был полон тихой, но непоколебимой решимости. И последняя, почти незаметная в углу сгорбленная фигурка — Карело-Финская ССР. Она была почти призраком, давно растворившимся в истории, но сейчас её слабое присутствие ощущалось вновь. Её лицо было покрыто пылью, а глаза потухли, выражая лишь глубокую, всепоглощающую тоску по давно ушедшему существованию. Она была последним отголоском того, что умерло ещё до нас. Наконец я смог заставить себя сесть, опираясь на шершавую стену. Голова всё ещё кружилась, но паника начала вытеснять оцепенение. Пока я размышлял о состоянии каждого из них, пытаясь собрать разрозненные мысли в единое целое, послышался глухой треск. Звук доносился сверху. Мы все подняли головы, вглядываясь в жуткую темноту над нами. Я попытался подняться. И тут оно случилось. С потолка что-то закапало. Густая тёмная жидкость. В воздухе запахло кровью. «Что это?..» — прошептала Украинская ССР, её голос дрожал. И тут раздался глухой отвратительный шлепок. Прямо перед нами с потолка с отвратительным чавкающим звуком что-то оторвался и рухнуло, прямо между нами с оглушительным влажным шлепком, подняв фонтан красных брызг, которые разлетелись по серым стенам и попали на нас. Я замер. Человеческая фигура. Искажённая. Слабый свет лампочки, казалось, дрогнул, прежде чем осветить ЭТО. Это был Отец. СССР. Свет, едва пробивавшаяся сквозь паутину одинокой тусклой лампочки, упал на его тело, освещая жуткую картину. Его лицо было искажено, глаза широко раскрыты и остекленели, рот приоткрыт в безмолвном крике. Его некогда могучее тело было изуродовано до неузнаваемости. Кожа была серой и сморщенной, как старая бумага, многие конечности были неестественно вывернуты, а на груди зияла огромная рваная рана, из которой торчали обломки ребер. Его глаза… глаза были пустыми, стеклянными, устремленными в никуда. И, о боже, этот запах. Запах… он был невыносим. Запах разложения, смешанный с чем-то едким, химическим. Там, где он ударился об пол, растекалось чёрное вязкое пятно. Я не мог дышать. Мозг отказывался верить. Мой отец. Тот, кто всегда был опорой, несокрушимой скалой, лежал здесь, мёртвый, изуродованный, как кусок мяса, брошенный на пол. Мои младшие братья и сёстры, которые только что пришли в себя, увидели это. Их реакция была мгновенной и ужасающей. Украинская ССР и Белорусская ССР резко вскрикнули, их лица побледнели, а руки потянулись друг к другу в поисках хоть какой-то опоры в этом кошмаре. Они были на грани обморока, их глаза были полны невообразимого ужаса и горя. вскрикнула от первобытного ужаса и закрыла рот руками. Украинская ССР дрожала всем телом, словно попала в ледяную воду, и её крик перешёл в истерический плач. Белорусская ССР начал дрожать, его губы шевелились, но звуков не было. Это был шок, который парализовал его, заставив разум цепляться за малейшие детали ужаса, чтобы не сойти с ума. Казахская ССР опустился на пол, прижав руки к вискам. Он начал раскачиваться из стороны в сторону, бормоча что-то на своём языке. Его могучая фигура вдруг показалась такой маленькой и хрупкой. Это был глубокий, беспросветный ужас, который давил на него, лишая возможности мыслить. Узбекская ССР вскрикнула и упала в обморок, её хрупкое тело безвольно рухнуло на холодный пол. Туркменская ССР отвернулся, его лицо исказилось от позывов к рвоте. Он не мог на это смотреть, его обычно спокойная душа не могла вынести этого осквернения. Она закрыла глаза, пытаясь стереть этот образ из памяти, но он навсегда отпечатался в её сознании. Киргизская ССР начала рыдать так громко, что его голос прерывался на сухие, давящие всхлипы, а её маленькое тело тряслось в конвульсиях. Она уткнулась лицом в колени, пытаясь спрятаться от ужаса, но её крики эхом разносились по подвалу, усиливая общую атмосферу безысходности., как осиновый лист. Он закрыл глаза руками, не в силах смотреть. Таджикская ССР издал душераздирающий крик, от которого кровь стыла в жилах, и забился в истерике, пытаясь отползти как можно дальше от трупа. Азербайджанская ССР отшатнулся, его яростные глаза наполнились ужасом. Его кулаки бессильно опустились, и он издал низкий гортанный рык, полный бессильной ярости и горя. Армянская ССР склонил голову, закрыв глаза. По его щекам текли слёзы, но это были слёзы не только от горя по отцу, но и от осознания того, что их ждёт. На его лице читалась глубокая, как пропасть, скорбь и фатальная обречённость. Грузинская