Пленница Чёрного озера

«Одиночество — это не когда ты один.

Это когда ты чувствуешь себя чужим даже в толпе.

А счастье — это когда кто-то замечает твою тень

и не отворачивается.»

— из дневника Теодора Нотта

Библиотека была погружена в полумрак, и эта привычная теснота книжных лабиринтов казалась Теодору Нотту единственным убежищем, где он мог дышать без необходимости притворяться. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражные стекла, дробились на тысячи золотистых частиц, ложась на пыльные корешки фолиантов, и казалось, сама магия пыталась осветить то, что люди давно предпочли забыть. Здесь время текло иначе — медленнее, тяжелее, пропитанное тишиной, которая была гуще любого заклинания. Каждая книга на этих полках хранила не просто слова, а отголоски чужих жизней: незавершённые мысли, слёзы, отчаяние и надежды, которые кто-то когда-то вложил между строк. Нотт сидел в своём привычном углу, у окна, затянутого бархатными шторами, но сегодня он не смотрел в стекло, не всматривался в неподвижную гладь озера. Перед ним лежали развёрнутые фолианты, и его длинные пальцы медленно скользили по пожелтевшим страницам, выискивая то, что другие считали сказками или суевериями. «Водяные души: миф или реальность?», «Хроники озёрных племён», «Язык без голоса: как понять тех, кто живёт в глубине». Он искал ответы, которые не решался озвучить даже самому себе, — искал потому, что всё чаще ловил себя на мысли, что исчезновение Грейнджер не было просто трагедией. Что озеро забрало её не как жертву, а как нечто большее. Он не был молчаливым одиночкой по природе — его тишина была щитом, выкованным годами ожидания осуждения в чужих взглядах. Он помнил, каким пришёл на первый курс: бледным, худым мальчиком с слишком умными для его возраста глазами, который предпочитал книги людям, потому что книги не спрашивали, кем был его отец. Они не смотрели на него с подозрением или жалостью — они просто позволяли ему существовать в мире, где можно было быть кем угодно, даже если ненадолго. Но сейчас его одиночество было иным — осознанным, почти методичным. Он не просто прятался; он наблюдал. Анализировал. Искал закономерности там, где другие видели лишь случайность. И сегодня его поиски привели его сюда, в этот забытый угол библиотеки, где пыль лежала толстым слоем, а воздух пах стариной и тайнами. И тогда он увидел её. Она вошла бесшумно, но её появление отозвалось в тишине лёгким эхом, будто кто-то коснулся струны давно забытого инструмента. Эмилия Блэквуд, первокурсница из Гриффиндора, — маленькая, худенькая, с тёмными кудрями, выбивавшимися из небрежного пучка, и веснушками на носу. В её движениях была лёгкая неуклюжесть, но в глазах — тот самый огонь, который он помнил в глазах Грейнджер. Тот же ум, та же жажда знать, та же необъяснимая уверенность в том, что истина важнее удобства. Она несла стопку книг: учебники по зельеварению, истории магии, а под мышкой — потрёпанный том Андерсена и сборник сказок братьев Гримм. Нотт замер, его пальцы непроизвольно сжали страницу о водяных духах. Он не хотел привлекать внимание, но не мог отвести взгляд — в ней было что-то такое, что заставляло его сердце биться чаще, что-то знакомое до боли, но ускользающее, как сон после пробуждения. Она заметила его взгляд и повернулась. На мгновение её глаза расширились от лёгкого испуга, но почти сразу же в них вспыхнуло любопытство. Она улыбнулась — искренне, без тени жалости или осуждения. — Привет, — сказала она, подходя ближе. — Ты Нотт, да? Его голос прозвучал хрипло, будто он долго не говорил вслух. — Да. — Я Эмилия. Мы… кажется, виделись здесь на прошлой неделе. Ты тогда читал что-то про русалок. Он кивнул, не в силах подобрать слова. Его разум лихорадочно работал, пытаясь понять, почему её присутствие вызывало в нём такое странное чувство — будто он вспоминал что-то важное, что-то, что было связано