Breaking the armor

Лас-Вегас, ноябрь 2023

Басы долбят в грудь, словно изнутри бьёт молот. Красные вспышки рвут темноту на куски, белые блики скользят по лицам, выхватывая их на секунду и снова пряча в тень. Воздух густой, липкий — перемешанный запах коктейлей, вульгарных одеколонов, пота и крепких сигар цепляется за кожу, как влажная ткань. Макс терпеть не может клубы. Слишком много людей, слишком мало смысла. Но сегодня — плевать. День выжрал его до дна: тесты, бесконечные круги, цифры на мониторе, которые он уже видит, даже закрыв глаза. Хочется одного — сбросить всё это в алкоголь, почувствовать, как он прожигает горло и уходит вниз, оставляя после себя жгучую пустоту. Его замечают почти сразу — кто-то выкрикивает имя ещё до того, как он успевает дойти до бара. Он не ищет глазами, отмахивается коротким движением, продолжая пробираться локтем и плечом. Толпа вязкая, как гравийная ловушка, но он и не с таким справлялся. Барная стойка прохладная — первое по-настоящему приятное ощущение за весь день. Он заказывает виски со льдом, подносит к губам — обжигающе, горько. Не хватает привычной сладости Ред Булла, но сил объяснять бармену свои вкусовые предпочтения нет. На несколько секунд музыка уходит на задний план, растворяясь в гуле крови в ушах. Клуб пульсирует, будто пытается подстроить свой ритм под его сердце — но сердце у Макса сейчас бьётся рвано. Синие вспышки стробоскопов разрезают зал, и вдруг в одной из них он видит знакомый силуэт. Резкий толчок внутри, короткий сбой дыхания — и удары возвращаются, уже злые, чёткие, как отсечка двигателя. То, что все команды дружно положили хер на шинные тесты ради массовки, выводит его из себя. Он ненавидит, когда кто-то из его людей пропускает работу ради вечеринок, поэтому Ред Булл — единственные, кто провёл тесты без переносов. Остальные тоже бесят, но когда это Джордж Рассел — это бесит вдвойне. Джордж, который сейчас зажигает в обнимку с Ландо, и почему-то Ландо бесит его не настолько сильно. Макс чувствует, как стакан с виски вдруг становится слишком тяжёлым. Джордж двигается так, будто родился в этой хаотичной, мутной жаре. Музыка бьёт вокруг, отдаваясь в его плечах и бёдрах лёгкими, свободными движениями. Ландо что-то шепчет ему на ухо, и Джордж смеётся — открыто, без намёка на ту сдержанность, которую он обычно носит как идеально сидящий костюм. Рука Ландо скользит по его талии, спускается ниже, и Джордж не убирает её с привычным притворным возмущением. Макс хмурится — какого хрена? В паддоке привыкли, что Рассел и Норрис как попугайчики-неразлучники, которым жизненно необходимо лапать друг друга под любым предлогом, но сейчас он видит в этом что-то другое. И ловит себя на том, что смотрит дольше, чем надо, пытаясь уловить, что именно в этой сцене так задело. Под этим жаром Джордж будто сбросил с себя всю свою чёртову британскую чопорность. Без идеальной осанки, без выверенной мимики и аккуратных жестов, как на пресс-конференциях, он двигается легко, будто музыка сама держит его за талию и ведёт куда хочет. Белоснежная рубашка распахнута чуть шире, чем нужно, на острых ключицах блестит тонкая цепочка. Прядь волос липнет к виску, влажному от пота. За музыкой не слышно, но он смеётся — и в этом смехе нет ни грамма контроля, только чистое, острое удовольствие от момента. Макс понимает, что смотрит слишком долго, но оторваться не может. Будто в этой раскованности есть что-то, что опасно затягивает, — и от этого он злится ещё сильнее. Стакан в руке наливается свинцом, виски окончательно теряет свою ненужную здесь изысканность и выдержку — как и сам Макс. Под рёбрами шевелится тошнотворное чувство — не то усталость после перегрузок, не то липкая тяжесть от душного, пропитанного потом воздуха. Или, может, недоумение, зачем он, блять, вообще сюда пришёл. Он уже собирается допить и подняться в номер, когда Джордж резко поворачивает голову. Взгляд находит его безошибочно — будто в этой толпе Макс был единственным, кого он искал. Это похоже на зацеп поребрика: колёса на миг отрываются от асфальта, сердце подскакивает в горло — и все мысли предательски исчезают. Он не успевает поставить стакан на стойку, когда кто-то мягко задевает его локоть. Оборачивается — и оказывается с Джорджем лицом к лицу. Тот стоит близко. Ближе, чем нужно, чтобы перекричать музыку, но не настолько, чтобы это можно было списать на толпу. Взгляд чуть расфокусирован, но в нём есть радостная сосредоточенность, от которой у Макса сжимается что-то внутри. Щёки тронуты розовым, губы влажные, и он всё ещё неосознанно пританцовывает, словно тело само ловит ритм. — Пришёл, наконец, — говорит Джордж, и в голосе нет ни капли насмешки. Он говорит так, будто они сидят в пустой комнате, а не стоят в аду из света и шума. Слова мягкие, чуть растянутые, на конце — лёгкая хрипотца, слышимая даже сквозь басы. — Было круто, тебе стоило присоединиться к съёмкам. Макс чувствует, как прохладная влага с его пальцев остаётся