ССР застыла, её лицо окаменело. В её глазах читалась смесь отвращения, ужаса и жгучей ненависти, направленной на невидимого врага. Она была потрясена до глубины души, её дух, казалось, был сломлен. Вайсвальд-Вутасская ДНСФР лишь слегка вздрогнула, но осталась неподвижной. Её глаза были широко открыты. Она не могла оторвать взгляд от трупа. В её глазах не было слёз, но был абсолютный, ледяной ужас. Она словно превратилась в камень, её разум как будто застыл чтобы избежать этой реальности. Я же, РСФСР, почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось. Это был не просто шок, не просто горе. Это было холодное, пронизывающее осознание. Мой отец. Наш Отец. Могучий СССР. Убит. И не просто убит, а изуродован. Ни один человек, ни одно государство не могло так с ним поступить. И вдруг я увидел его. Зеркало. Одно старое пыльное зеркало, висевшее на одной из бетонных стен, начало начало мутнеть, а из него, словно из проклятого водоема, медленно вытягивалась некая субстанция.. Оно было здесь всё это время, но я не обращал на него внимания. Из его поверхности начало вытекать что-то тёмное. Оно расползалось, принимая форму, которая была одновременно и человеческой, и совершенно нечеловеческой. Нечто высокое, худое, с неестественно длинными конечностями, покрытое чем-то вроде чёрной блестящей хитиновой брони. Его голова была безликой, с двумя светящимися пульсирующими красными точками там, где должны были быть глаза. Она не имела формы, была темнее самой тьмы, и от нее исходило такая концентрированная, всепоглощающая злоба, что воздух в подвале стал осязаемо тяжелым, почти ядовитым. Оно выходило. И я понял. С ледяной ясностью, которая пронзила меня до костей, я осознал, что ЭТО, это существо из зеркала. Это существо... Оно вышло из зеркала! Оно убило Отца. И оно не остановится! Оно не просто убьет нас всех. Оно уничтожит все. Всю планету. Все, что мы строили, все, за что боролись, все, что любили, растворится в этой осязаемой, нерушимой тьме. Как старший, я вдруг ясно увидел картину, которая напугала меня до глубины души. Это какое-то древнее, вселенское зло, которое просто поглощает миры. Если оно так легко расправилось с СССР, то что оно сделает со всеми нами? И что будет с Землёй? Паника, боль, горе — всё это смешалось во мне, но поверх всего этого проступила холодная, стальная решимость. Нет. Мы не сдадимся. Не здесь. Не сейчас. Мы не можем просто так погибнуть, оставив мир беззащитным. Не после всего, что мы пережили! Мои друзья Зоммиастанская Соц.Рес., Китай, ГДР, КНДР и мои братья и сёстры. Они смотрели на существо, потом на мертвеца, потом на меня. В их глазах читались ужас и замешательство, но я видел и проблеск понимания того, что это не обычный бой. «Слушайте меня!» — мой голос звучал хрипло, но достаточно громко, чтобы перекрыть стоны и плач. Я почувствовал, как мои руки начали светиться едва заметным голубоватым светом. Это была наша магия. Наша сущность. То, что делало нас нами. «Мы не можем победить его в лоб. Он… он не из этого мира». Существо медленно приближалось, его безликая голова слегка наклонилась, словно оно изучало нас, как насекомых. По полу тянулись чёрные маслянистые следы. «Но у нас есть шанс! Мы можем объединить наши силы!» — я чувствовал, как во мне пульсирует энергия. Это был единственный выход. Наша коллективная воля, наша магия, наше существование, объединённые в одном. Но в ком? Мой взгляд упал на Вайсвальдушку.» Вайсвальд-Вутассия. Он всегда был особенным. Мост между культурами, землями, эпохами. Он был здесь, среди нас, и в его глазах читался не меньший ужас, чем у других, но в них горел и некий внутренний стержень. У него была… уникальная структура. Способность к интеграции, к принятию всего. «Вута! Ты можешь принять нашу силу!» — я не знал, откуда взялось это знание, но оно было абсолютным. «Мы отдадим тебе всё! Всю нашу магию! Всю нашу суть! Ты сможешь его остановить!» На лице Вутассии отразились ужас и недоумение. Он был молод, но его история была тяжёлой. Он колебался, но, увидев решимость в моих глазах, кивнул. «Мы не сдадимся!» — прорычал Китай, и его тело начало излучать золотистый свет. «За Родину!» — добавила ГДР, и её аура стала серебристой. «За Отца!» — крикнул КНДР, и его тело засияло красным. Зоммиастанская С.