не с ней самой, а с тем, кого она ему напоминала. — Ты тоже интересуешься маггловскими книгами? — спросила она, указывая на его фолианты. — Нет, — ответил он, отводя взгляд. — Я… исследую кое-что. — Что именно? — она наклонилась, чтобы разглядеть заголовки, и её кудри упали на страницу, пахнущую пылью и старыми чернилами. Он колебался, но что-то в её открытом взгляде заставило его прошептать: — Водных существ. Тех, что могут жить под водой долгое время. Возможно… вечно. Эмилия внимательно посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло понимание, которого он никак не ожидал. — Потому что она там, да? Грейнджер. Ты думаешь, она не умерла. Он не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. — Я тоже иногда думаю об этом, — тихо сказала она. — В сказках часто так бывает — кого-то уносят в подводный мир, но они не умирают. Они просто становятся… другими. В её словах была такая глубокая, детская вера, что у него перехватило дыхание. И в этот момент он наконец понял, кого она ему напоминала. Не Грейнджер — нет. Она напоминала ему его самого. Таким, каким он был до того, как мир научил его молчать и прятаться. Таким, каким он мог бы быть, если бы не боялся, что его осудят за самые сокровенные мысли. — Почему ты здесь? — спросила она, оглядывая их тёмный угол. — Это же самое пустое место во всей библиотеке. — Потому что здесь никто не ищет правды, — ответил он, и в его голосе впервые зазвучала не привычная апатия, а нечто живое. — А я ищу. Она улыбнулась снова, и на этот раз в её улыбке была не только детская непосредственность, но и что-то мудрое, старое, как сами книги вокруг них. — Может, я помогу? Я хорошо ищу. И он, к собственному удивлению, кивнул. Потому что впервые за долгие годы кто-то видел не сына Пожирателя, не молчаливого одиночку из Слизерина, а просто его — Теодора Нотта, который искал ответы. И в этом взгляде, полном доверия и любопытства, он чувствовал нечто, что давно забыл, — надежду. *** «Иногда ты приходишь за одним — а находишь нечто большее.Не ответ, но надежду.Не союзника, но отражение.» — из дневника Драко Малфоя Драко шёл к библиотеке быстро, почти бежал, и каждый его шаг гулко отдавался в пустых коридорах, будто замок выстукивал ритм его нарастающей паники. После встречи с Крамом мысли метались в голове, как пойманные в клетку птицы, бьющиеся о прутья, — обрывки фраз, дикий взгляд болгарина, холод стали у горла и осознание того, что безумие бывает разным. Его собственное было тихим, лихорадочным, спрятанным под маской апатии, а безумие Крама — огненным, разрушительным, готовым взорвать всё вокруг. И теперь Драко не мог держать это в себе. Ему нужен был свидетель, кто-то, кто не станет смеяться, не назовёт его сумасшедшим, не побежит разносить сплетни по всему Хогвартсу. В этот пустой, вымерший день в замке оставался только один такой человек — Теодор Нотт, молчаливый, наблюдательный, всегда находящийся на обочине, но видящий больше, чем все остальные вместе взятые. Он распахнул дверь библиотеки тихо, почти бесшумно, но его дыхание срывалось с губ прерывисто, выдавая внутреннюю бурю. Внутри царила та особенная, густая тишина, что возникает лишь в местах, где знание спрессовано в тысячи страниц, где каждый фолиант хранит не только слова, но и тяжесть прожитых веков. Воздух пах старым пергаментом, пылью, воском и чем-то неуловимо древним, словно само время здесь замедлило свой бег. Лунный свет, пробиваясь сквозь витражные стёкла, рисовал на каменном полу причудливые световые узоры, и в этом призрачном сиянии Драко увидел их. Нотт сидел в своём привычном углу, у окна, затянутого тяжёлыми бархатными шторами, но сегодня он не был один. Его бледное, почти прозрачное лицо, обычно выражавшее лишь усталую отрешённость, было обращено к маленькой фигурке напротив. Эмилия Блэквуд, первокурсница из Гриффиндора, сидела, поджав под себя ноги, с потрёпанным