Знакомое

Они провели на борту «Вэлианта» уже шесть месяцев, и сердца Доктора были разбиты. До сих пор ему удавалось оставаться в здравом уме — ну, в настолько здравом, как он был всегда — несмотря на акустическую систему, установленную Мастером в его палатке, которая убаюкивала его каждую ночь, передавая крики в режиме реального времени. Каждый день он тщательно обдумывал свой путь в сеть «Архангел» и чувствовал, как его укрепляют мысли людей, которых она связывает — таких энергичных и полных жизни, продолжающих бороться несмотря ни на что. Это удивительно, в самом деле удивительно. Осознание того, что он может спасти этих людей, поддерживало его. Но теперь он понял, почему это происходит, ведь он такой умный мальчик… и это, конечно, слишком — для любого, не говоря уже о том, кто только привык быть последним Повелителем Времени. Где-то там Марта рассказывает все людям, и это хорошо, правда. Марта Джонс неустанно спасает мир, и он очень ею гордится. Когда придет время, будет легко использовать эту силу. Но сегодня он не в силах подключиться к сети, связывающей людей. Это похоже на предательство. Во многом так оно и есть. Впервые с тех пор, как поднялся на борт «Вэлианта», Доктор один, по-настоящему один. Он закрывает свой разум и замыкается в себе, его слишком старое тело сотрясает дрожь. В палатке пахнет отчаянием и примятой соломой. Доктор вдыхает и отгоняет чувство вины. В таком состоянии он никому не нужен. — Тук-тук. Доктор поднимает взгляд. Мастер, одетый в черный костюм и белоснежную рубашку, по-мальчишески сидит на корточках перед входом в палатку. Он энергично изображает стук. — Можно мне войти? — Нет. Конечно, это принимается за «да», и Мастер, сморщив нос, забирается внутрь. — Фу, — говорит он. — Здесь ужасно воняет. Я просил убраться в номере, но ты же знаешь эти американские заведения. Доктор закрывает глаза. Мастер подталкивает его. — О, проснись. Он отбрасывает в сторону солому, чтобы сесть на более чистую плитку. Пока внимание Мастера сосредоточено на другом, Доктор сдвигает левую ногу на дюйм вправо — так они не соприкоснутся, когда Мастер сядет. Доктор подумал об этом и решил, что лучше им не соприкасаться. — Где ты был? — требовательно спрашивает Мастер, как только усаживается поудобнее. В его голосе нет жестокости. Он победил или думает, что победил (сейчас это одно и то же), и поэтому он хочет быть любезным. — Мы уже говорили об этом: я звоню в колокольчик, ты выползаешь на коленях. Мы обсуждаем сегодняшние приключения за еле теплым чаем миссис Джонс. Ты сидишь с жалким видом, если хочешь, а я рассказываю, какие именно острова уничтожил, чтобы ты точно знал, за что чувствовать себя виноватым. Да ладно тебе, это же весело, правда? — Пожалуйста, — говорит Доктор, — только не сегодня. Мастер ухмыляется. — Задел за живое, да? Приятно знать. Запишу. Он притворяется, будто что-то пишет: — «Не любит… когда ему… напоминают, на что он обрек человечество». Мастер складывает воображаемую записку и убирает в карман пиджака. — Записал. — Он похлопывает себя по карману и снова улыбается. — Ее стоит сохранить. Доктор молчит, и после паузы Мастер продолжает: — Знаешь, я подумываю поручить Франсин уборку. Что ты думаешь? Еще одна пауза. — Эта женщина не умеет заваривать чай. Что в этом такого? Все умеют заваривать чай. Я умею заваривать чай. Но только не она, не миссис Джонс. Почему мне досталась единственная горничная в стране — или нет, во всем мире — которая не умеет заваривать чай? Я чувствую, что мне нужен хороший чай. Повелитель вселенной должен иметь возможность выпить хорошего чаю, если