на его коже, когда Джордж почти невзначай касается его руки. От него тянет привычным парфюмом, цитрусом и пряным Блю Кюрасао. — Никто бы не умер, если бы шины протестировали завтра, — добавляет он тем же ровным тоном, но в глазах — расчётливый прицел. В голове Макса щёлкает предохранитель. — Особенно если тебе всё равно, что команды возьмут на следующий сезон, — он вздёргивает губу в неконтролируемом оскале. Как же Джордж бесит, блять. Тот улыбается — широко, демонстрируя результат кропотливой работы дантистов, — будто эти слова его только развлекают. — Макс, один день не решает ничего, — он почти задевает его плечом. — Что, Бред Питт совсем не в твоём вкусе? Внутри у Макса что-то дёргается от нарочито расстроенного тона. Он ненавидит, когда его поддевают — а Джордж, похоже, живёт ради этого. — Съёмки — пустая трата времени, — отрезает он, стараясь хоть раз не разворачивать конфликт. Ему слишком паршиво сейчас, чтобы ввязываться. Но он уже знает: Джордж не воспримет этот ответ всерьёз. И точно. — Не скажи. Иногда полезно немного… покрасоваться, — голос всё тот же раздражающе спокойный, а взгляд тёплый, будто речь идёт о выборе кофе, а не о приоритетах команды. — Публика это любит. Публика. Шоу. Кажется, каждое слово Рассела — тонкая игла, ищущая, куда войти глубже. В голове всё громче мысль: он просто не понимает. Не понимает, что гонки — это выбор без выбора, где вопрос приоритета отпадает в ту же секунду, когда ты впервые садишься за руль болида. — Это не работа, это херня полнейшая, — глухо говорит Макс. Джордж тянет из его рук бокал с остатками виски — Макс провожает движение взглядом. Он делает глоток, щурится, смотрит внимательно, почти изучающе. — Всё зависит от того, что ты хочешь показать. У Макса сводит челюсть от злости. Всё в нём сопротивляется этому спокойствию, этой стене нарочитого понимания, которую Джордж так некстати выставляет, не отвечая на провокации. Ему хочется схватить его, встряхнуть, заставить понять. Но вместо этого он лишь сжимает кулаки так, что суставы белеют. — Я слишком устал от этого шума, — он наклоняется ближе и цедит слова сквозь зубы. — И от твоей придури тоже. Джордж делает вдох, явно готовясь что-то ответить, но не успевает. Из толпы выныривает Ландо — раскрасневшийся, потный, с сияющей улыбкой до ушей. Вваливается между ними, подныривает под плечо к Джорджу, притягивая к себе. — Чего ты тут застрял? О, Макс, привет, — голос Норриса звенит от смеха, и он уже разворачивает их к танцполу. — Стоите, как два пенсионера, пошли уже! Макс едва не отшатывается — не от Ландо, а от того, как легко Джордж подчиняется этому хаотичному порыву. Его ладонь скользит вверх по чужой спине, цепляется за шею, пальцы зарываются в волосы — по инерции, по-дружески, но достаточно, чтобы у Макса перед глазами всё залилось красным. Он фиксируется на этой руке, на короткой ласке, на том, как Ландо поддаётся ей. И понимает: всё, хватит. Музыка снова болезненно бьёт в виски, свет режет глаза, а в груди гневно ревёт мотор, выкрученный до максимума. Рука сама вцепляется в запястье Джорджа, и хватка получается крепче, чем он планировал. — Пойдём, — почти рычит он и разворачивается к выходу. Ландо обиженно кричит им вслед, но ему плевать. Джордж чуть спотыкается, но не вырывается. Их плечи задевают людей в толпе, но Макс идёт быстро, коротко извиняясь лишь тогда, когда это неизбежно. Пальцы крепко сжимают чужую руку, и он чувствует, как под кожей бьётся пульс — ровный, спокойный, будто Джордж вовсе не против. Будто ему просто до одури любопытно, чем это закончится. Лучше бы он вел себя так на гонках. Прохлада улицы встречает его, как холодный душ, но пелена перед глазами Макса не рассеивается. Он не сбавляет шага, а Джордж все так же не отстает, молча позволяя вести себя за собой — и только у лифтов, наконец, подаёт голос: — Забавно. Дракон тащит принцессу в её башню, а не к себе. Макс даже не оборачивается. — Дракон просто, блять, хочет тишины. Он мог бы повести его в башню, где остановилась команда Ред Булла, но нет. Из номера Джорджа можно уйти, хлопнув дверью. Из своего — придётся выгонять. А Макс всегда предпочитал иметь пути к отступлению. Они молчат, пока лифт медленно поднимается. Макс чувствует, как Джордж стоит вплотную сбоку, и краем глаза замечает едва заметную улыбку. Холод и предвкушение чего-то ещё не осознанного колкими мурашками пробегают по позвоночнику. Рядом тихо хмыкают. В коридоре Джордж вдруг притихает. Не потому, что ему нечего сказать — Макс это чувствует — а потому, что наблюдает. Идёт на полкорпуса сзади, и этот взгляд ощущается между лопаток: изучающий, прицельный, будто он уже прикидывает, куда потом ударить, чтобы попасть точно. У двери Джордж достаёт карту, замок тихо пищит. Он толкает дверь плечом, издевательским жестом пропуская Макса вперёд. На губах у него снова появляется улыбка, которую Макс с удовольствием стёр бы кулаком. Дверь закрывается с мягким щелчком, и внешний