за пределами слов

      Когда в доме уже совсем темно, дверь в комнату распахивается, и внутрь вваливаются два сцепленных тела. У аль-Хайтама холодные пальцы, а у Кавеха горячее сердце, наполненное чем-то, граничащим с настоящим безумием, с сумашествием, с чем-то, выворачивающим наизнанку все его нутро, льющимся через край в поцелуях, прикосновениях, словах — во всем, что он только может сделать.       Кавех жмется ладонями к чужим плечам, целует в линию скул и толкает ногой дверь, чтобы та закрылась, промахивается, чертыхается, но продолжает целовать. У аль-Хайтама горячие губы, у него сбитое дыхание и самые красивые глаза. Его хочется. Обнимать, касаться, смотреть. Слышать.       Они вместе всего около двух недель, и у Кавеха от этой мысли дрожат колени, и сводит низ живота, ему мало поцелуев, мало взглядов и слов, мало молчания, мало его. С аль-Хайтамом всегда так было: сначала ты бесишься, как сильно он надоел, а потом возвращаешься, не в силах противостоять желанию снова испытать это чувство — быть с ним рядом, хотя бы поодаль, чтобы наблюдать и представлять.       Ночи в Сумеру зимой холодные, и Кавех льнет к аль-Хайтаму ближе, греет свое трясущееся, пусть и не от холода, тело:       — Поцелуй меня, поцелуй еще, пожалуйста, — Кавеху важнее целовать самому, пусть аль-Хайтам просто открывается для него и сбивчиво дышит — этого уже достаточно, но он все равно просит, потому что ему хочется всего и сразу.        Он не знает, когда его жажда достигла пика, того момента, когда он окончательно утратил связь с реальностью.        Наверное в тот момент, когда почувствовал, что сможет зайти дальше взглядов, дальше случайных касаний, когда то, что он мог себе только воображать ночами, днями, утрами вдруг стало осязаемым, и когда понял, что аль-Хайтам желает этого не меньше. Наверное, этот момент ключевой, самый важный, который Кавех едва ли смог до конца осознать, потому что просто не мог поверить, что не спит, что это в самом деле аль-Хайтам сжимается в его руках.       Кавех не закрывает глаза ни на секунду, ему хочется смотреть, хочется видеть и считывать каждую реакцию, запоминать каждое движение на лице аль-Хайтама, чтобы потом возвращаться к этому снова и снова.        Аль-Хайтам почти ничего не говорит, он позволяет Кавеху вести, он расслабляется, опускаясь спиной на кровать, и позволяет снять с себя одежду, позволяет видеть себя вот таким — открытым, обнаженным во всех смыслах, таким, каким никто и никогда его не видел. И это льстит Кавеху до такой степени, что он опять почти не верит в происходящее, мысленно щипая себя за предплечье.       Кавех стягивает с него безрукавку и снова смотрит: мышцы ходят под его ладонями, грудь вздымается от частых нетерпеливых вздохов, приоткрытые губы блестят от поцелуев. Кавех не может оторвать взгляда, аль-Хайтам так красив, что от этого в груди что-то сжимается, Кавех помнит это чувство — будто они снова те юные студенты академии, и он ловит каждый его вздох, дрожа в кончиках пальцев.        Со стороны он наверное выглядит сумасшедшим, и отчасти так оно есть, но в глазах аль-Хайтама нет удивления или отторжения, он принимает его страсть, его чувства, его самого во всех своих странностях и глупостях, одержимостях и  безрассудстве, будто это что-то обыденное и привычное, и будто это ему даже нравится.       — Мы же можем продолжить? — спрашивает Кавех. По аль-Хайтаму совсем не сказать, что он хочет прекратить, или что ему неприятно — напротив, тот хмурится, словно Кавех не должен такого спрашивать, когда весь его вид говорит сам за себя.       — Да.        Кавех кивает самому себе и опускается губами к коже, целует шею, ключицы, широкую грудь, на которой мерцает изумрудный камень — его Кавех обводит языком в круг — смутная навязчивая подростковая мечта, живущая где-то на подкорке еще с Академии. Кавех знать не знает откуда этот камень вообще взялся на этом теле, может, Хайтам вообще с ним родился, Кавех не знает и не уверен, сможет ли вообще когда-то узнать об аль-Хайтаме все.        