захочет, правда, Доктор? Доктор? Доктор молчит. Мастер надувает губы, как маленький ребенок. — Ну же, поговори со мной. Ты сегодня какой-то невеселый. И добавляет все тем же приветливым голосом: — Знаешь, я подумываю убить Франсин. Теперь тебе хочется разговаривать? — Не надо, — говорит Доктор и пытается подняться. Но Мастер, приняв снисходительно-сочувственный вид, мягко толкает его обратно. — О, пары слов будет недостаточно, чтобы спасти ее. Да и с какой стати? Она предала тебя, знаешь ли. Она и вправду поверила мне, а не тебе, — со смехом говорит Мастер. — Немного глупо, да? Таким людям ничем не поможешь. Ты знаешь… я думаю, она заслуживает смерти. Он повышает голос: — Франсин, моя дорогая, иди сюда. Потом он подмигивает и выскальзывает из палатки. — Я вернусь через минуту… Франсин? Доктор снова приподнимается на трясущихся стотридцатилетних руках и, превозмогая боль, выползает наружу. У него так давно не было старого тела, что он почти забыл, каково это — быть таким беспомощным. Ему было как-то легче, когда он чувствовал себя старым. Но сейчас… хотя он обладает теми же, и даже большими знаниями, но все еще чувствует себя очень, очень молодым. Конверсы на его ногах предназначены для того, чтобы с энтузиазмом подпрыгивать, и Доктору нравится это делать — по крайней мере, нравилось в последнее время. Или, по крайней мере, пока Мастер не попытался уничтожить мир. Кажется, что все замедлилось. Франсин только что сделала реверанс, не более глубокий, чем необходимо. Он тянется к Мастеру и хватает его за штанину. Мастер, приподняв бровь, смотрит на него сверху вниз. Он уже держит лазерную отвертку. — Мастер, пожалуйста, — говорит Доктор, его старческий голос до сих пор кажется ему незнакомым. — Пожалуйста, не делай этого. Умоляю тебя. Следует короткая пауза. На мгновение Доктору кажется, что он, возможно, неправильно оценил ситуацию, что на этот раз Мастер действительно намерен убить Франсин, просто чтобы преподать ему урок. Затем Мастер вздыхает и снова убирает отвертку в карман. — Чаю, Франсин, — говорит он. — Да, Мастер, — отвечает Франсин. Ее взгляд тверд, челюсти с ненавистью сжаты. — Чего-нибудь еще? — Нет. Только чаю. Можешь идти. Франсин снова делает реверанс и шагает прочь. — На этот раз постарайся, чтобы у чая был какой-нибудь вкус, хорошо? Вот и умница. Мастер прислоняется к столу для совещаний и поворачивается к сидящему на полу Доктору, чьи старческие сердца стучат так громко, что в голове у него раздается что-то вроде барабанного боя. — Итак, — говорит Мастер. — Прошлой ночью мы попрощались с Критом. Но сегодня я решил обратить внимание на жителей Люксембурга. В конце концов, они тоже мои подданные. И я подумал… я подумал, что мог бы сделать что-нибудь хорошее. — Ты делаешь что-нибудь хорошее? — спрашивает Доктор. — Ты же знаешь, что твоя статуя для поднятия морального духа не считается чем-нибудь хорошим и не очень-то поднимает моральный дух. Мастер не обращает внимания на его слова — теперь, когда он продемонстрировал, как наказывает за молчание, Доктор на какое-то время в безопасности. — Я много думал о Галлифрее, — говорит Мастер, и его глаза слегка поблескивают, потому что он действительно вспоминает. — Я помню, как засыпал под шум моря. Тогда барабаны звучали не так громко, и было так… спокойно. — В Люксембурге нет морского побережья, — любезно говорит Доктор. — Но мы могли бы отправиться куда-нибудь, где оно есть. Только ты и я. В ТАРДИС. Мы могли бы найти такое место. Даже в другом мире. Всего за семьсот световых лет отсюда есть замечательная маленькая планета, Кьилн. Мы с Мартой были там в прошлом