Душнила

      В морозное февральское утро холодный воздух совсем не бодрящий, как пишут в книжках, а наоборот: расходуется слишком много энергии, чтобы согреться. К тому же довольно поздно светает и рано темнеет. Как назло, сегодня приходится проснуться в темноте вокруг: тащиться на другой конец Петербурга в родимый стационар. И без того медсестринские суточные смены выжали все соки за семестр медвуза, так даже не предоставляется возможности полноценно насладиться каникулами и закрытой сессией.       Вероятно, жди обыкновенная смена, я бы оторвалась от подушки с немногим большим энтузиазмом. Однако толкаться на двух автобусах и метро придётся ради какого-то идиотского собрания (все нормальные компании давно перешли на дистанционный формат, но наша больница живёт в прошлом веке) и рабочего дня, длинной в жалких четыре часа. Отработать только ради соблюдения месячной нормы часов, никак не во имя хорошего заработка.       Стиснутая пассажирами автобуса со всех сторон, когда нет никакого шанса привычно залипнуть в телефон, зато больше времени на размышления, невольно вспоминаю ещё кое-что, не сдерживаюсь и раздражённо цокаю языком. Желание появляться на отделении, кажется, уже не на нуле, а где-то в отрицательном векторе.       Одно дело столь короткая, нужная одному начальству, смена. Совсем другое и более отвратительное – кого я сегодня меняю.       Странный и бесячий шестикурсник Лев Сухотерин. Казалось бы, мы почти одновременно устроились на эту работу и находились в одной лодке: учились не только сестринской работе, но и жизни, подвергаясь нападкам более возрастных коллег. Да и до сих пор, спустя полтора года, продолжаем плыть вместе: после окончания медколледжа мне, пусть не в первый год, удалось продолжить медицинскую карьеру, и теперь я такая же студентка.       Но его компания совсем не подходящая даже для базовых общих тем. Крайне редко ею можно наслаждаться, видимо, когда у Лёвушки наступает нехватка воздуха от своей же душноты. Скучное отделение для терапевтических больных, но его поведение словно у надзирателя в тюрьме для особо буйных. Даже пытаться беспечно сидеть на пересменках и гонять чаи в сестринской с ним – слишком напряжное занятие: он постоянно вскакивает до коридора, оценивая обстановку, а вскоре убегает выполнять несрочную работу.       Хотя позавтракать предлагает сам, а там пытается завязать диалог, используя вместо запятых: «Э-э-э, а что тебе ещё рассказать?..». Основные темы о пьянках-гулянках (наверное, лишь алкоголь помогает расслабиться). А когда пытаюсь говорить я, то есть, в надежде на понимание старшекурсника, передать тяжесть учёбы в медицинском, только и слышу в ответ: «Просто берёшь и делаешь».       В целом он немногословен, однако зачем-то таскается за мной хвостиком в первый час после окончания своего рабочего дня. Его желание всё контролировать вкупе с педантичностью только добавляют напряжение, разбавляющее запахи лекарств в воздухе. Решает за меня, как эффективнее заполнять журналы и работать с историями болезни, как безболезненнее открывать ампулы, когда его никто не спрашивает.       Стыдно признаться, но в какой-то момент у меня возникли задатки симпатии к душниле. Парень-то неплохой, интересуется медициной (но опять же, обожает блеснуть знаниями, когда не просят). К тому же крепкий и высокий, и в его присутствии будто образуется защитная оболочка вокруг. Пару раз заступался за меня перед приставучими пациентами противоположного пола.       Мои былые недружеские чувства повергли в шок. Настолько, что я решилась на откровение единственному знакомому – добродушному санитару Вите, второму и последнему сотруднику, подходящему по возрасту. Виктор не стал терять время зря и вышел на разведывательный диалог о пристрастиях непосредственно с Лёвой. Не знаю, как коллега своей обаятельностью настолько умудрился разговорить медбрата, потому как со мной тот всегда избегал данной щепетильной темы, но факт, что Сухотерин в отношения категорически не вступает, выяснить удалось. А что ещё можно было ожидать от столь оторванного от мира человека?       Саму пугает, что на меня нашло. Вероятно, крыша поехала от недостатка поддержки в моей сфере, ведь на путь в медицину ступает не так много парней. Либо мне не везёт с коллективами. В колледже среди небольшого количества противоположного пола предлагались либо мальчики в остром пубертате, либо же задроты-ботаны. В вуз удалось поступить в двадцать один год, а в ближайших группах само собой оказались молодые люди после одиннадцатого класса. Всегда и везде основное окружение – девушки. Психика цепляется даже за столь неудачные варианты.       Во избежание опрометчивых действий и, о боже, каких-либо ложных надежд Лёву предпочитаю избегать. Но пересменки не избегают нас.       Едва не наворачиваюсь, только выйдя из автобуса. В Петербурге зимой и на каток ходить не надо: центр мегаполиса не успевают одарить посыпкой.       «Как символично: скользкая дорожка до сегодняшнего рабочего дня», – мелькает в голове.       По короткому пути от остановки до больницы чуть не падаю ещё несколько раз. Удваиваю дорогу как медленным шагом, так и в попытках решить сложную задачу, как обойти глыбы льда. Загадываю, что день выйдет явно неудачным, если в какой-то момент не удержу равновесие. А он уже начинается: с привычкой забегать в последний момент, предсказываю недолгое опоздание на пятиминутку.       Запыханная влетаю в ординаторскую. После морозилки на улице успеваю хорошо согреться в бегах по крутой лестнице на отделение. Замечаю свободный стул рядом с душнилой. Больше ничего не остаётся, кроме как занять его, лишь бы ни на кого вокруг не обращать внимания. Зато это делает он.       – Привет! Рита, не опаздывай, пожалуйста, тебе уже собирались давать пизды, – шепчет Лев.       – Постараюсь, но не обещаю, – еле слышно отвечаю я.       Уверена, что звучала бы язвительно, будь возможность говорить громче. Но возмущения и крики старшей медсестры, Аиды Равильевны, перебивать нельзя. Повод: необходимость сдать отчёт для премии и затягивание с этим.       – Да за этими только с протянутой рукой ходи, сами ни до чего не додумаются, – брезгливо молвит наш заклятый враг, как бы ни звучало смешно, – Анна Викторовна, сестра-хозяйка.       – Значит, лишать выплат, раз нет отчёта! – подхватывает её подружка – Галя, процедурная медсестра.       Молодец, набралась смелости заявить такое не за нашими спинами.       – А я уже всё сдал! – произносит Сухотерин с такой гордостью, будто это его главное достижение за год.       – Да мы знаем, что ты сдал, – отмахивается Аида, которой, наверное, тоже надоело стремление Лёвы покрасоваться. – Что с остальными? Маргарита?       – Да-да, у меня уже готов, после пятиминутки отдам, – бормочу я и не выдерживаю, понизив голос. – Молодец, Лёвушка, хороший мальчик…       До Льва слова всё-таки долетают, если судить по его круглым как блюдца глазам, словно я только что оскорбила его родителей. Надеюсь, теперь-то он до начала сестринского собрания утихомирит свой контроль в раздевалке или сестринской, а не оккупирует пост, как обычно.       Лучше бы пропустила всю планёрку, ведь ничего бы не потеряла. Ничего из разговоров медработников, кроме отчётов, не касается работы на посту. Бумажки, математика заболеваний из сводок, бумажки, врачебные комиссии, бумажки, выписки и переводы, ещё раз бумажки. Закрадывается ощущение, что устроилась не в больницу, а в офис.       В какой-то момент становится скучно и Анне Викторовне. Правда ввиду льстивости по отношению к начальству, женщина завоевала какой-то авторитет на отделении, в отличие от меня. Оттого позволяет себе развлечься и накидывается на робкого, не умеющего отстаивать границы, врача, который пообещал обычным пациентам телевизор, положенный только вип-палатам.       – Откуда я по-Вашему должна раздобыть ещё один?! Недавно последний платникам отдала! А эти пациенты теперь подходят ко мне и спрашивают! – сетует сестра-хозяйка. – Разбирайтесь с ними сами! Ищите телевизор!       Доктор растерянно хлопает глазами. Сухотерин хихикает в кулак, пытаясь не разразиться смехом во всю ординаторскую. Сам-то не обладает самоиронией, но посмеяться над другими – запросто. Хотя мы солидарно не питаем симпатии к обоим сотрудникам, его веселье с такой ерунды почему-то особенно раздражает. Лучше бы реагировал так на мои действительные шутки, которые взрывают любую адекватную компанию.       Наконец-то, после тягомотины явно не на пять минут, уходим на пост с человеком, в котором тягомотины больше, чем во всех вместе взятых пятиминутках. Лёва передаёт смену сухо, очевидно, показывая свою тонкую душевную организацию. Ни единого лишнего комментария, ни привычных пояснений, как правильно работать. А я ещё удивлялась с обид Льва на мои прошлые предположения и выдумки про его работу (закладчиком), потому что тот наотрез отказывался делиться, где же подрабатывает по ночам…       После пересменки коллега демонстративно удаляется в сторону сестринской. Что ж, буду знать, что достаточно одного саркастичного комментария, чтоб он исчез с поля зрения.       – На обиженных воду возят, закладчик! – вырывается ему вслед.       – Знал бы, ничего тебе не рассказывал! – обиженно хмыкает медбрат, топая ногами к комнате отдыха ещё громче, когда и без того шаги годзиллы слышны из любого уголка отделения.       – Ой, а до этого из тебя откровения так и лезли, столько теряю! Не смеши меня! – усмехаюсь я, даже не собираясь двигаться с офисного стула.       – Да я всегда знал, что в тебе слишком много ехидцы! – во всеуслышание через полкоридора восклицает Лев.       Как назло, мимо проходит Галя.       – Ребята, вы со своими разборками работу делать успеваете? – сладостно вопрошает процедурная.       На самом деле готова сказать ей «спасибо», что напомнила. Работы в течение часа перед собранием предстоит много. Отвлекаться на какого-то душнилу совсем ни к месту. И, если быть честной, пока до конца непонятно, как реагировать на последнюю характеристику, данную Сухотериным. Мне… приятно? Ведь в жизни никто подобного не говорил: я была уверена, что не обладаю «острым языком». В подростковом возрасте, глядя на сверстников, даже пребывала в досаде по этому поводу.       Разбирая завал на посту, перестаю верить в то, что сама загадала по дороге на работу. Скорее, возрастают подозрения, что Лёва меня проклял.       – Девочки, вы чем там занимаетесь?! Мандрыкина!!! Почему Иванов до сих пор на рентген не отправлен?! – крик Аиды с другого конца коридора прорезает привычную тишину на отделении.       Сто раз проклинаю себя, что устроилась в спокойное отделение. Для учёбы в университете – хорошо, но больные нашего профиля почти все ходячие и для рабочего процесса это не всегда здорово. Было бы кого отправлять: в палате пациента не обнаружила, видно, сбежал курить на улицу.       – Его нет на месте! – даже не надеюсь, что мои слова долетели до старшей сестры: всё ещё теряюсь, когда она орёт, и способна лишь пролепетать что-то в ответ, но за полтора года работы успела привыкнуть.       В такие моменты лучше промолчать и дать волю её эмоциям. Так-то начальница прекрасная: всегда пойдёт навстречу и прикроет в нужный момент. Выпустит пар с татарской харизмой и забудет почти любой наш косяк.       – Отправить быстро! Почему мне врач звонит и жалуется?!       Предпринимаю ещё попытку выполнить поручение и вновь не застаю нужного пациента. Остаётся звонить ему на мобильник, что означает нежелательно засветить свой телефон. Тяжело вздохнув, внимательно набираю номер, указанный на истории болезни, однако терпения ни рентгенолога, ни Аиды не хватает даже на это.       – Девочки, я с вас поражаюсь! Вы работать сегодня собираетесь или как?!       Её крик всё на том же другом конце коридора перебивают тяжёлые шаги. Только его здесь не хватало!       – Аида Равильевна, кто-то уходит покурить, кто-то на улицу. Не всегда это от нас зависит, но сейчас мы наведём здесь порядок! – обещает Лев, направляясь к посту.       – Лишить весь медперсонал денег! – как обычно, для своего успокоения угрожает руководитель и исчезает в своём кабинете.       Собираюсь совершить звонок, однако Лёва останавливает, выхватывая из рук историю болезни с номером телефона и отправляя меня по другим палатам. Раздаю указания, куда кто должен сходить, а по возвращении на рабочее место встречаюсь с недовольными глазами медбрата, в которых бегущей строкой говорится: «От тебя сплошь проблемы!».       – В чём проблема была выдать ему историю и сказать про рентген заранее, а не в последнюю минуту? – раздражённо вопрошает Сухотерин, барабаня пальцами по деревянной стойке.       – Во-первых, не в последнюю, во-вторых, я не успела. Помимо измерения температуры пациенты докидывали какие-то просьбы, сам понимаешь, – стараясь сохранять спокойствие, отвечаю я.       Лев надменно окидывает взглядом, что, надо признать, выходит неплохо: его почти двести сантиметров по сравнению с моими ста шестьюдесятью позволяют смотреть свысока во всех смыслах.       – А я всё успеваю! – выпаливает тот.       Мышцы лица напрягаются. Его высокомерие и узколобость подливают масла в огонь-смену (смену с горящей жопой).       – Да ты что?! Лёвушка, ты такой молодец, просто вау! Блин, как жаль, что я так не могу! Так стыдно! – говорю, будто выплёвываю, подтягиваясь о ресепшен поближе к его тупому лицу.       Коллега стушёвывается от моих эмоций, скрестив руки на груди. Неловко хмыкает, о чём-то задумается, что я пытаюсь высмотреть в его чёрных, как ночь, глазах.       – Всё в порядке, Рита. Я тебе как-нибудь в начале смены объясню, как эффективно работать утром. А пока пойдём в приёмник, а то опоздаем.       Чёрт, надеюсь, он забудет о своём обещании, хотя обычно зря на это рассчитываю. Смотрю на часы – 09:45.       – Так собрание же в десять…       – Ага, а если сейчас не уйдём отсюда, пациенты опять начнут заёбывать, и мы опоздаем. На пост сейчас Витю подключим, – не терпящим возражений тоном, распоряжается Лёва.       – Окей-окей, только не плачь.       Сухотерин оказался отчасти прав: есть возможность занять задние места в конференц-зале. Правда, Лёве садиться рядом со мной необязательно, но недоумение перевешивает радость перспективе провести время в телефоне и не слушать нотации главной медсестры и эпидемиолога. Облегчение, что парень отошёл после наших утренних пререканий, тоже берёт своё.       Медсёстры и медбратья потихоньку подтягиваются. Все в возрасте, меньше сорока мало кому дашь. Разглядываю каждого и ещё больше не понимаю: как с единственным молодым на стационар коллегой можно было настолько не найти общий язык?!       С появлением руководства примерный мальчик принимается записывать каждое слово за ними. Ну, хоть не в блокнотик, а на телефон. Я стараюсь послушать вполуха, но получается плохо. Недосып не выдерживает речи о санитарно-эпидемиологических нормах под монотонный голос главной медсестры. Оптимальный вариант переключиться всё-таки на телефон. Полистать ленту инстаграма что ли…       …вообще-то моя мама утверждает, что мы не обязаны здесь сидеть за бесплатно. Выходить на столь низкооплачиваемые смены – тоже. Она обещает позвонить главной медсестре и разобраться с данным вопросом…       – Рит… Рита!..       Зачем дёргать меня за плечо? Я маму прекрасно слышу. А она толкается ещё сильнее.       – Рита Мандрыкина!       Открываю глаза и совершенно не понимаю, что происходит. Только в голове звенит и перед глазами всё застлано какой-то дребезжащей дымкой. Я же была на собрании?.. А теперь лежу на чём-то мягком. Ещё около минуты залипаю на знакомые тёмные глаза надо мной, а затем резко убираю голову с грудной клетки Сухотерина.       – Ты почему меня не разбудил?! – интересуюсь я, скрывая неловкость наездом в голосе.       Как можно настолько сильно отключиться, чтобы упасть на этого душнилу?! Какой позор…       – А надо было? Ты так сладко спала и ничего важного не пропустила, и так знаешь всё, о чём говорили, – с несвойственной мягкостью говорит Лёва.       Смотрю по сторонам и обнаруживаю в конференц-зале только нас двоих.       – Давно закончилось? – осведомляюсь гораздо вежливее.       – Да пару минут назад. Ничего такого не было. Идём?       Внезапный комментарий, потому как я ожидала просвещения в СанПины во всех подробностях.       – Ага. Спасибо тебе, – выпаливаю я.       – Да не за что, – пожимает плечами Лев.       По возвращении в родимое отделение Лёва устремляется в раздевалку, а я застаю на посту медсестру Надю, которая должна была заступить до утра после моей короткой смены.       – Что ты тут делаешь? – слегка удивляется коллега.       Серьёзно? До конца рабочего дня часа два.       – Пришла работу работать, – смятённо молвлю я.       – А, ты сегодня до меня? Иди домой! Всё равно ради собрания приехала сюда рано, что мне терять пару часов? Никуда даже не надо сегодня.       Уставляюсь на Надю, не веря своему счастью.       – Иди-иди! Нечего тут делать! С Аидой я договорюсь, – с большим нажимом повторяет женщина.       Осыпав медсестру благодарностями, на всей скорости отправляюсь в раздевалку, пока та не передумала. Никогда не выгоняли с работы! Оказывается, это так круто. А в гардеробе встречает Лев, который ещё не успел начать собираться домой. Зато можно похвастаться и разделить счастье.       Под восторженные восклицания залезаю в шкафчик за своей одеждой. Вынимаю джинсы с толстовкой и стопорюсь. Чтобы избавиться от хирургического костюма, надо раздеться. Только сейчас осознаю, в чьём присутствии предстоит это делать.       На радостях вкупе с сонным состоянием слишком лень ждать, когда оденется Лёва. Выгонять тоже некрасиво: как-никак, зашёл сюда первым. А что страшного? Можно подумать, медработник в жизни женских тел не видел! Вон небольшой уголок возле шкафчиков, за которым можно спрятаться. Зачем ему подглядывать за мной? С его-то нравственничеством тем более.       Зато я как таковыми моральными качествами не обладаю, оттого позволяю себе направить один глаз в сторону душнилы в момент, когда он снимает штаны. Боже, какую неудачную рабочую форму подобрал! Оказывается, его задняя точка совсем не толстая, а подтянутая и упругая! Серые трусы-боксёры только украшают её. Эх, был бы Сухотерин хоть чуточку проще и адекватнее…       Стоп! О чём я думаю?.. Отворачиваюсь, мотаю головой, пытаясь вытряхнуть оттуда нелепые мысли. Снимаю хирургический костюм. Выворачиваю толстовку с изнанки, собираясь надеть её. И вдруг поднимаюсь над полом. Не самостоятельно, а крепкими руками. Пальцы не удерживают кофту. Не успеваю предпринять попытку вырваться, как меня прижимают к двери металлического шкафчика.       Это произошло настолько проворно и негаданно, что образовавшийся в горле ком застревает, не давая выдавить ни слова. Лишь через пару секунд осознаю, что обнажённая я почти вплотную прижимаюсь к Сухотерину. Надо бы прикрыться, однако тот слишком цепко удерживает за плечи. Заглядываю в его глаза и не вижу в них того Льва, которого знала полтора года. Точнее, наблюдаю взгляд самого настоящего льва: ни тигра, ни тушканчика. Парень смотрит в ответ с хитрым и игривым прищуром. Уголки его губ ползут вверх.       – Что происходит? – изумлённо спрашиваю я.       Лёва усмехается и касается ртом моей шеи, затем припадает к губам. Почему его сила, из-за которой я не способна увернуться, совсем не пугает и не давит? Напротив лишь приумножает атмосферу безопасности, доверия и тепла. И хочется остаться вот так.       Я обхватываю его толстые губы в ответ, и они сливаются воедино. Расскажи кто-нибудь, что Сухотерин так целуется, в жизни бы не поверила!       Сначала аккуратно обводит преддверие рта языком, затем неожиданно прикусывает губу. Едва сдерживаю стон, но дыхание с сердцебиением заметно учащаются. С нарастающим напором сминаем губы друг другу, точнее, это делает он, а я улавливаю жадный темп. Лев в очередной раз демонстрирует свой властный характер, на что моё тело реагирует пробегающими горячими искрами. Обхватываю ногами его туловище, а руками шею, вцепившись в чёрные мягкие средней длины волосы, и медбрат отпускает мои плечи, перемещая руки выше. Большие тёплые ладони обрамляют щёки и шею, привлекая моё лицо поближе к его. Язык устремляется внутрь и соединяется с моим.              