Грани его разума, кажется, Кавеху не будут подвластны никогда. По крайней мере, не в этой жизни. Он бы мог сравнить это с тем самым драгоценным камнем, грани которого ловят и преломляют свет, разбивая его на сотню бликов, на которые ты смотришь с восхищением, с чудовищной невозможностью оторваться и выцепить взглядом нужный цвет.        С аль-Хайтамом бывало примерно так же. Кавех подолгу смотрел на него за обедом, или когда тот делал растяжку по утрам, или когда читал книгу, или когда в очередной раз говорил Кавеху что-то до ужаса и зубовного скрежета колкое. Он смотрел и смотрел, видел периодически, как ломались его брови, если тот чувствовал дискомфорт, вытягивая ноги и хватаясь руками за стопы, как дергалась его губа, когда Кавех реагировал острее обычного.        И в какой-то момент Кавеху даже показалось, что он аль-Хайтама знает вдоль и поперек, что может предугадать любую его реплику, любую эмоцию по микродвижению лицевых мышц. Отчасти так и было. Но то лишь отчасти. От той части, в которую, казалось, аль-Хайтам никого и никогда не пустит, которая останется где-то за плотным занавесом его непроглядных мыслей, которые даже при детальном рассмотрении Кавех, как ему кажется, вряд ли бы понял. Они словно написаны на другом языке, известном одному лишь аль-Хайтаму.        Вообще-то, Кавех может с гордостью сказать, что подобрался к нутру аль-Хайтама ближе всех, что ему одному дозволено, пусть и изредка, этот занавес приоткрывать, вернее, наблюдать краем глаза за тем, что за ним, когда его приоткрывает аль-Хайтам. Добровольно и потому что хочет — что важнее всего остального.        Примерно как сейчас, когда Кавех цепляет губами соски, покусывает и снова целует, мягко прижимаясь губами, а аль-Хайтам неожиданно громко стонет, и его невозмутимое лицо искажается вдруг до того непривычно, что Кавех осознает этот драгоценный момент в полной мере.       — Ты такой чувствительный здесь, тебе  нравится, когда я так делаю?        — А как ты думаешь? — язвит аль-Хайтам на выдохе. Раскрасневшееся лицо пылает на контрасте с бледной кожей тела.        — Я думаю, что для человека с таким чувствительным слухом ты на удивление громко стонешь, — Кавех возвращает поддевку и тут же опускается ниже.       Мышцы пресса напрягаются сразу, как только Кавех сжимает бока и целует внизу, где дорожка серых волос скрывается за поясом узких обтягивающих брюк, а аль-Хайтам сжимает руками простыни и зажмуривает глаза.       Кавех помнит, как впервые поцеловал его. И хорошо. До деталей. Обычно это ведь Кавеха надо затыкать, на одно слово у него в ответ дюжина других — бессвязных и льющихся потоком. И это аль-Хайтам обычно сетовал, что Кавех громкий и его слишком много. А тут Хайтам загнал поистине жуткую тираду о финансовой грамотности. А Кавех его поцеловал. Чтобы заткнуть, разумеется. И потому что очень хотелось. И аль-Хайтам ответил. Сперва потерявшись, отстранившись и, к счастью, так и не сумев выговорить больше ни слова. А потом, словно в его голове произошел какой-то сложнейший мыслительный процесс, притянул Кавеха за затылок к себе снова.        Кавеху ведь так хочется его понять, разузнать, что там в его голове творится, когда он вдруг замолкает посреди диалога или зажмуривается, прямо как сейчас, сжимая простыни сильнее, словно какая-то часть его в такие моменты отключается. И Кавех эти моменты обожает, они словно делают его эти грани прозрачнее и тоньше, словно протяни руку — и коснешься того, что внутри. Кавех в анализе не так хорош, поэтому пары секунд ему мало, чтобы что-то понять. Вот аль-Хайтам бы точно смог, но Кавеха чтобы понять не надо быть гением, у него все на лице написано, а разбираться в том, что написано, аль-Хайтам мастер.       К сложным механизмам Кавех испытывает особую любовь, любит копаться в них, собирать, а затем разбирать и снова собирать. Аль-Хайтам механизм плохой, нет, вернее, слишком сложный, просто Кавех не любит признаваться в этом. Зато любит аль-Хайтама и любит признаваться ему.        