мир словно отключается. Внутри тихо и прохладно, и эта тишина почти оглушает. Серебристый свет ночного Вегаса пробивается сквозь щели штор, ложится тонкими полосами на ковёр и стены. Джордж, не глядя на него, идёт вперёд и щёлкает выключателем. Загорается бра над кроватью — рассеянный тёплый свет, который выхватывает из темноты только часть комнаты, оставляя остальное в полутени. На фоне холодного сияния за окном он кажется почти интимным. Макс остаётся у двери, пальцами все ещё ощущая фантомное тепло чужого запястья. По дороге сюда он был уверен, что знает, что скажет, но теперь, в этой звенящей тишине, мысли рассыпаются, как гравий под колёсами. — Ну, — Джордж бросает карту на тумбочку, оборачивается и опирается плечом о стену, — говори. Он стоит так, будто это его территория, и он хозяин положения. В голосе нет спешки — только спокойная, чуть хищная уверенность человека, который чувствует себя дома. Макс ощущает, как то, что было его инициативой, теперь разворачивается против него. Он вдыхает глубже, пытаясь вернуть злость, с которой тащил его сюда. Но вместе с шумом клуба и гулом отеля за дверью ушло и то бешеное давление, что держало его на ходу. Остался ровный, вязкий жар под кожей и ощущение, что он внезапно несётся по незнакомой трассе. Макс отрывается от двери и проходит пару шагов вперёд, словно сокращение дистанции придаст словам вес. — Ты прожигаешь время. И ладно бы только своё. У тебя контракт на пару лет. Каждая гонка для тебя должна быть как последняя, а ты вместо этого ходишь на съёмки и тусовки. Джордж склоняет голову, пряча руки в карманах. Смотрит из-под ресниц оценивающе. — И ты притащил меня сюда, чтобы сказать это? — Да. — Макс не моргает. — Ты быстрый, но не лучший. А лучшим становится тот, кто работает, когда остальные отдыхают. — Ты говоришь так, будто знаешь, как мне лучше прожить мою карьеру, — тянет Джордж. — Знаю, — резко обрывает Макс. — Потому что я там, где ты хочешь быть. У меня есть команда, которая верит в меня на десять лет вперёд. И я это оправдываю. А ты... — он делает паузу, глядя прямо, и выплёвывает зло, — проебываешь свое время зря. Меняешь свои шансы на тупые развлечения. В голове крутится что-то еще, что он не готов озвучивать. Джордж не спешит отвечать. Секунду просто смотрит, потом хмыкает тихо, почти себе под нос. — И всё это из-за того, что я пошёл на вечеринку? Макс сжимает кулаки. — Потому что ты мог быть на тестах. Джордж пожимает плечами. — А при чём тут Ландо? Вопрос нелогичный, но Макс вдруг понимает — он считал его верно. И теперь бьёт наверняка. Озноб, прошивший его в лифте, возвращается снова. Джордж не отводит взгляда, медленно выпрямляется и делает шаг вперёд. — Ты ведь даже в клуб пришёл не отдохнуть, — говорит тихо, почти ласково. — А проверить, чем я занят… Макс выдыхает резко через нос. Внутри уже начинает клокотать что-то, чему он до сих пор не нашел названия. — Ты уверен, что хочешь закончить эту фразу? — Думаю, я её уже закончил, — шепчет Джордж и улыбается уголком рта. Макс даже не думает, прежде чем сделать шаг вперёд, схватить его за талию и вжать в стену так, что тот коротко, удивлённо выдыхает, но не отводит взгляда — в серо-голубых глазах всё ещё горит тот же насмешливый огонь. — Тебе нравится, когда тебя хватают вот так? — голос Макса низкий, хриплый, срывающийся на рычание. Джордж глухо охает, когда пальцы грубо сминают зад, и цепляется за плечи, приподнимаясь на цыпочки. — А может, — шипит Макс, — тебя выебать хорошенько? Чтобы потом по стеночке ходил, лишь бы никто не тронул? Чтобы... — Да. — …сидеть не смог неделю. — Макс вязнет в собственном ответе, как пчела в меду. Чужое судорожное дыхание опаляет щеку. — Чего? Ты совсем ебанулся, принцесса? — Да, — повторяет Джордж с такой ясностью, что в животе у Макса всё обрывается, и обнимает его за шею. — Трахни меня, Макс. Сейчас. Макс не двигается. Все еще держит его прижатым к стене, но пальцы невольно ослабевают, пока он переваривает услышанное. В голове вновь шумно, но это уже не клубная музыка, а собственное сердце в ушах. Он смотрит в глаза Джорджу — и там нет ни тени шутки, только хмель, решимость и что-то обнаженное, не прикрытое привычной бронёй. Джордж выдыхает, и этот едва заметный жест дрожью прокатывается по телу Макса. Колени у того, похоже, не держат — он немного сползает вниз по стене, пока их бёдра не касаются плотнее. Теперь Макс выше, нависает, и этот сдвиг в их динамике ощущается так остро, что голову ведёт. Он хмурится и медленно проводит рукой вверх по боку, чувствуя под рубашкой горячую кожу, всё ещё влажную от жара. Дыхание Джорджа сбивается, вырываясь из приоткрытого рта, зрачки почти скрывают светлую радужку. Макс смотрит — и не может оторваться. Это странное чувство под кожей — не злость, не раздражение, но из той же породы. Что-то острое, от чего хочется огрызнуться, потянуться ближе, но не чтобы ударить. Взгляд Джорджа скользит вниз, на его губы, и задерживается