Когда-нибудь...

Сколько это уже длится? Когда задают такие вопросы, обычно не ждут на них ответ. Просто знают, что никто не даст ответа. Никто, даже они сами… Когда это началось? Спрашивая это, каждый бесстыдно врёт самому себе. Задавая этот вопрос, чаще всего никто не помнит этот промежуток времени, а скорее не хочет вспоминать то, что было тогда. Точнее, только что. Сказали, первые сутки самые тяжёлые: то состояние стабилизировалось, то снова катилось по наклонной к состоянию комы. Вот и сиди перед палатой в коридоре и жди приговора. А нет, не перед его палатой, Хизаши же в отделении интенсивной реанимации, куда его, разумеется, не пустили, кто он ему вообще такой? По документам никто. Поэтому их отправляют в комнату ожидания. Исцеляющая девочка пыталась попасть в палату, у неё и получилось, но смысла не было, первые сутки организм должен был бороться сам, иначе можно было бесповоротно что-то сломать. Айзава устал, заебался, спрашивая этот вопрос у самого себя. Это глупо, он понимает что это так, но продолжает. Глупо задавать одни и те же вопросы. И это противная частичка бы. А что если бы... Если бы Шота пришел раньше, если бы он заметил этот шквал раньше, если бы остановил быстрее, если бы кто-то вместо них пришел на помощь, если бы он проверил этот чертов динамик, если бы, если бы, если бы, которые будут мучить до конца жизнь. Чьей, непонятно. За окном стучал дождь. Поправочка: ливень. Дождь подходил по настроению, да? Будто мог смыть кровь, разлитую по асфальту, будто мог скрыть слезы, текущие у прохожих, будто мог заглушить крики. Хотите, чтобы судьба пошутила, расскажи ей о своих мечтах, планах, и она посмеётся в ответ, и все вместе с ней. Это так просто, обманывать себя, говорить, что всё будет хорошо. Ничего не будет, так же и после смерти, будет целое ничего. Никто даже и не вспомнит. Боже, это так глупо, надеяться что всё будет хорошо. Будучи взрослым и серьёзным человеком, будешь верить до самой смерти в эту сказку про долго и счастливо, что добро всегда побеждает зло, до самого конца. На деле же жизнь жестока. Она ломает таких, поэтому, легче верить в худшее, но только не жаловаться потом. Любовь. Что это такое? Нет, это не милые сердечки и признания. Любовь - это вырванное, прогнившие насквозь сердце, облитое кровью, прожигающей словно кислота. И при всем при этом, человек продолжает быть рядом, то ли мазохист какой-нибудь, то ли любит больше жизни, и самоуважения, впридачу. Сердце, что было столь хрупкое, размолото, разбито, на миллионы мелких осколков, больше похожих на крупицы. Возьми горсть, а они утекают, словно песок, они настолько мелкие, что даже не ранят огрубевшие руки. Ранили они раньше, когда он мог чувствовать хоть, что-то кроме тахикардии и боли. Но мёртвое внутри, мертвым быть не может. Чувства очень хрупкие, а словами можно убить, но пусть убивают морально, не физическое тело, ведь пока ты жив, возможно всё — гласят идиотские лозунги где-то в книгах и рекламах, на самом же деле мертвым быть легко. Как физически, так и морально. Всем плевать, когда ты жив, но вот когда умираешь появляются знакомые незнакомцы и слезливым голосом лепечут: "Он был так молод!". А назавтра все забывают, ведь нужно же жить дальше. Ха-ха. Разные люди по-разному хрупкие. Но даже самых стойких на взгляд можно сломать, как стеклышко, наступив ногой, и сердце болезненно начинает ныть. Никто не говорил, что любить легко. Возможно, это послужит уроком для тех, кто слушал тех, кто начинал рассказывать сказки про вечную любовь и счастье, когда на самом деле каждый желает убить друг друга. У кого-то получается. А кто-то убивает себя. Некоторые из них мёртвым взглядом дохлой псины разрушают себя сами, а собирать за них оставшиеся осколки будут родственники, причитая мол: "надо было любить не того", будто сердцем можно управлять, выбирать из всего списка кандидатов, а потом выбрасывать, когда материал не подошел. Собирая осколки, они будут ранить себя, стараясь помочь если, ещё есть кому. Раня себя, вы раните их. И эти вечные жалостливые взгляды... Не врачей, нет, они уже