Бёдра судорожно подрагивают. В промежность упирается пружинистое Лёвино достоинство, приподнятое в его боксёрах, и моя пещерка затапливается потоком сладострастных соков. Его рот скользит по моему лицу: к носу, к глазу, затем к уху, стискивая мочку. Из распухших губ вырывается нежный протяжный звук.       Сухотерин отстраняется, играя моими волосами в височной области, заправляет их за уши. Я откидываюсь на дверцу шкафа, пытаясь справиться с лёгким головокружением, как после бокала игристого. Лёва снимает меня оттуда, перемещая в свои объятия. А они оказываются куда круче поцелуев! Крепко обнимали много раз, но Льву удаётся делать это нежно, без намёка на перелом рёбер. Может быть, дело в столь большой разнице в нашем росте и телосложении.       Его руки, словно стальные цепи, прижимающие меня к его груди и демонстрирующие полную силу и власть над ситуацией. Они показывают, что любое движение или порыв свободы будут подавлены. Даже небольшая близость говорит о желании установить свои правила. Даже небольшая близость передаёт могущество Лёвы, оно распространяется на каждую часть тела, вызывая смесь страха новых ощущений и восторга. Я желаю познать больше, чем просто поцелуй, испытать всю полноту его присутствия.       Парень продолжает поглаживать по голове, спускается вниз по позвоночнику, нащупывая мои самые чувствительные точки.       – Рита, ты хочешь меня?       Медбрата как будто подменили во всём! Хочется поинтересоваться в ответ, не имеется ли у того брата-близнеца, но зачем же портить волшебную атмосферу? Впрочем, видимо, и так придётся пойти против желаний Сухотерина (и своих): туман из головы понемногу выветривается, и я начинаю осознавать, что мы находимся на работе, где неплохая слышимость. В раздевалке, которая может понадобиться в любой момент нашим коллегам. В раздевалке, которая не закрывается изнутри.       – Прям здесь?.. – осторожно уточняю я.       – А тебя прям смущает? – с вызовом осведомляется Лев.       – Ну… а если кто-то зайдёт?       – Решим! – звучит безапелляционно.       Лёва подхватывает меня на руки. Никаких привычных с остальными людьми сомнений, что тот не удержит. Доносит до входной двери и прижимает к ней. Снова захватывает мои губы в жгучем поцелуе. В смеси жажды и глубокой нежности, которая захватывает и не отпускает. Ставит меня на ноги, почти опускается на колени, но не из пассивности, напротив: губами атакует самое слабое место – шею. Одновременно его руки блуждают по телу, исследуя каждый сантиметр: позвонки, грудь, талию…       – Только ты поаккуратнее, засосы здесь не оставлять, – хрипло шепчу я, припадая к двери от головокружения с новой силой.       – Хорошо-хорошо, – слегка отрывается от шеи Сухотерин,       Причина, по которой его господство совсем не пугает, а только манит: доминирование сочетается с безопасностью, ведь тот способен слышать меня и вовремя останавливаться. Парень действительно куда более нежно и мягко ещё раз проходится по шее, ужесточая поцелуи уже на груди.       Само собой мои осторожные поглаживания по его волосистой части головы, по плечам, по спине плавно переходят в массаж. Круговые движения кончиками пальцем, пощипывания, похлопывания, проведение ладонью по позвоночнику, а затем и более глубокие нажатия на мышцы раззадоривают Льва. Оставив губами следы на груди, на животе, он приближается к лобковой области.       Внезапно моё состояние воздушности обрывает резкая саднящая боль в спине. Дверь открывается нараспашку, за которую успеваю отскочить к стене, дополнительно получив по лицу. Кто-то предпринимает попытку её закрыть, однако я соображаю крепко сжать ручку, не позволяя этого сделать.       – Ой, Лев! Я думала, ты уже ушёл… – слышу пронзительный голос Анны Викторовны.       – Да вот, пришлось задержаться, – растерянно отзывается Лёва со стороны шкафчиков.       Молодец, видимо, догадался спрятаться за ними: понимает, что закрывать дверь недопустимо.       – Я на минутку, за сахаром.       Извиниться сестра-хозяйка даже не думает. Сама установила правило на отделении, чтобы в сестринскую каждый приносил свой сахар и хранил его в шкафчике, а страдаем мы. Она ищет сладость около минуты, которая ощущается вечностью. До меня доносится раздражённое цоканье языком Сухотерина. Хочется повторить за ним, но приходится стоять, затаив дыхание.       – Всё-всё, ухожу, сейчас дверь закрою.       – Не надо! – выпаливает Лёва. Тяжёлые шаги приближаются в мою сторону. – Я сам закрою!       Представляю, какими круглыми глазами окидывает его коллега. Неспроста: медбрат в одних трусах, а раздевалка располагается посреди отделения и напротив входа, то есть довольно в проходимом месте.       – Опять дверь сломалась?! Как-то и у меня сейчас не поддавалась. Сейчас посмотрю…       Они совсем рядом. Сердце пропускает сильный удар.       – Нет!!! – ещё громче восклицает парень. – То есть… видите ли, тут окно открыто, сквозняк… вот надо силу прикладывать, чтоб закрывалась… всё нормально. Идите.       Постукивает костяшками пальцев по двери мне в ухо. Очевидно, перекрывает проход, чтобы сестра-хозяйка не обнаружила, что окно на другом конце раздевалки в действительности закрыто. Анне Викторовне явно не терпится пообедать да посплетничать за чаем, оттого женщина не настаивает с проверкой данного факта: слышу её удаляющиеся в коридоре шаги. Даже рискну предположить, чем сегодня похвастается перед коллегами: она же застала Сухотерина с «горой» в трусах, ё-маё… с её-то самооценкой наверняка искренне считает, что благодаря одной её ослепительности.       – У-ф-ф, легко отделались. Рита, всё в порядке? – обеспокоенно уточняет Лёва, прощупывая мою спину.       – Да нормально, я жива.       Лев наклоняется, чтобы продолжить начатое, а я вздрагиваю и отстраняюсь.       – Нет, надо что-то сделать с этим! Я не хочу второй раз по спине и лицу получать!       – Согласен, – понимающе кивает Сухотерин.       Невозмутимо обхватывает обеими руками свой железный шкафчик и доносит до двери, приставляя вплотную к ней, то же самое проделывает с моим.       – Вот и всё. Ложись, – Лев показывает на два стула.       – А как? – хлопаю глазами я. И математическим гением быть не надо, чтоб понять, что никак не размещусь в полный рост на них.       – Туловищем и головой, а ножки свесь.       В предвкушении подчиняюсь, пока коллега вытаскивает из своей сумки пакетик презерватива. Когда лезет в шкаф процедурной сестры, напрягаюсь, приподнимаю голову и замечаю, что тот достаёт оттуда какую-то баночку зелёной жидкости.       – Ты что делаешь?! – с ужасом осведомляюсь я.       – Увидишь. Не волнуйся, мы всё вернём, если что, – многообещающе звучит Лёва.       – Да блин, тоже мне интригант! Зачем это?!       – «Алоэ вера». Хорошая альтернатива смазки, – довольно улыбается.       Подходит ко мне, присаживается на корточки, аккуратно проводит пальцем по промежности, отчего тело покрывается мурашками.       – Расслабься, Рита. Не бойся, просто кайфуй. Я сделаю всё, как надо. Да, нас отвлекали, но теперь никто не остановит, – голосом мурлыкающего кота говорит медбрат.       Его тон действительно сродный медитации: мышцы, напряжённые до этого, мягко освобождаются от гнета отделения. Сухотерин в свою очередь аккуратно массирует мои пальцы, затем облизывает один за другим, и на каждом игра язычком продолжается губами. Тёплые крепкие руки скользят по моим, доходят до плеч, приподнимают их, прижимая меня к стальной груди, подводя к порыву обнять. Игра плавно переходит к шее, к голове: целует каждую часть, перебирает волосы.       – Рита, какая же ты красивая… – трепетно шепчет мне в ухо, не оставляя без внимания и его: слегка проводит губами и прикусывает.       Вновь атакует рот, только уже совсем нетерпеливым поцелуем: каждое прикосновение наполнено энергией и стремлением, губы движутся быстрее вальса, времени на медлительность больше нет. Когда Сухотерин отстраняется, кладёт меня обратно, чтобы спуститься к шее, ощущаю, как губы горят.       Лев сминает молочные железы, скручивает отвердевшие соски, чередуя такую грубость с ласканием языком. Он повторяет дорожку поцелуев, начиная от ключицы. По сравнению с предыдущим разом, она куда соблазнительней и ярче, с жадными покусываниями, так и говорит за коллегу «хочу тебя здесь и сейчас», заставляет замереть в ожидании.       Приподнимаюсь, чтобы помочь Лёве снять с себя последнюю часть одежды, не забывая оставить ответный поцелуй на его груди, слегка поцарапать спину. После чего мигом принимаю прежнее горизонтальное положение, а его лицо на секунду возвышается над моим. В одно мгновение постигаю весь смысл его имени: цепкий львиный взгляд с глубокими, проницательными, ярко выраженными зрачками на фоне чёрной радужки, слегка нахмуренный лоб, придающий лицу решительность и настойчивость, даже оскал как у хищника, готового к действию.       Лев опускается к заветному месту, несильно шлёпает по бёдрам, как бы приказывая раздвинуть ноги. Подчиняюсь, и медбрат падает между ними, исследует промежность: массирует клитор, а одним пальцем проникает в преддверие влагалища.       – Ах!.. – вскрикиваю я и немедленно прикусываю губу, всё-таки вспоминая, где мы находимся.       Поддаюсь вперёд, раздвигаюсь ещё шире, приглашая Лёву пройти дальше. Он проводит ладонью по всей промежности, затем припадает к ней ртом. Ощущаю мягкие движения горячего языка, ласкающие каждый сантиметр: круговые по клитору, вверх-вниз по половым губам. Руки также остаются в деле, сминая и щипая бёдра, вызывая дрожь и восторг. Грубость переплетается с лаской, становясь проявлением сильного желания, нежность и дикая энергия сливаются в единое целое. Изгибаюсь навстречу Льву, позволяя ему делать всё, что вздумается.       Язык путешествует глубже, опаляя преддверие. Боже!.. Я забываю, что это происходит на двух жёстких стульях в потрёпанной рабочей раздевалке. Кажется, что нахожусь в невесомости, а всё вокруг – космос, ведь перед глазами выступает россыпь звёзд. Сухотерин то ловко и одновременно нежно играет с клитором, то вновь обводит преддверие. Ляжки обретают багровый цвет. Сердце то замирает, то будто вот-вот выпрыгнет из груди. Губы искусаны до крови в целях воздержаться от крика.       Но тело больше не поддаётся контролю. Вибрация, атакующая каждую клеточку, вынуждает спину выгнуться, а руки и ноги – скрутиться в конвульсиях. Дыхание становится рваным. Всё вокруг наполняется уже не звёздами, а яркими вспышками, словно кометами.       Впервые безумно нравится быть уязвимой перед коллегой, но внезапно одолевает тяга слегка подавить его власть. Едва тот успевает от меня оторваться, как почти неосознанно руки тянутся к нему, касаясь его торса. Проводя ладонью по его животу, опускаюсь на колени, ощущаю мягкость пола под собой. Нет ни отделения, ни общей раздевалки: они словно растворились. Здесь только он и я. Внимание сосредоточено только на нём – на его реакции, на дыхании, которое углубляется и учащается.       Лёва располагается на стульях, и я встречаюсь с его взглядом, отражающим моё желание. Медбрат спускает трусы, откинув их в сторону, и я вижу ту самую «гору» страсти. Упругую и длинную.       Руки обвивают его бёдра, а губы осторожно касаются кожи. От тела передаётся тепло, его аромат пробирает до мурашек, усиливая жажду вдвойне. Лёгким движением скольжу языком, уделяя особое внимание венечной борозде. Им же исследую каждую деталь, ласкаю, а затем покрываю поцелуями. Хриплое довольное дыхание и тихие вздохи Льва, наполняющие невесомое пространство, пробуждают в каждом движении новые волны наслаждения.       Губы обхватывают верхушку его гордости. Член поддаётся мне навстречу. Помогая себе рукой, нежно и мучительно медленно скольжу вверх-вниз, наконец, окончательно ломая волю Сухотерина. Это подтверждает его первый сладостный стон, давая знак работать ещё активнее. Его дыхание и мои движения ртом сливаются воедино: с учащением его вдохов ускоряю ритм. Мы сливаемся в танце безумия, переплетаемся в вихре эмоций. Даже наши сердца громко бьются в унисон.       – Боже, да-а-а, солнышко моё!.. – рычит Лев в интенсивной дрожи.       Рот наполняется горячей солоноватой жидкостью. Только проглотив её, оказываюсь в горизонтальном положении, прижатой к своему прежнему месту. Положив мои руки позади головы, Лёва отворачивается. Ухом улавливаю лёгкое шуршание и отчётливый щелчок. Медбрат действует столь стремительно, что даже не успеваю почувствовать нетерпение: наклоняется ко мне и мягко пробегается двумя пальцами, смазанными прохладной жидкостью, по промежности, по преддверию. Проделав со своим заветным достоинством то же самое, возвышается надо мной, поглаживает свешенные вниз ноги и ласково произносит:       – Раздвинь ножки, Рита.       Слушаюсь, отчётливо ощутив зной «там». Сухотерин чуть опускается между конечностями, приподнимает меня за плечи, и с помощью одной руки стальной хваткой, давая понять, что мне уже не вырваться, прижимает к себе, располагает мою голову на своём надплечье. Второй рукой гладит лобковую область, промежность, которая, кажется, скоро лопнет от скопления горячих соков. Входит в сочащееся отверстие одним пальцем.       – Как же мокро и жарко!.. – с задором говорит Лёва.       Начинает продвигать член медленно, сантиметр за сантиметром, обхватывая меня теперь обеими руками крепче прежнего (когда, казалось бы, некуда). Причём снова ни намёка на сдавление что-либо, только богатырская восхищающая сила. Одной ладонью сминает шею вокруг позвонков.       Чёрт!.. Тело пронзают судороги, оно совсем не слушается. В пелене перед глазами вроде как царапаю коллеге спину. Громко охаю, задумываясь, как не закричать. А тот продолжает неторопливо входить. И вдруг пальцы одной руки накрывают клитор, потирая его из стороны в стороны, очень энергично. В такт пальцам двигается и Лев, с силой вколачивая в меня собственное оружие.       