Он стягивает с аль-Хайтама штаны вместе с бельем, его член шлепается о низ живота и аль-Хайтам вздрагивает, продолжая держать свои глаза закрытыми. Его наверняка сейчас изнутри просто распирает от чувств, которых в мгновение стало слишком много: звуки — свои и чужие, прикосновения, запах, все, везде и сразу, что если он станет еще и смотреть на Кавеха, то точно сойдет с ума от перегрузки.        Кавех кладет ладонь на член, а затем облизывает головку, сжимая свои бедра от недостатка стимуляции — не у одного аль-Хайтама сейчас переизбыток эмоций.        Ладони аль-Хайтама с простыни двигаются к голове Кавеха, ложатся на светлые волосы, но не давят. Кавеху хочется сделать аль-Хайтаму хорошо, показать, как сильно он этого желал, потому что он знает, что для аль-Хайтама это впервые, никто и никогда не касался его вот так, никто не видел его сжатых от удовольствия пальцев, никто не слышал его громких стонов, никто не выцеловывал его грудь до потемневших пятен на коже.        Сжимая член у основания, Кавех погружает его глубже, и аль-Хайтам почти вскрикивает, дергается на постели, и Кавех стонет в ответ, когда головка касается его щек изнутри, когда он сжимает аль-Хайтама за бедра, когда, освобождая рот, разводит их в стороны и целует, прикусывая.        — Почему ты издаешь эти звуки? — на полувздохе спрашивает аль-Хайтам. — Ты же даже не прикасаешься к себе, почему ты стонешь?        Кавех улыбается, усмехается. Вот же эгоистичный дурак.        — Потому что мне тоже хорошо, — прямо говорит Кавех, оглаживая икры, — потому что мне нравится делать это для тебя.        — Ты слишком долго там.       — Табе надоело?        Конечно нет, что касается удовольствия, аль-Хайтам первый, кто будет этим наслаждаться, и Кавех готов ему это давать.       — Нет.       Серая челка распушилась, но даже сквозь нее Кавех видит заволоченный пеленой скорой разрядки взгляд, потемневшую цветастую радужку.       — Мне нравится смотреть на тебя в таком состоянии, — признается Кавех так, будто по его дрожащим пальцам и губам этого не заметно.        — Перестань, — аль-Хайтам закрывает предплечьем лицо, как будто Кавех не догадался, как тот любит комплименты, как его слух, нетерпимый к шуму обычно, в такие моменты жаден до этих слов.        — Тебя смущает это?       — Нет, просто ты много болтаешь.       Кавех не против замолчать, только бы снова услышать этот несдержанный стон в ответ на его касания, увидеть эти приоткрытые губы и изломанные брови.       Когда Кавех в очередной раз проводит губами и языком от головки до основания, спускается еще ниже, а затем снова берет в рот целиком и стонет, аль-Хайтам подгибает пальцы на ногах и кончает, разводя бедра шире, неосознанно открываясь сильнее, и Кавех чувствует на губах его вкус. И у него сильнее скручивается узел в животе от мысли и осознания, что этот человек принадлежит ему. Ни в каких-то опошленных смыслах, а в том уровне доверия, отдачи, любви и уязвимости, который Кавех может присвоить только себе.        Кавех вытирает губы от семени и мысленно удивляется тому, насколько сильна его выдержка, чтобы продержаться так долго и не кончить самому даже без прикосновений, просто от этого вида аль-Хайтама, распластанного на простынях.       — Продолжай, — говорит аль-Хайтам и тянет к Кавеху руки, обвивая шею.        Навалившись сверху, Кавех целует его в губы и притирается пахом о бедро.        — Правда хочешь продолжить?       — Не думаю, что ты с самого начала собирался ограничиться только этим.        Кавех мычит аль-Хайтаму в шею, потому что тот в очередной раз прав.       — Разденься уже, — аль-Хайтам поддевает край черных брюк, оттягивая их вниз и запуская руку в белье. — Или ты едва справишься?       У Кавеха уже давно влажное белье, и здесь аль-Хайтам тоже прав — он едва ли справится, чтобы не ограничиться парой движений, но продолжение слишком желанно, чтобы позволить себе закончить все так.       