привыкли видеть скорбящих родственников, а фраза: "Мы будем бороться за его жизнь" уже выходит автоматом. Наверняка даже имени пациента не знают. Есть ещё и осуждающие взгляды с примесью "Как можно быть таким спокойным?". Будто есть справочник о том, как скорбеть. Рвать на себе рубашку, ходить по коридорам башенным шагом, кричать, рыдать "Убейте меня, но не его"? И получить Оскар тут же. Браво. Шота не хочет бороться с обществом, сейчас у него борьба с самим собой. Скорбеть... Будто Хизаши уже умер, и вот мозг любезно предоставляет картинки похорон: жёлтые цветы, черные костюмы, фотография с черной лентой, где такой счастливый и любимый Ямада, куча народа: фанаты, коллеги, друзья, знакомые и он. Интересно, Хизаши предпочел бы подсолнухи или нарциссы? Будто его уже это волнует. Нет. Он же умер. Нужно готовить речь? Потому что после такой раны не выживают, когда динамик взрывается у собственного горла. Потому что этот сценарий он отыгрывал уже дважды. С Оборо и Немури. Где-то на небесах стебется Бог, забрал у него двух самых дорогих ему друзей, а сейчас забрал любовь, и потирает ручки с немым вопросом: "Как далеко можно зайти, чтобы сломать человечка?". А когда поймет, что сломан, перейдёт к другой жертве, у него же их так много. Или сломать не до конца, чтобы и с крыши не прыгать, и с ума не сойти. И смотреть на жизнь подопытного крысёныша. Время течет неизменно, хотя никто уже не замечает, пространство сплющилось вокруг него, оставляя наедине со своими мыслями, что убивают быстрее любого оружия. И вот он уже не замечает, как бесшумно рыдает не первый час. Замечает лишь, когда чья-то рука протягивает платок, потому что слезы пропитали весь ворот комбинезона, хоть выжимай. С немым вопросом смотреть на этот платок и думать: "Зачем?" Завязать разбитое сердце, а в конце оставить бантик? Смотрите, как красиво. Пропитался только комбинезон, потому что ленты куда-то делись. Нет, не куда-то, вот лежали рядом на стуле. Кто-то снял, видимо, боялся, что Шота психанёт и свяжет всех. Или себя. Интересно, не было ли жутко снимать с него ленты, видя безжизненный взгляд на протяжении получаса минимум? Потому что снять ленты с шеи мог только Шота, остальные путались в них, не способные снять, на войне его даже с ними в больницу и отправили, потому что не смогли справиться. Значит, прошло достаточно времени, чтобы распутать своеобразные узлы. А Шота даже не заметил. Герои должны быть начеку, да? Довольно эгоистично думать, что это только его горе. Хотя вряд ли можно похвастаться семнадцатью годами бок о бок, тщетная крупица которых существует под названием "отношения", а в кармане лежит очаровательное кольцо. Вот тебе и следующий шаг. Хотя Тошинори очень тяжело воспринял смерть наставницы, но всё же взял в себя в руки, стал символом мира. А Шота разбился и рыдает, как маленький мальчик. Какая к черту репутация самого жестокого учителя? Шах и мат. Игрушка сломана. Хотя всё объяснимо. Шота не любил выливать эмоции, кто-то бил стены, стирал костяшки пальцев, кричал, рыдал, смеялся, а Шота молча прятал чувства в сундук с табличкой: "Не трогать". Он ведь нормально даже не оплакал смерть Немури, смерть Оборо, переживания за детей, последствия войны, собственные неудачи, которые копились всю жизнь. Копились, накапливались и вот вылились. Будто человек способен справиться с таким грузом, который копится всю жизнь, сейчас. Когда любимый человек умер. Нет, нет, не умер, надо надеятся на лучшее, да? Будто слова "шансов мало", которые обронил мимо проходящий врач, можно просто вот так выкинуть из головы. Знал ли этот врач, что разрушил крупицы надежды, или хотел просто побыстрее вернуться домой? К своей семье, когда семья Шоты была здесь. Никто даже вопросов не задаёт по поводу природы их отношений. Вряд ли ведь друзья, даже и лучшие, так переживают о благополучии друг друга? Или все поняли, или догадывались, или просто решили, что такой скрытный и грубый мужчина привязывается так крепко, что не отрежешь? Как в детстве, в детдоме: "Это Шота, он немного хмурый ребенок, но если подружиться, и вы не повеситесь