Глаза закрываются, мозг отключается.       – О-о-о-о-а-а-а-ах!.. – стону, не в силах больше сдерживаться.       Он погрузил в мир, в котором нет никаких правил. Я в раю? Что за яркие и нереальные ощущения?       – Да-а-а, Ри-и-и-та!.. – восклицает Сухотерин.       Его член, бешено двигающийся во мне, его руки, сжимающие меня, явно оставляющиеся красные следы на спине, передают электрические импульсы на каждую клетку. Под их воздействием двигаюсь ему навстречу как никогда прежде. Наши тела словно в танце, в котором стремятся слиться в одно целое.       – Бо-о-о-же, Ле-е-ев… Ле-е-е-ев, ты Ле-е-е-в… – бормочу я.       После вновь издаю стон, перешедший в невнятный крик. Лёва то выходит, то снова резко врывается в меня. Запрокидываю голову, среди мерцания нахожу его губы, вцепляюсь в его бархатные волосы. Лев одолевает жёстким поцелуем, подчиняя и властвуя. А затем увеличивает скорость…       …столь мощным разрядом меня ещё не простреливало. Приземляюсь на его раскалённое пружинистое тело. Как будто нахожусь в море, и меня окутывает тёплая волна.       Лёва отстраняется, чтобы присесть на край стула, спрятать презерватив в сумку, натянуть трусы, и кладёт к себе колени, играя с моими волосами.       В дверь раздаются два гулких стука.       – Кто там?! Откройте! – доносятся недовольные восклицания Нади.       Биения с другой стороны становятся настойчивее.       – Это не смешно! Я курить хочу! Кто там заперся?! – почти переходит на крик медсестра.       – Она опасна, когда хочет курить… – в ужасе лепечу я.        – Прости, Рита, но ты меньше меня, ты поместишься, – виновато произносит медбрат.       В затуманенном сознании не успеваю попытаться понять смысл данного предложения, как Лев вновь подхватывает меня на руки и ставит в единственный на раздевалку широкий деревянный шкаф (все наши, индивидуальные, – узкие с полками, явно не подходящие для размещения человека). Если быть точнее, то проталкивает между стопками дутых зимних курток, пальто и шуб на вешалках, а моя голова в очередной раз за день страдает, ударяясь о дубовую перекладину сверху. Парень закрывает дверцы снаружи, напоследок показав прижатый палец к губам.       Пока тот, очевидно, возвращает шкафчики на место, сгибаюсь пополам, занимая сидячее положение, позади зимнего гардероба коллег.       Слышу скрипнувшую дверь и грозный топот.       – Лев?! Ты почему ещё здесь?! Тебе кто разрешил закрыться?! Ты охренел?! – сердито восклицает Надя и мгновенно сбавляет тон. – А, ой…       Понятно, только сейчас обратила внимание на обличье Сухотерина. Такими темпами покрасуется перед каждым сотрудником. Но хоть дела, происходящие в его боксёрах, завершились: поднял самооценку одной сестре-хозяйке.       – Я бы постучалась, если бы увидела, что ключа нет на месте, зачем так стесняться?! И почему ты домой не идёшь?! – не прекращает нападки постовая сестра.       – Я это… Надь… собирался уходить, а мне позвонили. Это очень важный звонок, я его та-а-а-ак ждал… пришлось вот срочно трубку брать. Д-долго разговаривать…       Прикусываю губу, теперь же в целях не рассмеяться. Пять минут назад видела грозного Льва, охотящегося со мной, после чего странно и забавно слышать его дрожащий голос в попытках объясниться. Надеюсь, все наши ссоры будут происходить аналогично после нескольких десятков лет брака. Стоп… откуда взялись такие мысли?!       – Я понять не могу, какого хрена ты всё равно закрылся?!       – Так, а это… это же секретный разговор был. Я тебе потом расскажу когда-нибудь, – старается звучать твёрже.       Если бы он использовал привычную загадочность и подобные пустые обещания только когда действительно надо...       – Ладно, всё с тобой понятно, – усмехается Надя. – Ты уже освободился? Пойдём? Постоишь со мной, пока курю?       – Нет! – испуганно взвизгивает Лёва и явно осекается. – Нет, прости, я уже тороплюсь.       – Ну ладно… – смятённо отвечает медсестра.       Через пару секунд перед глазами резко встаёт свет: дверцы шкафа открываются. Со стороны не видно, насколько удачно скрываюсь за длинными пальто и шубами, поэтому в ужасе замираю. Однако рука забирает потрёпанную короткую куртку, висящую в стороне, и обратно погружает шкаф во тьму.       – Ой, спасибо, Лев! – радуется переданной одежде Надежда. – Так, а где мои сигареты?.. Ага, тут…       Облегчённо перевожу дыхание, и опять одолевают спазмы ужаса:       – А это ещё что такое валяется?! Это кто не убрал за собой?! – возмущается коллега.       – Это… а это мы с Ритой разговорились, вот она забыла. Она же перед уходом делала уборку в своём шкафчике. А я её отвлёк. Всё в порядке, я передам ей, – с напряжением в голосе говорит Сухотерин.       Чёрт, неужели желание Нади выбраться на перекур не столь сильно, раз она отвлекается на мелочи вокруг?! На полу всего-то мои брюки с толстовкой да хирургичка… Ей стоит как можно скорее расслабиться за сигареткой! Ещё бы задала вопрос, зачем мне хранить нерабочую одежду…       – Ребята, вы че?! Ну даёте! А вдруг проверка? Если бы зашла главная, она бы выкинула и разбираться не стала!..       – Да, мы знаем… всё, Надя, извини, я правда опаздываю.       – Всё, не отвлекаю. Давай, пока.       Слышу, как входная дверь захлопывается, и следом распахиваются «моя».       – Рит, давай быстрее! Пока она не вернулась! Или ещё какой движ не начался…       Кажется, с такой бешеной скоростью не собиралась даже когда опаздывала в вуз после смены. Прежде, чем покинуть отделение, Лев предусмотрительно встаёт у порога раздевалки и оглядывает коридор, считая, что никто не должен меня увидеть. Стремглав одолеваю расстояние между раздевалкой и выходом на лестницу. Размазанную тушь и комочки консилера, замеченные в зеркале, приходится проигнорировать. Сухотерин мчится следом за мной.       – Нет! – доходит до меня, когда мы ступаем на лестницу, ведущую вниз. – Мы же выйдем, а там Надя курит и увидит нас!       – Блин, точно.       И мы взлетаем на один пролёт выше отделения. Не отрываем взгляда от двери туда, чтобы не пропустить возвращение коллеги, и одновременно сдерживаем смех, закрывая друг другу рты ладошками.       Когда Надя, наконец-таки, удовлетворяет свою потребность, мы выбегаем на улицу, и как только покидаем наш корпус, смех настойчиво вырывается наружу и распространяется на весь больничный двор. Две минуты, пока добираемся до контрольно-пропускного пункта, вот так вот хохочем. Отныне февральский мороз воспринимается совсем не страшным.       – Тебе в какую сторону? – вдруг интересуется Лев.       – К Нарвской.       – Провести тебе экскурсию, как проще добраться до Садовой? Заодно пойдём кофе пить? У меня до консультации к экзамену ещё много времени, могу составить компанию.       