Одежда летит на пол, и Кавех тоже остается полностью обнаженным. Они снова целуются, долго, глубоко, несдержанно. Чувствительность аль-Хайтама поражает и возбуждает сильнее — он только что кончил и уже просит о продолжении. Самоуверенность это или же четкое понимание своих возможностей — Кавех не знает, возможно, все вместе, это вполне в духе аль-Хайтама.        Он лежит на постели, серебристые волосы липнут ко лбу, щекотят Кавеху лицо, аль-Хайтам едва шевелит руками, сжимая его за ягодицы и плечи, не потому что устал, а потому что не хочет сейчас перенимать инициативу, и Кавеху это нравится. Нравится, что аль-Хайтам послушный, податливый, разрешающий себя касаться и оставлять следы.        Кавех садится сверху, его бедра дрожат, сжимая хайтамов торс, он берет масло с тумбочки, снова растягивает себя легкими движениями, хотя и готовился утром.        — Ты… — взгляд аль-Хайтама выражает недоумение, будто тот совсем не этого сейчас ожидал.       — Первый секс редко бывает приятным, — хмыкает Кавех.       — Я должен сказать тебе спасибо за заботу?        — Да, — Кавех целует аль-Хайтама в губы, наклоняясь, и медленно опускается на член, — ах… и трижды.        Чувствовать аль-Хайтама внутри — невероятно, и это невозможно сравнить ни с чем, что Кавех испытывал раньше, еще приятнее — видеть его лицо, его закусанную губу, его пальцы, крепко вцепившиеся в бедра.        — Кавех, это… — аль-Хайтам давится словами, хватает воздух ртом, опять сжимает бедра Кавеха, его бока, пытается найти пальцы и переплести их, будто ищет опору, чтобы окончательно не рассыпаться, — Кавех…       — Я твой, — Кавех сжимает его ладони, а затем кладет их на свое тело, двигает от живота к шее, целует пальцы, и сжимается изнутри сильнее, — я весь твой…       Кавех поднимается и опускается медленно, чувствуя, как аль-Хайтам пульсирует внутри уже на грани, как его руки лежат на его шее и ключицах, как громко он дышит, и нет больше ничего, что вызывало бы в Кавехе такой трепет и эйфорию. Вот что значит заниматься любовью. Это не просто секс, это нечто иное, живущее за пределами чего-то, объяснимого словами.         Он стонет громко, то запрокидывая голову назад, то впиваясь взглядом в аль-Хайтама, чтобы точно не упустить ни одно выражение его лица.        — Громче, — просит аль-Хайтам, проводя большим пальцем по нижней губе Кавеха, и давит на бедра, чтобы Кавех насадился сильнее, — я хочу, чтобы ты… Громче…       Кавех сначала не до конца понимает просьбу, но когда до него доходит — аль-Хайтама так сильно возбуждает его голос, — то он почти кричит, стоны, вперемешку с чужим именем, наполняют комнату, и, наверное, завтра Кавеху будет стыдно выйти из дома, но сейчас, когда под ним так же громко стонет аль-Хайтам, ему все равно, насколько тонкие стены в их доме.        Аль-Хайтам кончает первым, на мгновение он открывает глаза и, кажется, окончательно пропадает, провалившись в собственные чувства с головой. Это зрелище столь привлекательно, оно в сотню, нет, в тысячу раз лучше, чем Кавех когда-либо себе воображал, он ловит каждое мгновение, оно почти осязаемо, Кавех уверен, что прямо сейчас ему удалось приблизиться к чему-то столь новому и интимному, увидеть аль-Хайтама таким, что он изливается следом не столько от физических ощущений, сколько от осознания всего происходящего как реальность, ему достаточно едва коснуться себя рукой, чтобы запачкать животы и простыни.       Рухнув рядом на постель, Кавех тяжело дышит, усталость вдруг накатывает тяжелой волной, припечатывающей его к простыням, пустота заволакивает голову, и он едва способен мыслить. Сердце аль-Хайтама под ладонью бьется быстро, пока сам он безмятежно глядит в потолок, и все еще сжимает ладонь Кавеха в своей.       Кавех бы хотел его понять, разузнать, что творится в его голове, когда он подолгу молчит и смотрит в одну точку, но, кажется, сейчас Кавех может без труда это сделать.