Муза

      Этот день был наполнен вполне себе обыденными вещами. Совместное пробуждение в объятьях, из которых Салу пришлось вытаскивать Ларри силой в течение получаса, так как тот никак не хотел вставать и крепче прижимал к себе; завтрак с глупыми шуточками и обсуждениями планов на день, кормежка орущего под столом Гизмо; небольшая уборка, превращающаяся в итоге в полный беспредел: Ларри кидается вещами, Сал чередует недовольное фырчанье и звонкий смех. Их день продолжается долгим совместным лежанием на диване, при котором теряется счет времени, или работой, которой они занимались вместе. Но было в этом что-то свое. Такая повседневность не надоедала, а наоборот была теплой, нежной. Даже самые простые действия отдают романтикой.       Они живут вместе уже два года, с тех пор, как их родители поженились и успешно переехали на четвертый этаж, в 402, оставив мальчикам квартиру в подвале. Генри и Лиза без проблем приняли отношения своих детей и поддержали их, даже при том условии, что сами собирались пожениться. Кот вместе со своими стикерами при дележке достался более юной парочке в качестве приданного, мол, молодым будет легче о нем заботится. Да и Салли очень любил этого кота – Гизмо был скорее его, чем Генри, так что такое решение казалось справедливым. Для Ларри и Сала, которые на тот момент встречались чуть меньше года, наличие пустой свободной квартиры было просто знаком свыше – пора им переходить на новый этап и начинать жить вместе.       Внешне квартира не особо поменялась: комнаты Ларри отлично хватало на них двоих, а иногда они даже оставались спать на диване. Старая комната Лизы сейчас представляла собой творческую мастерскую: Одна сторона была заполнена красками, холстами, картинами – тут Ларри работал над своими картинами и заказами, которых в последнее время накопилось довольно много: талант Джонсона нельзя было отрицать, рисовал он действительно прекрасно. Однако лень иногда пересиливала его, и парень мог часами провести перед белым листом, забывшись в своих мыслях, будто не живой. Во второй половине ютились гитара и синтезатор – Сал недавно решил попробовать что-то новое, и решил, что клавишные станут неплохим вариантом. Всего полгода назад он записал и выложил свой первый альбом, а сейчас старательно писал второй. Там же, в мастерской, стоял магнитофон: они купили в мастерскую второй, первый остался на своем месте – на тумбочке в комнате. На нем все так же, как в первую встречу, парни периодически ставили «Смысловую фальсификацию».       Да, все не всегда было гладко. Даже больше: первый месяц их жизни был наполнен бытовыми ссорами буквально из-за всяких мелочей. Сал был перфекционистом, а у Ларри всегда был «творческий беспорядок» - говоря проще, бедлам. И сколько Сал не пытался того переучить, все было бес толку. Из-за этого он злился, и в итоге все накапливалось и выходило на Ларри, который тоже был не в восторге того, что Фишер шпыняет его, как мама. Проблема же решилась до ужаса просто: им просто стоило сесть и спокойно поговорить. Разговоры помогли, и уже два года Ларри старался быть чистоплотнее, а Сал – терпимее. Однако в последнее время чистота становилась все реже, и уборки стали редкостью. Скорее всего, из-за работы и загруженности, так что все решаемо. Главное, что они вместе. Так, шаг за шагом выстраивались их вполне себе здоровые отношения.       Ключевым моментом их отношений, кажется, было искусство. Музыка Салли вдохновляла Ларри, картины Ларри оживали красками нот в голове Сала. Их квартира насквозь пропахла масляными красками и железом струн: она стала сосредоточением всего искусства, которое они посвящают друг другу. В ней всегда играла музыка, даже когда инструменты молчали; Всегда пестрили краски, даже когда была идеальная чистота. Они друг для друга были главным вдохновением.       Через полгода после переезда Сал окончательно снял протез, чему Ларри был очень доволен. Раньше он снимал его только во время еды, поцелуев или секса, но видеть Сала настоящим, без куска пластика на лице было сродни самой прекрасной картине: хоть и поврежденные, местами неузнаваемые, черты его лица вдохновляли. Ларри писал картины одну за другой, и Сал то и дело находил листы со своими портретами в самых разных углах квартиры и ситуациях: где-то он спящий на странице скетчбука, сложенной на столе; где то – играющий на гитаре на огрызке тетрадного листочка. Сейчас он в принципе иногда забывал протез или терял его, когда нужно было куда-то выходить. Иногда этот кусок пластика они могли искать по полчаса, потому что закинули непонятно куда, когда был без надобности. Оба работали из дома, поэтому необходимость выходить была редкая: периодически они ходили к родителям в гости или на встречи с друзьями. Когда Тодд и Эшли приходили к ним сами, Сал тоже не беспокоился насчет протеза. Первое время было некомфортно, но им быстро удалось убедить голубоволосого, что ничего такого в этом нет и бояться нечего. От него не отворачивались, а были рядом, и внешность вставала на десятое место, а то и ниже.       Больше всего им нравились вылазки в домик на дереве. Этот домик пережил все – планы по борьбе с культом, первое «Я люблю тебя», первый поцелуй, романтические свидания и ужины. Именно здесь они впервые признались друг другу в своих чувствах и официально перешли от статуса друзей к статусу парочки. В этом домике Салом была написана самая важная в его жизни песня – песня об их любви, самой настоящей и искренней. Именно эта песня была у Ларри самой любимой – Сал отлично передавал свои чувства с помощью нот. Музыкой он говорил больше, чем можно было сказать словами. Также и Ларри - краски на мольберте были громче любых «Я люблю тебя». Поэтому, когда не хватало слов, за них говорило их творчество.       Несмотря на вечную загруженность парочки, личную жизнь и вечное искусство, которым квартира пропиталась насквозь, охота за культом и исследование апартаментов продолжались. Да, реже, но иногда парни умудрялись пройти все апартаменты с Gear boy, проверяя, не изменилось ли что. И пока все было стабильно, так что на время эта идея была отложена в дальний ящик. Тем более, этим занимался еще и Тодд, хотя и у него после замужества времени стало в разы меньше. Ну, они же никак не пропустят ничего важного? Так, проблемы в апартаментах забылись в бытовухе, пестроте красок и звуках музыки.       Их отношения были идеальны: наполнены вдохновением, счастьем, любовью. Наполненная музыкой и живописью, атмосфера дома была нежной, теплой и солнечной, несмотря на то, что в подвал не попадал ни один луч солнца. Они были музой друг для друга, и благодаря этому творчество в доме жило даже, когда они просто лежали рядом поздней ночью, смотря друг на друга и восхищаясь. Все, кажется, идеально, и именно в этих отношениях было их счастье, которое никто и никогда не сможет разрушить…