томом на коленях. Её тёмные кудри выбивались из небрежного пучка, веснушки на носу казались тёмными точками в полумраке, а глаза — а они светились каким-то внутренним, живым огнём, который Драко давно забыл, — были полны безудержного любопытства и той наивной смелости, что рождается лишь у тех, кто ещё не научился бояться. Она читала вслух, и её голос, тихий, но удивительно тёплый, нёсся под сводами, наполняя мрачное пространство странным уютом. — «…и вот русалочка не может быть с принцем, потому что он не видит её, — декламировала она, не отрывая взгляда от пожелтевших страниц. — Она поёт, она стучится, она смотрит на него из воды… но он думает, что это просто шум волн. Он не слышит её. Он не знает, что она отдала всё, чтобы быть рядом.» Нотт не сводил с неё глаз. В его обычно пустом взгляде не было ни насмешки, ни скуки — лишь глубочайшее, почти болезненное внимание. Казалось, он впитывал каждое её слово, каждый оттенок интонации, будто она говорила не о сказочной русалочке, а о чём-то бесконечно важном и личном. — Почему ты это читаешь? — спросил он наконец, и его голос прозвучал тихо, но без привычной хрипоты от долгого молчания. — Потому что это правда, — ответила Эмилия, закрывая книгу. — Не в буквальном смысле. Но в жизни бывает так, что кто-то рядом, а ты его не видишь. Потому что не хочешь. Потому что боишься. Она посмотрела на него прямо, и в её взгляде не было ни капли снисхождения или жалости — лишь чистое, незамутнённое понимание. — А она — она всё равно смотрит. Даже если её не видят. Тео замер. Он смотрел на неё так, будто пытался запечатлеть в памяти каждую черту её лица, каждый лучик света в её глазах. Потом медленно, очень медленно кивнул, и в этом движении была капитуляция — не перед ней, а перед той истиной, которую он так долго от себя прятал. — Я понял, — прошептал он. — Она не хочет быть спасённой. Она хочет быть услышанной. Эмилия улыбнулась — не жалостливо, не снисходительно, а искренне, светло. — Да. Именно. Драко стоял в дверном проёме, не в силах пошевелиться, затаив дыхание. Он не хотел вмешиваться, не хотел разрушать этот хрупкий, невероятный момент — момент, когда два одиночества, такие разные, нашли друг в друге отклик. И в тишине библиотеки, под пристальным взглядом лунного света, к нему вернулось воспоминание о той ночи — о том, как он стоял у окна в гостиной, а из чёрной глади озера возникло её лицо. Как она приложила ладонь к стеклу, и её губы беззвучно сложились в слове «Увидь…». Он не слышал её голоса, но он увидел её. Увидел — и в этом была вся разница между ним и принцем из сказки. Он не отвернулся. Он не списал всё на игру света. Он увидел — и теперь не мог сделать вид, что ничего не было. Через несколько минут Эмилия встала, отложив книгу со сказками Андерсена, и её движение нарушило хрупкое заклинание, опутавшее их уголок библиотеки. — Мне пора, — сказала она, поправляя сумку на плече. — Старшекурсницы меня обещали потренировать в трансфигурации перед контрольной. Нотт лишь кивнул, его взгляд всё ещё был прикован к ней, будто он боялся, что стоит ей исчезнуть — и этот странный, светлый миг рассыплется в пыль. — Удачи, — произнёс он глухо, и эти два слова прозвучали как нечто большее, чем просто вежливость. Она собрала свои книги, и в этот момент её взгляд упал на Драко, который всё ещё стоял в тени, не решаясь нарушить их уединение. — Драко! — её лицо озарила улыбка, искренняя и беззаботная. — Ты тоже в библиотеке? Он сделал шаг вперёд, выходя из полумрака, чувствуя себя неловко от того, что его застали за наблюдением. — Я… искал кое-что, — сказал он, и его голос прозвучал чуть хриплее, чем обычно. Эмилия, казалось, не заметила его смущения. — Я только что рассказывала Тео про сказки! — выпалила она, её слова полились быстрым, весёлым потоком, — И у меня сегодня всё получилось на практике! Я превратила карандаш в