devoured by silence // 2nd version

***

— Думаю... я могу поговорить с Жирафом и Модди о твоём повышении. Эти два имени кошками скребут по телу прямо изнутри, оставляя противный привкус во рту и заставляя Секби взять себя в руки. Рука Пугода ложится на плечо парня, приободряюще похлопывая по нему, а потом спускается вниз, проводя кончиками пальцев по груди ящера через одежду и мантию надзирателей. Секби замер. Он смотрит на шляпника с широко раскрытыми глазами, громко сглатывая. Каждое прикосновение было как удар током. Как пожар, что обжигал кожу, оставляя противные волдыри, которые хочется лопнуть. Которые не должны быть на его теле. Он получал чуть ли не мазохистское наслаждение от этого. Пугоду не всё равно. — Правда? Наконец Секби удалось выдавить что-то из себя. Это звучало на столько жалко, что появился ком в горле. Пугод сдерживается, чтоб не поморщиться от какого-то механического призрения и отвращения. Ему несомненно нравилось, каким податливым стал Секби. Нравилось, как он выполнял поручения, что ни к чему нельзя было придраться. Ему не нравилось прошлое бывшего дровосека, и он хотел отрезать его от него полностью. Секби его и только его. Никаких Дровосеков не было. И Секби там тоже не было. Пугод хотел слепить из него того, кого видел в своих глазах. Лучшую версию ящера, выжать из него всё возможное и по максимуму, даже если это будет значить, что это больше не будет он. Рука надзирателя опускается ниже по телу, заставляя Секби поджимать губы и бегающими глазами следить за каждым движением Пугода. — Да, правда. После молчания, что длилось по ощущениям вечность, Пугод прерывает тишину холодной комнаты. Спиной ящер чувствует другие взгляды на себе, стены давили. А еще на него давили руки парня, чье лицо не выражало никаких эмоций. Внутри кипела ненависть вперемешку с отвращением: к Дровосекам, к своим поступкам, к себе, к Секби. Шляпник внимательно следит за тем, как его подопечный вздрагивает от каждого лёгкого касания. Смотрит. Молчит. Пожирает взглядом несуществующих глаз, что разбросаны по всему зданию Надзирателей. Сердце бьется слишком быстро, а дыхание прерывается. Внутри роется стая крыс и тараканов, как в кучи мусора. Хотя, если так подумать, то в последние дни Секби и ощущал себя таковым, от чего разницы не было совсем. Противно настолько, что хотелось сблевать, пусть через силу, пусть через слезы и раздирающее горло пустые рвотные позывы. Ящер чувствовал, что это неправильно. Он перехватывает руку Пугода, когда та была уже на его бедре. — Постой... Надзиратель замирает и медленно поднимает голову, заглядывая прямо в его душу. В нем не читалось ничего, кроме леденящего мороза, от которого Секби промерзал насквозь и покрываясь толстым слоем льда. Снова тишина. Она въедалась куда-то слишком глубоко, как червь паразит. Неприятно. "Пожалуйста, не молчи..." Неосознанно в мыслях ящер умоляет Пугода прекратить быть таким. Он никогда таким не был и не хотел бы быть. Но сделанного не воротишь. Секби до сих пор держал Пугода за запястье, и последний угрожающе вырывает свою руку, по собственнически положив ее обратно на бедро новичка. — Что случилось? Он смеется. Секби не слышит смеха, но он есть в одном только вопросе. Это сплошная ирония, на которую невозможно ответить. Слишком неочевидно что случилось, ведь того, что случилось, слишком много. Например все те события, которые привели Секби в Надзиратели и последующие, которые привели уже их обоих к тому, что Пугод уже расстегивает спрятанную под мантией рубашку ящера. В голове гудит. То ли от нескончаемых мыслей, то ли от происходящего, которое сводило его с ума. Его кусают за оголенную шею, заставляя выгнуться и болезненно простонать, впиваясь пальцами в простыни кровати. Пугод словно хотел откусить кусок от Секби. Прожевать и выплюнуть. Желательно прямиком в рот бывшему Дровосеку, чтоб тот сам почувствовал на вкус, какой он мерзкий. Надзиратель крепко держит парня за плечи, заставляя сидеть на месте. Он почти что сидит на коленях Секби, упираясь коленями в матрас скрипящией от каждого движения кровати. Горячее дыхание ошпаривает шею. Они на столько близки друг к другу, что слышат сердцебиение в чужой грудной клетке. У Пугода появляется желание достать его из груди Секби саморучно и сделать всё возможное, чтоб оно перестало биться. А Секби не может перестать думать о том, что был бы только рад последним слышать сердце Пугода. — С-стой...— голос ящера хрипит и ломается,— Пугод, прекращай... Ком в горле подобрался незаметно. В нём скопилось всё, что было внутри бывшего дровосека. Это не любовь. Любовь, это когда боишься сделать больно своему партнеру. Когда каждый взгляд на него наполнен нежностью и теплом. Когда хочешь быть с ним каждую секунду своего дня. У них всё в точности наоборот. Для лёгкости они это называли любовью, однако кроме кислой желчи и металлического привкуса на языке в них больше ничего не осталось. Они оба были на столько переполнены ненавистью к самим себе в первую очередь, а затем и друг к другу, что места для любви просто не было. — Ты хочешь этого. Нет. Определенно нет. Секби поджимает губы и жмурится. Он тяжело выдыхает и предпринимает попытки отстранить Пугода от себя, но тот как пьявка впился в чужое тело и поглощал его до последней капли. Рубашка уже полностью растегнута. За действиями надзирателя было невозможно уследить. Его руки ощущались повсюду и давили. Давили до такой степени, что перед