там чуть дольше, чем нужно. Язык быстро касается нижней губы, влажный блеск в мягком свете бра болезненно цепляет внимание. Макс старается отвлечься, хватаясь за привычные колкие мысли, которые всегда спасали от ненужных эмоций. Но сейчас они вязнут где-то в голове, не успевая оформиться. Раздражение уступает место чему-то другому — плотному, требовательному. Пальцы Джорджа едва касаются кожи у края волос. Движение лёгкое, как тень, но готовность в нём тяжела, как скала. Он не отводит взгляда и не играет — своё «да» он уже сказал вслух. Макс ловит себя на том, что смотрит в ответ и не видит больше никого, кроме него. Он пытается найти слова, привычные формулировки — «раздолбай», «пустая трата времени». Но каждое движение Джорджа отрезает их, оставляя только чувство. Он всегда видел его первым, в любой толпе, выискивая взглядом изящный силуэт. Признать это — значит признать, что всё остальное было лишь шумом. Джордж дышит глубже. Грудь поднимается и опускается в медленном ритме, выдающем волнение, и Макс улавливает его кожей, поддаётся невольно, дышит в унисон. От него тянет не привычным коктейлем паддока — потом, бензином, жаром тормозов, — а чем-то неприлично личным. Шлейф дорогого одеколона, смешанный с апельсиново-пряной нотой ликёра, оседает в лёгких, как липкий дым, а под ним проступает острый аромат кожи — тот, который Макс не должен был никогда узнавать. Внутри что-то трещит, как стекло под слишком сильным напором. И он понимает, что единственное, что удерживало его до этого, — собственное упрямство. Оно больше не работает. Джордж считывает момент осознания до обидного точно. Макс улавливает это в малейших движениях — в том, как бёдра едва заметно качнулись вперёд, как руки обвились вокруг шеи чуть плотнее, как хищно дрогнули ноздри. Он подаётся навстречу, неожиданно нежно касается носом его носа, задерживается, заглядывает в глаза почти робко — и Макс заворожен тенью от густых ресниц, вопросом в глазах, на который он до сих пор не дал ответа. Макс готов его дать. Он перехватывает лицо Джорджа ладонями так, что большие пальцы ложатся на скулы, а остальные упираются в нежную кожу под ушами. Сжимает ровно настолько, чтобы тот не мог отвернуться, наклоняет голову под нужным углом. И накрывает чужие губы своими, не давая себе ни секунды, чтобы передумать. Поцелуй властный, жестокий, полный обиды и желания наказать за то, что с ним сотворили. Язык сразу раздвигает губы и скользит внутрь, и Джордж с готовностью отвечает — мягко, поддаваясь напору, но не уступая полностью, и это бесит сильнее любого сопротивления. Пальцы Макса скользят к затылку, вплетаются в волосы, тянут его грубо, вжимают ближе. Он ведёт поцелуй так, как ведёт машину в поворот — точно зная траекторию. Чувствует, как под руками напрягаются мышцы шеи, как под его грудью сбивается дыхание Джорджа, позволяя ему вести, но не отдавая контроль до конца. Вкус алкоголя смешивается с чем-то более интимным — чем-то, что принадлежит только Джорджу, и Макс чувствует себя пьяным вовсе не из-за несчастного бокала виски. Джордж плавится под его ладонями, легко движется навстречу, совсем как недавно на танцполе, и некстати вспыхивают образы: ладонь Джорджа на затылке Ландо, смех в клубе; затем Келли — её голос, её взгляд, — и то, что он делает, рвёт его на части. Но вместо того чтобы остановиться, Макс продолжает целовать его с той отчаянной настойчивостью, в которой ясно читается немое «получай» — за всё, что заставил почувствовать, за каждую трещину, оставленную в броне. Руки Джорджа скользят вниз, задерживаются на груди на мгновение и без колебаний ныряют под ткань фирменной футболки. Ладони холодные, и от их прикосновения по коже у Макса сбивается дыхание. Пальцы медленно проходят по рельефу живота, заставляя напрягаться, а потом ногти едва царапают мышцы — легко, но чувствительно, так что по спине пробегает крупная дрожь. Он понимает, насколько возбудился, только когда фокус внимания смещается с поцелуя ниже, вслед за бесцеремонными пальцами. Он отрывается от губ, чтобы вдохнуть, и замирает, когда их взгляды встречаются. В глазах Джорджа — темнота и свет одновременно, хмель и кристальная ясность желания. Он не мигает, не отводит взгляд, пока пальцы скользят ниже, к линии пояса. Большие пальцы обводят тазовые кости, задерживаются на мгновение — и только потом Джордж берётся за пуговицу джинс. Он не торопится, растягивает время, словно понимает, что ожидание накручивает сильнее, чем само действие. Возбуждение Джорджа читается так же ясно, как на телеметрии — пульс бьётся в жилке на шее, дыхание частое сквозь приоткрытый рот, лихорадочный румянец на бледной коже, влажная линия губ. И в этой картине есть что-то настолько красивое, что у Макса на секунду сжимается горло, хотя он привык видеть его совсем другим — в шлеме, в комбинезоне, в болиде. Это бьёт неожиданно сильно. Макс отступает, будто между ними вдруг выросла стена. Прохладный воздух врезается между ними