от чувства никчемности рядом с ним, привяжется так сильно, что представить сложно". От подобных мыслей хотелось смеяться, Шота и усмехнулся, хотя смех был больше истерический, почему-то никто больше не посмеялся в ответ, даже не улыбнулся, лишь посмотрели с таким сочувствием, что Шота рассмеялся сильнее. Интересно, как быстро его упекут в психушку? Чья-то рука легла на его плечи и наклонила, подставляя ведро. Зачем ему... Вопрос отпал сразу, как мужчину вырвало. Ну да, кому как не Исцеляющей девочке знать признаки нервного срыва и панической атаки? Стало легче. А, нет, показалось. Лишь минутная потеря сознания. Что-то будто специально держало его в сознании, не позволяя рухнуть в блаженную тишину и покой, мол, мучайся, и так полжизни проспал. Чиё мягким голосом попросила его умыться. Шота ощущал себя марионеткой: взял, поддёргал за ниточки и готово. Давай-давай, поднимись, шаг влево и вправо и погнали, как говорится. Ничего сложного. Подумаешь, в палате лежит его сердце, по имени Хизаши Ямада. Холодная вода отрезвляла, отрезвляла настолько, насколько вообще может быть возможно. Раны на руках дали о себе знать: снова закровоточили. Айзава пару минут смотрел на них и безразлично вытер кровь о комбинезон. Забавно, что за ним не послали следить кого-нибудь. Будто они не считали его ненормальным. Картинка снова сменилась. Шота будто наблюдал за своей жизнью сбоку, вот какой-то человек идет, вот садиться и смотрит пустым взглядом. Один из миллиарда людей. Потом он видит Яойорозу. Разумеется, всех детей сюда не пустили, их слишком много, а Иида наверняка напугал врачей своими движениями робота, вот и разрешили подняться заместителю старосты, чтобы узнать ситуацию. Девушка была напугана, очень сильно напугана, наверняка ожидала увидеть вечно сильного классного руководителя, который подойдёт, успокоит, возможно наругает за неутешительные мысли и отправит по домам, сказав, что всё хорошо. А встретила... Человека. Обычного человека. Шота не был роботом, он был человеком, слабым, ничтожным человеком, который переживает за жизнь любимого человека. Тошинори мягко увел девушку, что-то тихо говоря, Айзава был ему искренне благодарен, не хватало, чтобы его класс его и успокаивал. Они ведь были детьми. Шота отвёл взгляд и заметил часы. Время его удивило, он был здесь несколько часов, хотя ощущалось всё как одна минута, и одновременно с этим, как вечность. Шота поднялся и перевел взгляд в окно, будто сомневался в собственном зрении, не мог он тут так долго сидеть. Красные всполохи окрашивали небо, делая его удивительно красивым, дождь прошел, оставляя за собой прекрасно чистое небо. Рассвет. Наступил рассвет. Шота огляделся, нахмурился. В комнате ожидания было так много людей: Чиё, Гран Торино, Цементос, Стрелок, Тринадцатая, Эктоплазм, Незу, Тошинори, что только вернулся, много других коллег, люди из радиостанции Хизаши — Шота мельком видел их, но не знал имена — так много героев, что участвовало в войне, Кёка, другие фотографы, которые устраивали фотосессии Ямады. Так много людей, что стульев не хватало, многие стояли у стены, либо сидели на полу, ожидая несколько часов. Шота и представить не мог, сколько у Хизаши друзей. И у него. Потому что все мельком, ненавязчиво, следили за состоянием Шоты. Потому что Хизаши был им дорог, Шота был дорог Хизаши, значит, об Айзаве тоже нужно заботиться. Пришло так много людей... Шота отчётливо ощущал присутствие ещё двух людей, что — он знал — приглядывали за ним. Шота вздохнул полной грудью, он не один, они все пришли, потому что волновались за своего друга, за Хизаши, они все готовы были помочь чем угодно. На душе стало спокойнее - это не его битва, точнее, он не единственный солдат в ней. Они справятся все вместе. Потому что наступил рассвет, а утром всё становилось не таким страшным, каким казалось ночью. Шота снова глубоко вздохнул, видя, как многие люди расслабились, действительно переживали и за Шоту. Зашёл врач, Шота снова шумно выдохнул и поднял на него взгляд с лёгкой улыбкой, потому что наступил рассвет. — Хизаши Ямада умер. Нам очень жаль.