***

      Неизвестно, какое сейчас время суток: день, ночь, утро, вечер. Он почти перестал спать, дни сменяли один другим, но все это казалось таким серым и бессмысленным.       Он все еще работал. Не из желания и вдохновения – из надобности. Сроки горели, ничего не получалось. Ни одна песня не шла: внутри ничего не было. Ни одна мелодия не жила отныне в его сердце, лишь иногда звуки появлялись обрывками тёплых воспоминаний о прошлом. Некогда яркие, запятнанные краской стены казались безжизненными, черно-белыми и очент тесными: нагнетали, мешали дышать, давили. Спустя месяц держания на сигаретах, он сдался и все же взялся за бутылку. Склонность к алкоголизму, передавшаяся от отца, была уже не страшна – а ради кого держаться? Ради кого жить?       Он снова надел протез. Закрыл эмоции от мира, даже спать начал с ним. Перестал общаться с Эшли и Тоддом, хотя те первое время обрывали телефоны и писали. Им тоже было тяжело – они тоже его потеряли, но не могли почувствовать того, что чувствовал Сал. Он даже к родителям почти не поднимался. Лишь они иногда спускались и пытались помочь, вытащить его, а потом сами засели где то у себя, только иногда пытаясь пригласить на ужин, на что получали вежливый отказ или игнор. Даже Гизмо своей кошачьей душой чувствовал, что что-то не так: перестал орать, просить что-то. Иногда просто приходил к Салу и молча утыкался в его ногу или живот. А в голове все крутились его последние сообщения, прощальная записка и страх, парализовавший все тело в тот момент, когда он понял, что именно произошло, и что сделал с собой его любимый человек.       Очень много времени Сал проводил в домике на дереве. Он ненавидел этот домик всей душой. Место, где произошло все самое лучшее, стало вечной могилой для его любимого, ведь тело так и не было найдено. В месте, в котором он обрел Ларри, как парня, он его же и навсегда потерял. В каком-то странном порыве Сал собрал и перенес туда все его вещи, чтобы лишний раз не напоминать себе обо всем, что произошло. Но ничего не выходило, и Сала только больше туда тянуло: к чертовому домику, к родному запаху, к воспоминаниям. Ларри снился ему каждую ночь. Его голос звучал в голове; по ночам, во время кошмаров его руки фантомно ощущались на волосах. Сал понимал, что это не по настоящему, но все равно не хотел открывать глаза, лишь бы еще ненадолго представить его рядом.       Сал винил его – за молчание, за то, что позволял себе тонуть; за то, что он его оставил, так легко сдался; за то, что делал вид, что все хорошо и не позволял забраться себе в душу, отмахиваясь плохим настроением, ленью или тем, что он не выспался. Пока тьма поглощала его, он боролся с ней один.       Сал винил себя – он не доглядел, не заметил, когда что-то в поведении Джонсона стало меняться. Он стал с меньшей охотой вставать, молчал на встречах с друзьями, не поддерживал хоть какой-то порядок, переставал брать заказы, не заканчивал картины, бросая их на половине и прикрываясь «Творческим кризисом». Радость приносил только Сал, который был рядом и скрашивал отвратительное самочувствие своей музыкой и просто присутствием. Но этот шум в голове, это состояние оказалось больше. Тьма поглотила его и он не выдержал, ушел. И Сал ушел вместе с ним, оставив на земле лишь физическую оболочку, в которой остались лишь печаль и тоска. Все хорошее ушло из этого мира вместе с его любимым человеком, растворилось в вечности.       В их общей мастерской теперь было пусто и уныло: Магнитофон покрылся пылью, гитара и синтезатор не приносили радости, и даже недописанные яркие картины кажутся почти серыми, бесчувственными.       В этом доме больше не будет красок. Лишь струны иногда будут звучать, но и им не заглушить самого громкого звука – отчаянной тишины и недосказанности.