особенно неприятно. — Мне пора, — говорит он, не глядя на Джорджа, и фраза выходит резкой, как лопнувшая струна. — Ты смелый только на трассе? — прилетает ему в спину. Макс замирает. Медленно разворачивается и в тот момент понимает: уйти — значит признать, что он попал прямо в цель. Джордж стоит расслабленно, но в его глазах нет ни тени насмешки — только откровенный вызов человека, который знает, чего хочет. — Остынь, — выдыхает Макс, но сам не верит, что это сработает. Он хочет уйти — и не хочет. Стоит, как на старте, в секунду перед тем, как погаснут огни, и ждёт сигнала. Джордж этот сигнал даёт. Сначала словами. — Чего ты боишься, Макс? Что тебе понравится? А потом — жестом. Пальцы медленно поднимаются к вороту рубашки, цепляют первую пуговицу. Щелчок вырвавшейся из петли пуговицы едва слышен, но громче, чем шум внизу на улице. Вторая пуговица. На третьей ткань раскрывается на груди, и Макс перестаёт их считать. Чем дольше он смотрит, тем сложнее вспомнить, зачем собирался уйти. Он замирает, когда рубашка мягко соскальзывает с плеч Джорджа, падает к его ногам. Следом тихо щёлкает ремень, и брюки сползают вниз. В следующую секунду он стоит перед ним полностью обнажённый, не считая цепочки, и в голове у Макса что-то оглушительно разбивается. Он упрямо держит взгляд выше — на лице, на линии ключиц, — но периферийное зрение слишком хорошее и всё равно считывает целостный образ: длинные ноги, выверенная осанка, плавные линии бёдер, тёплый золотистый оттенок кожи в мягком свете бра. Такая правильная, манящая картинка, от которой в груди — и в джинсах — становится тесно. Мысли роятся встревоженным ульем: можно это высмеять, одним ядовитым словом всё обрубить, закрыть момент на замок. Унизить, оттолкнуть — и вернуться туда, где всё просто. Но он не успевает решить, как поступить. Джордж подходит ближе, без намёка на стеснение. Ладони ложатся на щёки Макса, он наклоняется и целует коротко — так, что перебивает любую возможную реплику. А потом разворачивается и тянет за собой к кровати, так уверенно, будто все возражения уже отработаны. Толкает, заставляя упасть на матрас, и Макс инстинктивно зажмуривается, чтобы не смотреть. Джордж тихо смеётся, но молчит милосердно. Он чувствует движение воздуха рядом, а потом — как чужие пальцы цепляют кроссовки, стягивают их быстро и кидают в сторону. Вслед за ними летят носки, и на секунду Макс ловит себя на нелепой, малодушной радости от того, что успел принять душ после тестов. – Макс. Ладони ложатся на его бёдра, сжимают, привлекая внимание. — Смотри на меня. Голос тихий, но в нём есть нехарактерная сталь, и он, сам того не желая, подчиняется. Поднимает взгляд — и встречает глаза Джорджа совсем близко, серьёзные и взволнованные одновременно. Тот не отводит взгляда, пока пальцы быстро расстёгивают молнию и стягивают джинсы с бельём единым движением, словно боится, что он передумает, если дать время на раздумья. Мягкий шорох — и ткань уже на полу. Между ними меньше преград, чем Макс готов признать. Когда Джордж тянется к краю футболки, он перехватывает его запястья. — Оставь, — бросает он коротко, но твёрдо. В этом больше упрямства, чем стыда — он и сам понимает, что спорить с голой задницей как минимум странно, — и Джордж это угадывает. Он улыбается краем губ, не споря, но наклоняется ближе, так что губы касаются шеи чуть ниже линии челюсти. — Правила будешь диктовать вне моей постели, — произносит он тихо, и горячее дыхание смешивается с чувствительным укусом. Хватка на запястьях всё ещё крепкая, он чувствует под пальцами упругое движение сухожилий, но понимает: это последнее, что удерживает его от того, чтобы окончательно сорваться. Всю жизнь он шёл вперёд, находил траекторию там, где её, казалось бы, нет, вырывал зубами каждую десятую. Но сейчас — чёрт — Джордж уже нырнул по внутреннему апексу и обошёл его в тот момент, когда он был уверен, что контролирует гонку. Макс поднимает взгляд, и в нём проступает та самая тяжёлая, волчья решимость. Здесь победа — не в том, чтобы оттолкнуть. Победа — в том, чтобы перехватить, вырвать и забрать. Он слишком хорошо знает: уступи хоть на миг — и всё будет кончено. А Ферстаппен никогда не проигрывает по своей воле. Он отпускает Джорджа и сам стягивает через голову футболку. Холодный воздух скользит по разогретой коже, но тут же сменяется жаром, когда он хватает его за талию и резким движением усаживает себе на колени. Контакт обнажённой кожи обжигает. У обоих вырывается сдавленный стон — низкий, сырой. Макс чувствует, как Джордж напрягается и тут же расслабляется, двигается — медленно, почти лениво скользя бёдрами, проверяя, насколько можно свести его с ума. Макс не выдерживает, накрывает его рот поцелуем, глубоким и требовательным, языком вторгается внутрь, как в знакомый поворот, который всё равно каждый раз даёт новый адреналин. Руки сжимают талию так, что наверняка останутся синяки. — Всё ещё уверен, что справишься с драконом, принцесса? — глухо