году, видели фиолетовые моря и крошечных морских обезьянок. Разве не прекрасно было бы? Фиолетовые моря… — он замолкает. Мастер улыбается. Его улыбка насмешлива лишь наполовину, как будто он искренне тронут и в то же время искренне раздосадован. — О, Доктор, ты ведешь себя эгоистично. Это на тебя не похоже. Я говорю не о нас. У нас была возможность, а вот жители Люксембурга никогда не засыпали у моря. Бьюсь об заклад, им хотелось бы иметь побережье. Конечно, хотелось бы. Но, как ты мог заметить, там большой участок суши. Напомни, как он называется? — Ты собираешься стереть с лица земли Бельгию, — начинает Доктор, — только для того, чтобы Люксембург мог насладиться бодрящим морским бризом? — Точно, Бельгия! — Мастер хлопает себя по лбу, изображая глупость. — Да, собираюсь. Он поднимается на ноги. — Сегодня я чувствую себя безумно великодушным. Ты можешь даже вернуться к себе и поспать, если хочешь. Кто-нибудь, остановите меня — я в ударе! Конечно, Доктор не спит. Весь день он старательно отговаривает Мастера от уничтожения Бельгии. В конце концов тот бросает на него скучающий взгляд, говорит, что в следующий раз не станет утруждать себя хорошими делами, и уходит, оставляя страну, пусть и поврежденную, на своем месте. Ничего неповрежденного не осталось — «токлафаны» все еще носятся по континентам. Но у Бельгии, по крайней мере, есть шанс восстановиться. Доктор не совсем уверен, где сейчас Марта, но возможно, что она там. Доктор позволяет себе испытать чистую благодарность, не омраченную печалью и чувством вины. Марта до сих пор жива. В Люксембурге нет побережья. День проходит относительно мирно, и Доктор удаляется в свою палатку. Акустическая система, кажется, сломалась. Сегодня криков не будет. Не слышать их — огромное облегчение, хотя он знает, что где-то все еще умирают люди. Еще шесть месяцев, полгода, и с ними снова все будет в порядке. Он умело проникает в «Архангел» — теперь это легко — и становится единым целым с величием и низостью, мужеством и скупостью человеческой расы. Он осторожно тянется к Марте, просто чтобы поздороваться и сказать ей, что она молодец, а он, кстати, сегодня спас Бельгию, разве не здорово? Но барабаны внезапно начинают стучать громче, и Доктор возвращается в свою физическую форму. Рука Мастера обхватывает его тело. Пальцы Мастера с безупречным маникюром бессознательно постукивают по его груди. Доктор невольно издает тихий звук и пытается высвободиться из объятий — им лучше не соприкасаться. Но палатка очень маленькая, и в ней некуда деться. Это не первый раз, когда Мастер навещает его ночью. Обычно у него появляется блестящая идея, о которой нужно рассказать тому, кто все поймет. Иногда он забывает слова «Eleanor Rigby» или еще какой-нибудь песни и не уходит, пока Доктор не споет ему эту песню целиком четыре раза. Мастер твердо убежден, что все существуют для того, чтобы служить ему. Он верил в это еще когда не управлял целой планетой, а теперь ему, кажется, нравится доставлять неудобства тем, кто ему служит. Во многих отношениях, размышляет Доктор, было бы гораздо менее тревожно, если бы он появился в четыре утра с охапкой палочек, увеличительным стеклом и яйцом, требуя приготовить завтрак под соответствующее музыкальное сопровождение на казу. Вместо этого Мастер спит или выглядит спящим. Он глубоко и тихо дышит. Его веки слегка подрагивают, и Доктор понимает, что ему снится Галлифрей — дом, в котором ни один из них не бывал достаточно часто, в который они никогда не смогут вернуться, несмотря на то, что у Доктора есть машина времени. Галлифрея больше нет, он исчез так бесследно, как