глазами плыло. Пугод тяжело дышит, подмечая с нескрываемым отвращением, что такое положение новичка его возбудило. Он был уверен, что по венам вместо крови уже давно течет гниль и ничто не может поменять этого. Возможно, надзиратель мог бы оправдаться тем, что был не в себе. Это было бы частичной правдой. Его разум сгнил так же, как и его вены, как его тело изнутри. Всё было слишком неправильным. И то, что он раздевал Секби относилось к данному неправильному. Пальцы аккуратно проходятся по паху ящера через его одежду, внезапно сжимая их. Видя, как Секби снова выгибается и жалобно скулит, Пугод уже в голос хихикает. По-садистски. Ему нравилось смотреть, как Секби сопротивляется очевидному желанию. Нравилось, как он испытывает ровно то же самое, что и сам шляпник, только в другой мере. Ненависть. В голове не укладывалось логическое и линейное повествование всего происходящего. Перед глазами Секби был почти что самое настоящее слайдшоу, только вот с ощущениями и эмоциями, что были выкручены в максимум. Он кусает свой язык и жмурится до цветных звезд перед глазами, мечтая, чтоб он сейчас перестал дышать. Секби прерывисто дышит, не желая срываться на стоны, хотя ему очень хотелось. Каждый отпечаток рук, оставленный Пугодом на его теле чувствовался на столько отчётливо, что было ощущение миллиона рук на себе. Страшно. Страшно? Впервые за долгое время Пугод улыбается, смотря на ящера. Но это было не тем, что он хотел бы увидеть. Но тот был не тем, кого он видел раньше. Секби не сразу понимает, что Пугод отстранился от него. Осознание пришло, только когда его развернули и уткнули лицом в матрас, держа за волосы крепким хватом. За спиной шуршат одеждой и тканью. Всё давно стало очевидно, только вот принимать это не хотелось. Секби так же давно (может даже это было еще с самого начала их общения) стал пластилином в руках Пугода. Игрушкой. Вещью. Тем, кем просто интересно пользоваться. Правда результат не увенчался успехом, приведя их двоих к той точке, в которой они находятся сейчас. Пугод стягивает штаны вместе с бельём, наконец отпуская чужие волосы и уже обеими руками начинает водить по кое-где чешуйчатой коже Секби. Разглядывает его так, словно никогда не видел. Так, словно перед ним его добыча, а он сам является хищником. Сердце бьется невыносимо быстро, отдавая звоном в ушах. Нет. Нет, это не должно случится. Встать не получается, какие бы силы не прикладывал Секби. Он и впрямь был добычей для надзирателя. И был совершенно бессилен. Приходя в Надзиратели, он должен был предполагать, что будет закован в кандалы, которые сам на себя и наденет же. Вокруг него обвиваются цепи собственных чувств, что топят его, тянут на самое дно. За спиной слышен щелчок и что-то более холодное, чем руки Пугода (и очевидно жидкое), льется в небольшом количестве ему меж ягодиц. В него входят сразу двумя пальцами, второй рукой до боли сжимая бедро, иногда отпуская его и обращая внимание на нервно мечущийся хвост. Смешки Пугода кажутся совсем безумными. Хочется забыться. Хочется забыть его и себя, ведь они не могут существовать раздельно. При любом раскладе всё будет таким же неизменным. Секби впивается когтями и пальцами во всё, что под них попадается, царапает и рвет это. Он скулит от боли и шквала ощущений, которые просто не успевает обрабатывать мозг. Наконец в комнате больше не было тихо. Пугод тяжело дышал от нетерпения, чуть ли не в предвкушении кусая свои губы. Бурча себе что-то под нос, он вынимает пальцы из Секби и расстегивает уже собственную ширинку. На пальцах оставалось еще немного смазки, отчего он быстро проводит рукой по своему члену и, впиваясь в бедра Секби, наконец входит в него. Снизу слышны приглушенные стоны, на что надзиратель обращает внимание. — Я хочу слышать тебя. Неожиданно для самого себя резко проговаривает Пугод, наваливаясь на ящера всем своим телом, неспеша входя в него всё глубже и глубже. Резкий толчок внутрь, и шляпник шумно выдыхает на грани со стоном. Что он пытается доказать себе этим? Пытается самоутвердиться? "Воспитать"? Ответ прост. Показать самому себе, сколько желчи в нём накоплено. Секби хнычет и дрожит всем телом, изредка шипя нецензурную брань, мешая это со стонами. Каждое движение Пугода ощущается как что-то нечто болезненное. И тут речь не про физические ощущения. От этого некуда деться. Они оба заперты в коробке зацикленных эмоций, чувств и мыслей, которые никогда не кончатся. Которые сидят внутри них, разрастаясь с каждым днем все больше и больше, до тех пор, пока они вдвоем не перестанут существовать. Рано или поздно всё должно кончаться. Секби не знал, сколько прошло времени. Он и не был уверен в том, не является ли это плодом его фантазии, который разросся и пророс насквозь всего существа ящера. Пугод с протяжным стоном кончил внутрь, пальцами сжимая основание хвоста Секби. Глаза бегают по распластавшемуся на кровати новичка, на щеках которого высохли слезы. Ничего, кроме бесконечной пустоты и отвращения. Всё так же неизменно. Вероятно, Секби испытывает тоже самое, если вообще находится в сознании. Надзиратель морщится. Внутри неприятно колет под ребрами. Ему даже не хочется думать о том, что это крупицы сочувствия аккуратно прогрызают себе путь сквозь слой дегтя. Он приводит себя в порядок, оставляя ящера одного. Комната занята чужим телом. Идти в спальню Секби не хотелось. Значит, впереди бессонная ночь наедине со своими мыслями, которые никогда не поменяются.