рычит он в губы, и Джордж давится смешком. — У меня не было планов сдаваться, — хмыкает тот и скользит ладонью вниз по его животу. Пальцами касается горячей кожи, а потом берёт их в ладонь обоих сразу, и у Макса перехватывает дыхание. Он не даёт вести в одиночку. Большая ладонь ложится поверх, пальцы переплетаются, сжимая крепче; тяжесть и пульс каждого движения ощущаются до дрожи. Темп становится плотнее, жёстче, и воздух в лёгких рвётся короткими, жадными выдохами. Джордж стонет тихо, протяжно, жмётся к нему ближе, припадает к губам отрывистыми поцелуями, а внизу живота у Макса тугая спираль желания закручивается всё сильнее. — Хочешь кончить сейчас или подо мной? Слова Макса застывают в воздухе, как последний сигнал перед стартом. Джордж дёргается и стонет неожиданно громко. — Сейчас, — выдыхает он, прикусывая губу, но взгляд держит жёстко, вызывающе. — А потом ещё раз… под тобой. Он ускоряется, виртуозно удерживая общий ритм, и на секунду кажется, что собственное желание вот-вот выведет его из игры. Но в глазах всё ещё горит та дерзкая искра — как у человека, готового довести себя до предела, просто чтобы увидеть, что будет дальше. Воздух вокруг становится вязким. Макс видит, как Джордж прикусывает губу, и злится на эту попытку удержать в себе то, что принадлежит ему по праву. Между ними жарко, влажно; дрожь проходит от живота Джорджа до пальцев, и он видит, как на красивом лице проступает смесь напряжения и удовольствия. — Чёрт, Макс, — Джордж задыхается, но всё равно тянется к его губам. Макс встречает этот поцелуй на середине, почти кусая, впечатывая в себя. Разрядка накрывает их резко, выжигающей волной. Они остаются так — сжимающие друг друга до боли, пока дрожь медленно спадает. Лоб Джорджа падает на его плечо, дыхание горячими рывками бьёт по ключице. Макс отпускает его только тогда, когда ритм выравнивается. Сперма начинает вытекать из сжатого кулака, и он, не задумываясь, вытирает её о чужую грудь. — Серьёзно? — Джордж морщится, глядит вниз и цокает языком. — Ну какой же ты придурок. Он слезает с него, брезгливо придерживая руки у груди, и идёт в ванную, бросив через плечо что-то несомненно возмутительное. Макс провожает его взглядом, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Даже после всего он умудряется выглядеть как вызов. В голове звенит пустота — ни злости, ни раздражения, ни грызущего сожаления, что стоило остановиться. Он ищет хоть один аргумент, чтобы обесценить это, и не находит. Потому что ощущается все охренеть как правильно. Шум воды в ванной прекращается. Джордж возвращается и мстительно бросает в него упаковкой влажных салфеток, целясь в голову. Макс чертыхаясь вытирает подсохшие потёки, швыряет салфетку в мусорку, пачку — на прикроватную тумбочку. Поворачивает голову — и замирает. Джордж лежит на животе, спрятав лицо в сгибе локтя, как та гордая француженка из старых фильмов, которые любила смотреть мать. Безмятежно расслабленный, с полуприкрытым внимательным взглядом — будто смотрит сквозь него и в то же время прямо в душу. Растрепанные волосы цвета старого золота падают на глаза, на губах — ленивая сытая улыбка. Макс тянется к нему без раздумий. Ладонь ложится на поясницу, скользит выше вдоль позвоночника, очерчивая каждый выступ. Джордж чуть приподнимает бровь, но не двигается, лишь глубже вжимается в подушку. Пальцы обводят ребро лопатки, задевают цепочку, тянут едва заметно — и он выдыхает в подушку глухо, с теми новыми нотками, от которых внутри у Макса всё переворачивается. Он наклоняется ближе, и тот самый тёплый, пряный аромат, смешанный с отголоском их безумия, снова накрывает, как плотная волна. Макс не думает, зачем трогает, зачем задерживает ладонь на боку, зачем большим пальцем описывает медленные круги на гладкой коже. Джордж поддаётся, уголки губ едва заметно приподнимаются — не улыбка даже, а тень намёка, заводящая сильнее любого прямого слова. Макс тянется губами к его плечу, касается короткими, невесомыми поцелуями, потом подтягивается и устраивается сверху, одной рукой обхватывая талию, другой упираясь рядом с головой. Следующий поцелуй ложится в ямочку на шее — запах там особо тёплый и яркий, от чего внутри срывает тормоза. Он прижимается сильнее грудью к его спине, и в этот момент Джордж открывает рот, чтобы что-то сказать. — Заткнись, — шепчет Макс в его волосы, и это выходит тише, чем он сам ожидал. И Джордж замолкает, словно это был единственно правильный ответ. Макс чувствует сильное тело под собой — расслабленное, доверчивое — и простая, обжигающая мысль бьёт в голову: стоило ли тратить столько сил на споры, дерзость, меряние упрямством… если всё это время можно было просто прижать его к себе и трахнуть? Он медленно выдыхает, ладонью скользит по боку, сжимает бедро и понимает: ответ уже найден. Если бы он знал, он сделал бы это куда раньше. Возбуждение накатывает новой волной — пока далёкой, но неизбежной. Губы проходят вдоль спины, задерживаются