ничто и никогда не исчезало. Все, что от него осталось — горстка реликвий, ТАРДИС и двое Повелителей Времени, лежащих в военной палатке на борту «Вэлианта». ТАРДИС немного напоминает ему о доме, но не так. В такой близости от Мастера все внутри Доктора кричит, вспоминая что-то знакомое, вспоминая, как это приятно — просто быть рядом с кем-то, кто похож на тебя. К счастью, кожа не прикасается к коже, и поэтому эффект приглушен, но даже так Доктору кажется, что он слишком быстро встал со стула, а потом снова сел и обнаружил, что стула больше нет. Пальцы Мастера все еще постукивают по его груди, и Доктор чуть не протягивает морщинистую руку, чтобы прекратить это, но быстро убирает ее. Вот почему он не прикасался к Мастеру с тех пор, как попал сюда, — по крайней мере, добровольно. Перед ним социопат и убийца. Но все еще хуже, потому что на этот раз он переделал себя по образу и подобию Доктора. Доктору потребовалось шесть месяцев, чтобы понять, что одновременно привлекало и отталкивало его в этом новом Мастере, этом мистере Саксоне — но когда он узнал, что на самом деле представляют собой токлафаны, все стало до ужаса ясно. Самому Доктору всегда плохо давалась регенерация, и это привело к появлению нескольких довольно ужасных личностей с довольно ужасным вкусом в одежде. Но Мастер… что ж, если не считать мировое господство, регенерация получается у него лучше всего. Стоя за дверью ТАРДИС на краю вселенной, Доктор услышал голос профессора, ставший невыносимо ужасающим. «Если Доктор может быть молодым и сильным…» — но тогда он не задумался, что это значит. Да, новый Мастер молод и на удивление силен, его рука сжимает грудь Доктора словно тисками. Но помимо этого он красив и необычен. Он улыбается всем лицом, как это делает Доктор. Он веселый и обаятельный, он подпрыгивает, когда волнуется. Он не носит конверсы, но, как и Доктор, носит очень стильные костюмы. И конечно, как и Доктор, он совершенно одержим человеческой расой. Конечно, они достаточно разные, чтобы — если бы не безумие Мастера и его пренебрежение к окружающим — стать друзьями. Они были друзьями раньше, и судя по тому, что тело Доктора все еще охвачено ужасным желанием прижаться кожей к коже и почувствовать, как мысли Мастера переполняют его, они и теперь могли бы… быть не одни вместе. И Доктор ловит себя на мысли, что хочет этого больше всего на свете. Больше, чем возвращения Розы Тайлер из другого мира. Если бы только Мастер оставил Землю в покое, Доктор сжег бы двенадцать, двадцать, пятьдесят солнц, чтобы быть где-нибудь с ним вместе — на новом Галлифрее, где угодно. Но вместо этого Мастер, который, возможно, чувствовал себя еще более одиноким, поскольку не видел конца, стал новым Доктором и захватил власть над любимыми им людьми, чтобы просто привлечь его внимание. Именно это разбило сердца Доктора — все, что делал Мастер, он делал ради него. Это похоже на смущенное признание Джека, что он возродил Торчвуд, только до того увеличенное в размерах, что даже Повелитель Времени не может увидеть его целиком. Дань уважения и предательство сплелись в хаос. Мастер слегка потягивается во сне, и его лоб касается подбородка Доктора, прежде чем снова опуститься ему на плечо. На мгновение Доктор видит Галлифрей глазами Мастера и испытывает невероятное чувство печали и одиночества, которое они разделяют. Затем он понимает, чем все это закончится; его сердца больше не разбиты. Они бьются в унисон с сердцами Мастера, как четырехтактный бой барабанов. Мастер никогда не сможет по-настоящему победить, потому что сейчас он не хочет этого, не так. И тогда Доктор прощает его.