канарейку! Ну, почти. Он просто начал чирикать и немного желтеть. Но профессор Макгонагалл сказала, что это обнадёживающий прогресс! Она засмеялась, и этот звук показался Драко таким же неожиданным и ярким, как вспышка света в тёмной комнате. «Представляешь? Обнадёживающий!» Драко невольно улыбнулся в ответ её заразительной энергии. — Молодец, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота, которую он давно в себе не слышал. — Спасибо! — она похлопала себя по сумке, полной книг, — Я даже не уронила ни одну! Пока, Тео! Пока, Драко! — Пока, — ответили они почти в унисон, и Драко поймал на себе удивлённый взгляд Нотта — они редко что-то делали синхронно. Она ушла, и с её уходом библиотека снова погрузилась в свою обычную, гнетущую тишину, будто лёгкий ветерок унёс с собой всё тепло и свет. Драко медленно опустился на стул напротив Нотта. Между ними повисло молчание — не неловкое, а тяжёлое, насыщенное невысказанными мыслями. Солнце за окном медленно ползло по раме, удлиняя тени, будто и само не торопилось покидать этот уголок, где только что произошло что-то важное. Первым нарушил тишину Тео. Его голос был тихим, но чётким, без намёка на обычную отрешённость. — Ты слышал? — спросил Тео, его голос прозвучал приглушённо, будто доносясь из-за толстой стеклянной стены. Он не отрывал взгляда от потёртого переплёта книги, лежавшей на столе, словно в замысловатых узорах на коже мог найти ответы на вопросы, которые даже не решался задать вслух. Его пальцы замерли в сантиметре от обложки, не решаясь прикоснуться. — И не вмешался? Драко пожал плечами, движение получилось резким, почти судорожным. Его собственные пальцы, обычно такие уверенные, теперь бесцельно скользили по шероховатой, исцарапанной поколениями учеников поверхности стола, вырисовывая невидимые символы. Он чувствовал под подушечками пальцев мельчайшие песчинки засохших чернил, крошки воска и пыль — пыль веков, пыль знаний, пыль тишины. — А зачем? — его собственный голос показался ему чужим, приглушённым этой всепоглощающей библиотечной акустикой, всасывающей каждое слово, как промокашка. Тео медленно поднял на него глаза. Это было не резкое движение, а скорее тягучее, как подъём из глубоких вод. И в его взгляде, обычно пустом и отстранённом, теперь плавало что-то острое, хищное, анализирующее — взгляд учёного, рассматривающего редкий, опасный экспонат. — Она… как ты, — произнёс он, и слова повисли в воздухе тяжёлыми, влажными каплями. Драко почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое шевельнулось у него в груди. — Что? — он нахмурился, силясь понять подтекст, скрытый в этой лаконичной фразе. — Она не боится меня, — пояснил Тео, и его голос приобрёл странную, монотонную окраску, будто он зачитывал наблюдения из дневника. — Я — тень. Я сижу в углу. Я не говорю. Я не смеюсь. Я не существую для большинства. А она… — он сделал едва заметную паузу, его взгляд на мгновение потерял фокус, уносясь в только что пережитый момент, — она просто садится рядом и начинает говорить. Без предупреждения. Без страха. Как будто я — просто человек. Как будто во мне нет ничего… опасного. Драко молчал. Он понимал. Понимал с жуткой, пронзительной ясностью. Он и сам когда-то излучал такую же слепую, неосознанную уверенность, что мир — это простая шахматная доска, а он — игрок, а не пешка. Эмилия… она была первой, кто не отпрянул от призрака Нотта при первом же знакомстве, кто разглядел за маской молчания не монстра, а живую, вероятно, израненную душу. Он глубоко вздохнул, пытаясь вдохнуть в себя хоть каплю той лёгкости, что витала вокруг неё, собираясь с мыслями, с силами. — Я видел Крама, Тео. Нотт замер. Не просто остановился, а будто превратился в статую. Его бледное, почти прозрачное лицо стало и вовсе бесцветным, как мел, на котором уже проступили трещины. Даже его дыхание, казалось, остановилось на секунду. — Где? — это был не