Р. издала низкий гортанный рёв, и её тело начало пульсировать зелёным. Я почувствовал, как мои братья и сёстры, несмотря на свой ужас, приняли эту ужасную правду. Это была их последняя битва, их последний шанс. Украинская ССР сквозь слёзы подняла голову, и её тело озарилось тёплым жёлтым светом. В её глазах больше не было паники, только горькая решимость. Белорусская ССР медленно подняла руку, и её тело начало излучать чистый белый свет. Её лицо было бледным, но спокойным. Узбекская ССР, очнувшись, подняла свои тонкие руки, и вокруг неё заплясало оранжевое пламя. Казахская ССР встала во весь рост, её могучее тело светилось, как солнце, голубым светом бескрайних степей. Туркменская ССР выпустила волну песочных оттенков, её взгляд был сосредоточен. Киргизская ССР, всё ещё дрожавшая, но сменившая страх невероятной, хрупкой силой, начала излучать нежный бирюзовый свет. Таджикская ССР закрыла глаза, и вокруг неё заплясали изумрудные искры, её душа отдавала всю свою энергию. Азербайджанская ССР пылала огненно-красным, её гнев превратился в чистую, неистовую силу. Армянская ССР излучала спокойное, древнее сияние, глубокое, как её история, цвета граната и абрикоса. Грузинская ССР засияла ярким винным светом, её дух, несмотря на боль, оставался непокорённым. Я сам, РСФСР, сосредоточил всю свою мощь, свою огромную, безграничную силу, свою волю к выживанию и направил её в Вайсвальд-Вутассию. Я чувствовал, как мои силы иссякают, как из меня высасывают саму суть моего существования. Это была ни с чем не сравнимая боль, но я выдержал. Мы все выдержали. «Вута... прими!» — прошептал я, и моя оболочка начала тускнеть. Магия всех нас, свет, цвет и энергия, хлынули в Вайсвальд. Он закричал. Его тело не выдержало. Оно раздулось, засияло всеми цветами радуги, запульсировало, становясь чем-то большим, чем просто Вайсвальд-Вутассией. Теперь он был сосудом нашей общей воли. Существо из зеркала остановилось. Оно почувствовало перемены. Оно протянуло свои длинные когтистые руки. С последним вздохом, с последним приливом сил мы отдали всё. И в этот момент, когда Вуташа вспыхнул ослепительным светом, существо, словно чёрная дыра, устремилось к нам. Я почувствовал ледяное прикосновение, агонию распада. Моё тело, моё существование, мои братья и сёстры, мои друзья — все мы были поглощены. Поглощены в одно мгновение, растворились в бездне чёрного маслянистого ужаса. Последнее, что я увидел, — это ослепительная вспышка света в Вайсвальде. Вуташа, теперь гигантский, сияющий всеми цветами наших душ, парил над поглотившим нас существом. Его форма была нестабильной, постоянно менялась, отражая сущности всех, кто отдал ему свою силу. Красные и золотые всполохи Азии, белые и синие вспышки Европы, зелёные, оранжевые, синие — все цвета смешались в единый пульсирующий калейдоскоп. Он поднял руки, в которых теперь сосредоточилась сила целых цивилизаций, и обрушил её на тварь! Крик. Нечеловеческий, пронзительный крик вырвался из безликой головы существа. Мир вокруг нас затрясся. Бетонные стены треснули и рассыпались в пыль. Потолок рухнул. Тьма дрогнула. Вуташа был бурей, штормом, эпицентром всепоглощающей энергии. Из его тела вырвались лучи света, настолько мощные, что они прожгли саму ткань пространства. Существо корчилось, из его хитиновой оболочки валил чёрный дым, а безликое тело начало распадаться на мельчайшие частицы, растворяясь в воздухе. Оно пыталось отбиваться, но объединённая мощь всего, что мы вложили в Вуташу, была слишком велика. Это была сила не только государств, но и миллионов душ, их историй, их культур, их мечтаний, их боли! Свет Вайсвальда усиливался, становясь невыносимо ярким, пока не поглотил всё, включая остатки существа. Последний оглушительный взрыв. И тишина. Абсолютная, оглушительная тишина. Свет исчез. Вайсваьд-Вутассия. Он стоял посреди руин, уже не такой яркий, но всё ещё пульсирующий остатками нашей энергии. Его очертания начали расплываться, теряя чёткость. Каждая частица света, каждый цвет, которые он получил от нас, постепенно растворялись в воздухе. Он был здесь, а потом его не стало. Он просто… медленно растаял, превратившись в призрачное мерцание, которое в конце концов полностью исчезло во тьме как мы все. Наступила полная, беспросветная пустота. Ничего. Только эхо взрыва, которое, казалось, всё ещё вибрировало в самой материи бытия. И холод. Пронизывающий, абсолютный холод, который оставил после себя лишь пустоту и тишину. Мы защитили Землю. Но какой ценой? Мы растворились вместе с ним. С этой тварью. Во тьме.