на лопатке, зубы чуть прикусывают кожу. Пальцы рисуют линии по бокам, чувствуя, как под ними перекатываются мышцы, напрягаясь и снова отдаваясь под его касаниями. Макс смещается, двигает бёдрами — просто чтобы быть ближе, — и игра перестаёт быть безобидной. Окрепший член упирается между ягодиц, задаёт ритм, смывающий остатки спокойствия. Джордж выдыхает до одури чувственно, и в этой интонации мягкая близость превращается в острое желание. Он тянется под подушку, достаёт небольшой флакон и, не оборачиваясь, протягивает его назад. — Надеюсь, ты знаешь, что с этим делать? — фыркает он, пока Макс изучает этикетку. — У меня платная подписка на Pornhub, — отзывается тот, щёлкая крышкой. — Это не ответ, — бормочет Джордж, но дальше сказать не успевает — первый палец медленно входит, и выдох превращается в сдержанный стон. Макс чувствует, как плотно он сжимается на нем — и как сильно этого хотелось с самого начала. Макс двигает пальцем осторожно, чувствуя, как мышцы расслабляются, пропуская его всё дальше. Он не спешит — изучает каждое движение, каждую реакцию с той же сосредоточенностью, что и новые трассы. Дыхание Джорджа становится глубже, в нём уже нет прежней кошачьей лени. Пальцы вцепляются в простыню, спина выгибается, подставляясь навстречу. Открытая линия шеи тянет взгляд, и Макс не удерживается, чтобы не коснуться её губами в коротком жадном поцелуе. Он добавляет второй палец, меняет угол, и тихий стон всё же вырывается, несмотря на очевидную попытку сдержаться. Макс замирает на мгновение, улавливая, как плотно сжимают его мышцы, и ощущение этого отдаётся прямо в пах. — Тише, — шепчет он, задевая губами покрасневшее ухо. Другая ладонь скользит от талии вверх, гладит по рёбрам, уговаривая тело отпустить остатки напряжения. Джордж подчиняется, но не полностью — дрожь всё ещё держит его внутри, и Макс ловит себя на том, что она пробирает и его. Он задерживается на секунду, чтобы запомнить это ощущение, и продолжает — чуть быстрее, чуть смелее, пока под ним слышно уже не только учащённое дыхание, но и едва уловимое «ещё». Дракон не смеет отказывать в просьбе своей принцессе. Третий палец входит без предупреждения — Джордж лишь стонет в ответ, утыкаясь лбом в предплечье, и это уже чистое удовольствие, без тени смущения. Его бёдра начинают двигаться навстречу, и от того, как он это делает — медленно, чувственно, с полной отдачей — у Макса перехватывает дыхание. Он скользит губами к плечу, ловит вкус соли на коже, и в этот миг Джордж поворачивает голову. Щёки у него горят, глаза блестят — и не только от возбуждения, а от чего-то более глубокого, что Макс не решается разгадывать. Он целует его в щёку, почти невзначай, но задерживается, лбом прижимается к влажному виску, вдыхает, стараясь запомнить запах, тепло, пульс под кожей. — Макс… — Джордж прикрывает глаза, и тихий шепот острым лезвием задевает что-то под рёбрами. — Я готов. Слова короткие, но в них нет привычной бравады, нет вызова — только доверие. И от этого внутри у Макса что-то медленно, но неотвратимо ломается. Он мог бы сейчас поддеть его, сорвать этот тонкий момент, вернуть себе дистанцию. Мог бы просто сделать то, о чём его просят, спрятавшись за действиями. Но не хочет. Не в этот раз. Он выдыхает, мягко, почти бережно: — Хорошо. И в этом «хорошо» — согласие, принятие и то, что он снова, чёрт возьми, уступил Джорджу Расселу. Он вдруг ловит себя на странном волнении, опускаясь между длинных разведённых ног. Проводит ладонью по задней поверхности бедра, подталкивает коленом, заставляя его раскрыться шире. Головка упирается в тугой вход, и Макс, затаив дыхание, давит, чувствуя, как его принимают — не терпят, не выталкивают, а именно пускают. Эта разница режет острее, чем он ожидал. Он двигается короткими, осторожными толчками, пока не утыкается пахом в его ягодицы, и едва не теряет рассудок — сначала от того, как внутри узко и горячо, а потом от едва слышного болезненного стона Джорджа. Между его бровей пролегает напряжённая складка, пальцы судорожно сжимают простыню до белых костяшек — и Макс, не думая, накрывает их своими ладонями, переплетает пальцы, разделяя с ним этот момент. Он ощущает, как Джордж благодарно сжимает его в ответ, смотрит на их сцепленные руки — и это оказывается интимнее всего остального. Джордж мягко выдыхает, словно отпуская последние остатки напряжения, и двигается навстречу — и Макс послушно откликается на этот беззвучный зов. Он подхватывает ритм, отстраняется и входит чуть глубже, потом снова — пока уже не может остановиться. Джордж будто растворяется в этом процессе: плечи свободно опускаются, дыхание выравнивается в такт их ритму, бёдра подстраиваются под каждый толчок. Он находит нужный угол без слов и принимает его так легко, словно их тела помнят что-то, чего ещё не было. Возможно, стоило столько лет быть соперниками, чтобы с первого раза двигаться как любовники. Макс ловит себя на том, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Странное, опасное чувство — ещё недавно Джордж был для него воплощением вечной борьбы, колких реплик и демонстративной дистанции. Но сейчас, держа его так близко, чувствуя, как сильное, гибкое тело чутко подстраивается под каждое движение, он понимает: обратно в их привычную игру уже не вернуться. Оргазм начинает подступать издалека — покалыванием в ногах, нарастающим теплом, — и вместе с ним накатывает паника: этого катастрофически мало. Он останавливается, выдыхает сквозь зубы и, перевернувшись на спину, тянет Джорджа на себя. Тот выглядит недовольным, как человек, вырванный из приятной дремы, но всё же подчиняется — перекидывает ногу через его бёдра и опускается сверху всё с тем аристократичным изяществом. — Хочу видеть тебя, — вырывается честное признание, и Джордж призрачно улыбается ему в ответ. Теперь Макс может рассмотреть его полностью: горящие щёки, отпечаток от подушки на одной, растрёпанные волосы, которые лучше бы Джорджу не видеть в зеркале. Он всегда считал его красивым, но сейчас он выглядит так, будто собрал в себе всё лучшее и запретное сразу. Джордж ведёт бёдрами кругом, находит баланс, упирается ладонью в его грудь и начинает двигаться. Сначала медленно, на пробу, но с каждым разом увереннее, глубже, быстрее. Волосы падают на лицо, из приоткрытых губ срываются рваные выдохи, и Макс не в силах отвести взгляд — в этом хаосе, в затуманенных удовольствием глазах он видит всё, что так долго отказывался признавать. В груди поднимается низкое, утробное рычание, вместе с жёстким, почти звериным желанием заявить: это моё. Джордж ловит его взгляд и не отпускает, двигается так, что невозможно понять, кто ведёт, а кто подчиняется. Макс держит его за талию, пальцы скользят вверх по спине, ощущая каждое сокращение мышц. Дыхание у обоих сбивается, движения становятся неровными, и когда Макс, уже на грани, тянется вниз, чтобы довести его, Джордж резко перехватывает руку и отталкивает. — Не надо, — хрипло приказывает он. И Макс замирает, понимая: он хочет кончить только от того, что он внутри. Он сам готов кончить от этой мысли. Джордж подаётся вперёд, упирается ладонями по обе стороны его головы. Опускается ниже, и по тому, как лицо перекашивает сладкая судорога, Макс понимает — попал ровно туда, куда нужно. Тёмное и голодное, что поселилось в груди, толкает его встречать каждый толчок снизу — жёстко, с тем непристойным звуком, который бьётся о стены, смешиваясь с тяжёлым дыханием. Взгляд цепляется за румянец, дрожь ресниц, яростно пульсирующую жилку на шее. Укусить её хочется так, что зубы сводит. — Хочешь, чтобы все знали, что ты меня трахал? Голос Джорджа не насмешливый — в нём голое согласие, перемешанное с вызовом. Макс отвечает молча: сжимает цепочку на его шее, рывком тянет вниз и, когда тот склоняется ближе, вгрызается в тёплую кожу у основания, оставляя чёткую, собственническую отметину. Джордж выдыхает хрипло, срывается в невозможный стон и сжимается вокруг него так туго, что это выталкивает Макса за грань. Он кончает вместе с ним, не выпуская из объятий, пока в ушах звенит собственное имя — сорванное, дрожащее. И он готов поклясться, что никогда ещё не слышал, чтобы его произносили так. Они остаются лежать рядом, не решаясь — да и не желая — разорвать этот зыбкий контакт. Макс накидывает на них одеяло, и Джордж жмётся ближе, разделяя тепло на двоих. Он мог бы убедить себя, что это просто хороший секс, спонтанная разрядка. Так было бы проще. Но слишком хорошо чувствует разницу: за один вечер Джордж выбил его из привычной колеи, заставил реагировать, а не просчитывать, сорвал с него слой контроля, который он носил так же уверенно, как гоночный комбинезон. Сбросил броню, к которой он привык за долгие годы, — и сделал это так, будто иначе и быть не могло. И это злит. Потому что теперь Макс понимает: если один раз это произошло, второй — лишь вопрос времени. И, возможно, это будет непросто. Но он уже знает, что не откажется. Джордж отстраняется первым, бросает взгляд в сторону душа, будто прикидывая силы, но в итоге тяжело вздыхает и тянется за салфетками. — Знаешь, — говорит он задумчиво, протягивая одну Максу, — если бы все шинные тесты заканчивались так, я бы ни одного не пропустил. Макс закатывает глаза. Похоже, единственный момент, когда Джордж Рассел молчит, — это когда у него во рту член. Всё остальное время он, похоже, считает своим долгом комментировать любое событие. Макс садится на край кровати и начинает одеваться, решив не дарить ему лишней реакции. — Тебе понравилось? — вдруг звучит за спиной. Он застёгивает джинсы, поворачивается. Джордж смотрит прямо, с лёгкой улыбкой, но в глубине глаз — готовность принять любой ответ и вовремя спрятать боль, если придётся. Идеальный момент, чтобы поставить точку. Вместо этого Макс наклоняется и целует его — коротко, так, чтобы сомнений не осталось ни у Джорджа, ни у него самого. — Да, — говорит он. — До завтра, принцесса. — Придурок.