вопрос, а выдох, едва слышный шелест. — У озера. Он здесь. Он не уехал. И он знает, — Драко сделал паузу, чувствуя, как каждое слово даётся ему с огромным трудом, будто он вытаскивает из себя раскалённые гвозди. — Знает, что она не умерла. — Ты рассказал ему? — голос Тео был тонким, как лезвие. — Нет. — Почему? — Потому что если я скажу это вслух ему… — Драко замолкает, его взгляд блуждает по полкам, забитым книгами, ища точку опоры, но не находя её, — это станет окончательно реальным. Не сном. Не видением. А фактом. А я… я ещё не готов к этой реальности. — А если он найдёт её без тебя? — Нотт задавал вопросы с методичной, почти безжалостной точностью, вынуждая Драко смотреть в самую суть. — Тогда он её потеряет, — сказал Драко с внезапной, обжигающей уверенностью, которая родилась не в голове, а где-то глубоко в подсознании, в том самом месте, что связано с тёмной водой озера. — Потому что озеро не отдаёт своих просто так. Оно выбирает. Оно всегда выбирает. Оно не прощает чужаков. Нотт медленно кивнул, его острый ум уже анализировал новую информацию, перемалывая её, выстраивая логические цепочки, сопоставляя с тем, что он уже знал или подсознательно чувствовал. — И выбрало тебя, — констатировал он, и в его голосе не было ни удивления, ни сомнения. Только холодная констатация. — Да, — подтвердил Драко, и в этом коротком слове сплелись и ужас перед этой ношей, и странное, горькое принятие своей судьбы. — Значит, ты должен быть сильнее его, — произнёс Тео, и это прозвучало не как упрёк или требование, а как неизбежный, железный вывод, следующий из предыдущих посылок. — Я не сильный, — тут же, почти машинально, отрезал Драко, его взгляд упрямо уставился в тёмный угол между полок, отводя глаза от проницательного взгляда товарища. — Ты вернулся в Хогвартс, — возразил Нотт, и в его обычно абсолютно плоском, лишённом эмоций голосе впервые зазвучали слабые, но узнаваемые нотки чего-то, похожего на уважение. — После всего. Ты подбираешь книги для первокурсниц. Ты не сбежал, когда мог, когда все пути были открыты. Это и есть сила. Не та, что у Крама — грубая, взрывная, разрушительная. Другая. Упрямая. Живучая. Драко закрыл глаза, пропуская эти слова через себя. Они обжигали, как глоток крепкого виски, согревая изнутри. За окном уже плотно сгущались синие сумерки, окрашивая мир в холодные тона, а внутри него, в самой глубине, рождалось и крепло что-то твёрдое, несгибаемое, стальное — то, что было похоже на настоящую, взрослую решимость. — Он вернётся, — тихо, но очень чётко сказал он, открывая глаза. Взгляд его теперь был ясным и твёрдым. — Крам. Он не сдастся. Он будет идти до конца. — Тогда и ты не сдавайся, — просто сказал Нотт. Его собственная миссия была ясна — быть тихим штабом, молчаливым сторонником, тем, кто сохраняет трезвость ума, когда другие поддаются эмоциям. Он выдержал короткую паузу, прежде чем задать следующий, практический вопрос: — Блейз знает про Крама? — Пока нет, он в Хогсмиде. Вернётся — расскажу. *** Туман, окутавший Хогсмид к вечеру, медленно расползался по склонам холмов, как дым от потухшего костра, оставляя после себя влажную прохладу и ощущение чего-то недоговорённого. Блейз Забини и Панси Паркинсон шли по узкой тропе, ведущей к замку, не спеша, будто боялись, что, войдя в стены Хогвартса, снова станут теми, кем были раньше — холодными, отстранёнными, закрытыми за стеной слизеринской гордости. Но сегодня всё было иначе. Воздух между ними был наполнен не насмешками и уколами, а тишиной, в которой не было неловкости, а была — странная, почти хрупкая близость. Они не касались друг друга, но идти рядом было легче, чем в одиночку. Панси куталась в мантию, пальцы сжимали сумочку, словно она пыталась удержать что-то, что уже ускользало — воспоминание о разговоре, о признании, о том, как Блейз сказал, что устал быть глупым, и как она впервые за долгое время