***

      Февраль ударяет по одиночеству ещё сильнее. Больше желания крепко и долго обниматься, чаще саднит где-то в грудной клетке.       После последней смены, казалось бы, подобных ощущений быть не должно, однако после проведённой Львом экскурсии уже около недели увидеться не удаётся. На удивление весело добирались до метро, пили горячий кофе и знакомились заново. За неприступной скалой и душнилой скрывался довольно сентиментальный парень с непростыми отношениями в семье, с трудностями на нашей шестилетней учёбе, с интересом к взаимодействию между людьми.       А потом в его университете продолжилась сессия, и больше предложений встретиться не поступало. Остаются только переписка с мемами и комментариями во время дежурств, ожидание окончания его экзаменов и завтрашней пересменки. Пересменки в воскресенье, когда можно себе позволить побездельничать и расслабленно погонять чаи в сестринской: сами себе начальники.       Отставить! Не нравится… Не нравится, что привычные тленные мысли отныне украшает Сухотерин. Завтрашний день прояснит, стоит ли оно того, а пока отчего-то стараюсь подготовить сдачу смены качественнее, чем на всех сутках за полтора года вместе взятых.       Ладно, справедливости ради всё же распределяю работу на двоих, как обычно поступаем по выходным. На эти дни выпадает заполнение журналов и прочих бумажек, уборка поста, смена растворов – дела, на которые не хватает времени по будням.       

***

      – А журналы все заполнила, да? За сегодняшний день тоже? – абсолютно серьёзно уточняет Лёва.       – Нет, конечно! Только журналы по платным больным до конца, а повседневные за себя, – недоумённо отвечаю я. – Так, смотри, пост протёрла, истории просмотрела и расписалась…       – Ух, ты мне решила устроить выходной, да? – расплывается в улыбке медбрат.       Чувство, подобно дежавю: вновь появляется желание плюнуть в его физиономию. Правда, в этот раз в счастливую. Душнила в самом деле уверен, что после одного нашего временипровождения ему дозволено всё, или притворяется?       – Не обольщайся, Лёва! На тебе смена растворов и разобрать эпикризы! И в историях я расписывалась только за свой день, просто на всякий случай внимательно просмотрела назначения! – не сдерживаюсь в восклицаниях.       – Окей, – пожимает плечами Сухотерин и отрывается от ресепшена, традиционно удаляясь в сестринскую.       Посидев на посту в минутной растерянности, плетусь за ним с раздражающей сдавленностью в груди. Вспотевшие от волнения ладони перед сдачей дежурства теперь атакует скованность, иррадиируя на каждый участок тела.       «Встал не с той ноги».       «Попьёт чай и пройдёт».       «А может головой ударился?».       С каких пор его дурацкое расположение духа заодно волнует меня?! Памятуя, что душнила – человек-погода, к чему стоит относиться спокойнее, решительно захожу в комнату отдыха и застаю объекта переживаний уткнутого в телефон в перевалке на весь диван. Мне оставлен лишь уголок мебели, видимо, чтобы случайно не уснула после отработанных суток.       – Чай будешь? – несмело предлагаю я.       – Ага, – откликается Лев, не отрываясь от мобильника.       Ставлю чайник, дожидаюсь кипения, разливаю по кружкам, завариваю пакетики и приступаю к чаепитию под гробовую тишину. На действия уходит от силы минут пять, которые ощущаются вечностью. В телефоне Сухотерина явно невесть что творится, раз даже не реагирует на поставленную возле него чашку.       Отвлекать Лёву не решаюсь, как и лезть в его дела, поэтому повторяю за ним: погружаюсь в происходящее в моём мобильном, а если быть точнее, в рилсы и забавные картиночки. Изредка не сдерживаю смех, а лежащему возле меня медбрату совершенно неинтересно, по какому поводу. Почему-то, глядя на него, вспоминаю бабушкины баклажаны на балконе: такой же упитанный и висит себе над горшком, не издавая ни звука.       – Ладно, я пошёл работать, – сухо всё-таки подаёт голос коллега и направляется к выходу.       Заваренный мной чай остаётся на столе нетронутым. Я не препятствую уходу, хотя работы, что самое досадное, мало: каких-то пять капельниц. Провожаю взглядом и ещё некоторое время залипаю на входную дверь.       Что происходит?.. Мышцы лица дрожат, в области грудной клетки что-то трепещет. Почему?.. Почему он ни разу за сегодня прямо и мрачно не посмотрел? Почему ни разу не вкинул что-либо медицинское в разговор? Где его «м-м-м, что бы тебе рассказать?..»? Да какого хрена он столь хорош в каждом своём проявлении?!       Понимая, что в сестринской далее ждать нечего (и некого), моргаю перед дорогой до раздевалки, не позволяя слезе выкатиться. Ещё чего не хватало при нём, на его смене!       Проходя мимо процедурного кабинета, украдкой гляжу, как душнила ловко орудует шприцами и инфузионными системами. Внезапно осознаю, что мне причиняет боль всё, что есть в Сухотерине. В особенности раздевалка, которая неделю назад была оккупирована нами. То есть в ней он просто-напросто пользовался мной, тем, что мне невероятно нравилось, моими чувствами?.. Он знал, что здесь наша близость завершится, толком не начавшись?..       Со злости сбиваю с места оба стула. С дрожащими руками переодеваюсь. Нарочно не тороплюсь с идиотской надеждой, что Лев одумается и объявится, позовёт допивать чай.       Покидаю отделение, а вместе с тем – наивная надежда какие-то потёмки души. Смена вышла не самой тяжёлой, я бы сказала – лёгкой и скучной, а по ощущениям переехал грузовик. Резко навалившаяся усталость, оттого держу путь до остановки медленно, хотя, казалось бы, хочется как можно скорее бежать отсюда.       В автобусе приходит понимание самого мерзкого в данной ситуации – я виновата сама. Забылась и подпустила настолько близко малознакомого человека, к которому ранее явно неспроста питала в основном антипатию. Доверилась, и даже не одному Сухотерину, а ещё и мысли, что действительно могу быть важна кому-то, что можно желать меня и отношений со мной. Для душнилы я – кукла, с которой можно поиграть и выбросить на помойку, а если вспомнить прошлые попытки знакомиться и строить отношения, далеко не для него одного.       Собираюсь медитативно подышать, однако дыхание наоборот утяжеляется, а глаза наполняются горячей влагой. Поймав на себе пару косых взглядов, отворачиваюсь к окну, и обнаруживаю, что автобус приближается к знакомому бару. Недолго думая, выползаю к выходу. Метро ещё не рядом, но пора бы притупить это дурацкое состояние, успокоиться.       – З-з-здравствуйте!.. Мне л-лонг-айленд, п-п-пожалуйста, – обрывисто, сквозь слёзы, делаю заказ за барной стойкой.       О существовании закусок даже не вспоминаю.       