почувствовала, что её видят не как стерву, не как тень Драко, а как Панси — живую, уставшую, испуганную. Она не любила Драко. Никогда не любила так, как пыталась убедить себя в пятом курсе, когда строила из себя его будущую жену и королеву Слизерина. Это была игра, привычка, часть роли. Но сейчас, когда он вернулся на восьмой курс — тише, бледнее, с глазами, в которых больше не было злобы, а только тень — она переживала за него, как за человека, с которым прошла через ад войны, с кем делила одно общежитие, одну судьбу. И то, как он смотрел на озеро, как сидел у окна, как курил, не замечая, что обжигает пальцы, — всё это резало её по-своему. — …и я абсолютно уверена, что видела его у «Трёх мётел», — доносился её сдавленный шёпот, пока они поднимались по ступеням. — Он стоял в углу, Блейз, почти не двигался, и смотрел… Мерлин, он смотрел прямо сквозь людей. Как призрак. Блейз лениво повернул к ней голову, его улыбка стала чуть более выразительной, почти снисходительной. — Панси, милая, в «Трёх мётлах» полно всяких странных личностей, особенно после того, как Хогсмид снова открыли для всех подряд, — его голос был бархатным, успокаивающим. — Ты просто нервничаешь из-за всех этих… настроений. — Это был Крам, Блейз! — настаивала Панси, её голос дрогнул. — Виктор Крам. Тот самый, который… с Турнира. Он выглядел ужасно. Дико. Как будто он только что вышел из какого-то подземелья. — Даже если это и он, — Забини протянул ей коробку со сладостями, предлагая взять, — что с того? Многие из нас выглядят не лучшим образом после всего случившегося. Война ни для кого не прошла бесследно, Панси. — Но он же должен был уехать! В Болгарию! После… после того, как она… — Панси не закончила, её взгляд упал на пол, а пальцы сжали картонную коробку так, что та слегка помялась. — Люди имеют свойство возвращаться в места, где они потеряли что-то важное, — философски заметил Блейз, его взгляд стал на мгновение отстранённым, будто он говорил не только о Краме. — Это не всегда разумно, но… вполне человечно. Он положил руку ей на плечо, лёгкое, почти невесомое прикосновение, но Панси словно бы немного успокоилась. — Просто забудь, ладно? — прошептал он. — Сегодня вечером мы заварим тот чай с персиком, что ты любишь, съедим эти трюфели и посмеёмся над глупыми сплетнями из журналов. Как в старые добрые времена. Панси слабо кивнула, пытаясь улыбнуться в ответ, но тревога всё ещё читалась в уголках её глаз. Она взяла его под руку, и они двинулись дальше по коридору, их шаги теперь звучали в унисон — её быстрые и нервные, его — плавные и неспешные. Они не знали, что всего в нескольких десятках метров от них, в библиотеке, Драко Малфой как раз говорил Теодору Нотту о той же самой встрече у озера, и что тихий, казалось бы, вечер уже перестал быть спокойным. Когда они вошли в гостиную Слизерина, Драко уже ждал. Он стоял у окна, спиной к комнате, в одной рубашке, пальцы сжимали край подоконника, как будто боялся, что его унесёт ветер. Он обернулся при звуке шагов, и в его глазах Блейз увидел то, что не видел раньше — не гнев, не гордость, а страх. Настоящий, глубокий, почти животный. — Малфой, — он попытался перевести всё в шутку, чтобы развеять напряжение, повисшее в гостиной, — Ты выглядишь так, будто видел Кровавого Барона, флиртующего с Полной Дамой. Что случилось? Драко резко развернулся к нему. Слова полились быстро, сбивчиво, перебивая друг друга. — Крам. Я видел его у озера. Он здесь, Блейз. Он не уехал. Он… он знает. Знает, что она не умерла. Он с каким-то ритуальным кинжалом, он говорил о том, чтобы выжечь озеро, он… Блейз, обычно невозмутимый, поднял руку, резким жестом прерывая поток речи. Его взгляд стал острым, томная расслабленность мгновенно испарилась. — Драко, — его голос прозвучал тихо, но с неожиданной стальной твёрдостью. — Прекрати. Твоя истерика никому не поможет. Есть кое-что поважнее. Драко замер, нахмурившись. — Что? — выдохнул он. — Панси, — коротко бросил Блейз, кивнув в сторону дальнего кресла у камина. — Она переживает за тебя, — сказал он тихо. — Видит: ты исчезаешь. Ты смотришь в окно, как будто ждёшь кого-то, кто не может прийти. Ты пишешь в дневнике, как будто боишься забыть. Ты стал другим. И она боится, что ты потеряешь себя окончательно. Драко замер. Он посмотрел на однокурсницу. Та стояла у двери, не приближаясь, но и не уходя. В её глазах не было слёз, только напряжение, как у человека, который боится сказать не то, сделать не так, и тогда всё сломается. — Ты должен рассказать ей, — сказал Блейз. — Потому что, если ты не скажешь, она будет гадать, будет строить догадки, и это будет хуже. Она вернулась со мной. И она… не в себе. Говорит, что видела Крама в «Трёх мётлах». Он смотрел на неё. И, по её словам, это был взгляд не живого человека. Панси сделала шаг вперёд, её пальцы бессознательно скручивали край свитера. — Я видела его сегодня в Хогсмиде! Он выглядел… он выглядел нездоровым. Одержимым, — она перевела взгляд на Драко, и в её глазах читался немой вопрос, смешанный с растущей паникой, — Это как-то связано с… с тем, что произошло? С Грейнджер? Она не знала о видениях Драко. Для неё Гермиона Грейнджер была мёртвой героиней, точкой в прошлом, болью, которую старались не тревожить. Драко замер, его взгляд метнулся от Блейза к Панси. Он был в ловушке. Он не мог сказать ей правду, но и лгать тоже. Тео из своей тени наблюдал за этой сценой, не произнося ни звука, его лицо было невозмутимой маской, но глаза внимательно следили за каждым движением. И в этот момент тишину разорвало негромкое, но отчётливое шуршание. Небольшой свёрток пергамента, подхваченный лёгким сквозняком, впорхнул в комнату через приоткрытую дверь и упал к ногам Драко. Он машинально наклонился и поднял его. На грубоватой бумаге был размашистый, ещё детский почерк. «Я что-то видела. У озера. Сегодня вечером. Что-то… что-то блеснуло. Как будто кто-то смотрел на меня. Я почувствовала… как будто Гермиона знает, что вы пытаетесь её найти.Эмилия Б.» Драко медленно поднял глаза. Он посмотрел на Блейза — тот уже читал записку через его плечо, и вся его напускная небрежность исчезла, уступив место сосредоточенной серьёзности. Он посмотрел на Панси — она, прочитав сообщение, прикрыла рот рукой, её глаза были полны ужаса и непонимания. Он посмотрел на Нотта — тот уже поднялся с кресла. — Она права, — тихо, но чётко произнёс Тео. Его голос врезался в напряжённую тишину. — Озеро… оно отвечает. Оно знает, что мы здесь, что мы что-то замышляем. — Кто это? — прошептала Панси, её взгляд бегал по их лицам. — Какая Эмилия? Что она имеет в виду? — Она имеет в виду, что мы больше не можем ждать, — сказал Драко. Его собственные сомнения будто испарились, сожжённые холодной решимостью, которая внезапно наполнила его. Он смял записку в кулаке. — Крам не сдаётся. Озеро подаёт знаки. Эта… первокурсница, — он не стал объяснять Панси, кто она, — почувствовала это. Мы идём туда. Сегодня. Сейчас. — Ты с ума сошёл? — выдохнула Панси, но в её голосе уже не было прежней паники — был шок, но и азарт, та самая слизеринская амбициозность, что сидела в них глубоко внутри. — Это безумие, — сказал Блейз, но он уже оценивающе смотрел на тёмное окно, за которым лежало чёрное, безмолвное озеро. — Абсолютное, чистейшей воды безумие. — Он повернулся к Драко, и на его губах появилась та самая, старая, опасная улыбка. — Но я с тобой. — И я, — тихо, но твёрдо сказала Панси, выпрямляясь. Её страх уступил место чему-то другому — чувству долга, странной верности, осознанию, что это важнее любых условностей. Блейз посмотрел на Панси. — Ты готова? Она сглотнула. — Нет. Но я буду с вами. Драко подошёл к окну и приложил ладонь к стеклу. — Я здесь, — прошептал он. — Мы здесь. И где-то в глубине, под чёрной водой, что-то шевельнулось.