***

      Снова ступаю на сумрачную территорию больницы, нисколько не успев ни побыть дома, ни вздремнуть после дежурства.       «За любовь надо бороться!» – удерживаются в голове восклицания мужика за соседним столиком. Да, не в мой адрес, но фраза придала мне сил и уверенности.       Делаю агрессивные шаги вперёд, однако это даётся непросто: свет тусклых фонарей плывёт перед глазами, а ноги спотыкаются, и я вновь погружаюсь в сугроб. Впрочем, во внешнем виде терять нечего: во дворах за баром попалось пару горок, которые оказалась не в силах проигнорировать. Зато добралась на удивление комфортно: автобус был забит, но какая-то бабушка, заметив мою шаткость, добродушно уступила место.       Ничего не останавливает. Поднимаюсь, отряхиваюсь и направляюсь к отделению с намерением вразумить Сухотерина, кого тот рискует потерять.       Входная дверь захлопывается за мной, и Лев моментально реагирует на звук, высунув голову из-под ресепшена поста.       – Рита?! – удивлённо вскрикивает он.       – Нет, блин, Филипп Киркоров! Ик!.. – кричу в ответ, приближаясь к рабочему месту.       – Ты почему ещё здесь?.. – душнила окончательно поднимается с офисного стула и вылезает за пределы поста.       Облокачиваюсь о ресепшен рядом. Наконец-то, появилось, обо что опереться!       – Ик… а тебе разве не похуй? Ик!.. – стараюсь звучать возмутительно, но икота перебивает меня.       – Уже ночь почти… Ты почему не дома?!       Какой грозный: руки в боки ставит, меня орлиным взором рассматривает!       – Ого, а с чего мы такие заботливые стали?.. Ик! Да бля, заебало!       – Рита, что случилось? – недоумённо осведомляется Лёва, почесав затылок.       Вовремя замечаю раковину в паре метров, которую обычно применяем для смывания дезинфицирующего раствора с термометров и оттирания использованных таблетниц.       – Ик… Опа, то, что надо! Ик!       Отталкиваюсь от стойки, добираюсь до заветного источника, пару раз качнувшись из стороны в сторону. Открываю кран с холодной водой и наклоняюсь к струе, жадно глотая её.       – Рита… это же сырая вода! Ты что, бухала?! – с ещё большим изумлением восклицает Сухотерин, дотрагиваясь до моих плеч.       – Нет! – резко разворачиваюсь к нему. – Хотя странно, с тобой-то запить на изи можно!       Икота отступает, настаёт время серьёзного разговора.       – Ну да, я вижу… – бормочет парень.       Открываю рот, чтобы высказать очередные пару ласковых, но меня прерывает знакомый голос за спиной душнилы.       – Маргарита?! Ты чего, до сих пор работаешь? – доброжелательно интересуется любимый пациент.       И это вовсе не сарказм: мало того, что без вопросов выполняет все указания и одаривает вкусняшками, сверху может развлечь в скучные смены интересными беседами.       – О, Николай Васильевич, здрасьте! Рада Вас видеть, дайте пятюню! – радостно подхожу к мужчине с развёрнутой вперёд ладошкой.       Больной отвечает на приветствие без подобного энтузиазма и молча уходит, окинув странным взглядом.       – Ты что творишь?! – с ужасом вопрошает медбрат, вскидывая густые брови.       – Что я творю?! – воплю, делая акцент на существительное. – А себе такой вопрос задать не хочешь, не?! Наверное, у тебя нормально это, со всеми поступаешь так?       – Ты о чём?..       Лев уверенно возвышается надо мной, смотрит прямо, но его смуглая кожа заметно светлеет.       – О чём это я?! Тебе не понять, да? Выебал, приятно провёл время и радуется, больше ничего не надо! У тебя-то всё хорошо, тебе вообще похую, что у других!       Ой, наверное, излишне громко для вечернего отделения? Эмоции, накопленные за неделю ожиданий, за целый сегодняшний день, невольно лезут наружу.       Наблюдаю за его задумчивым выражением лица, не позволяя отвести взгляд, однако его глаза, поглощающие свет и оставляющие лишь тьму, всё равно бегают от моих из стороны в сторону.       – Что молчишь? Сказать нечего?!       С намерением отвесить пощёчину сокращаю дистанцию между нами настолько, что ненароком наступаю на его кроксу.       – Ай!.. – отскакивает, словно от жирного паука, Лёва. – Блин… Рита!.. Ты-ы-ы всё не так поняла… Я к тебе нормально отношусь… И… – размеренно молвит он, делая паузы, чем окончательно выбешивает.       – Ах, нормально?! А как я должна понимать?! «Рита, давай сделаем вид, что ничего не было, всё нормально», да?!       Кажется, я вот-вот разорву. И не душнилу, а свои голосовые связки. Медбрат ошарашено осматривается.       – Ч-ш-ш-ш!.. Уже ночь… Давай потише, будем уважать пациентов… – благодаря неловкой подаче звучит не как приказ, а словно детская просьба купить новую игрушку.       Напротив его слов, адреналин проносится по телу, обжигает каждую клетку, и я ощущаю, как напрягаются мускулы, готовые к борьбе. Бурление гормона по венам уже не остановить!       – Ещё чего! Люди должны знать, с кем имеют дело! – с шаткостью проделываю пару шагов до середины коридора и выпускаю крик, отражающий бурю чувств, бушующих внутри. – Товарищи!!! Знаете ли, что ваш Лев Сухотерин, такой весь из себя медбрат, на самом деле в отношениях… м-м-м… м-м-м-м…       Стоящий сзади, очевидно, одной рукой сжимает мне рот, второй – мою талию, не давая закончить начатое предложение. Прежде, чем парень отрывает меня от пола, успеваю ударить подошвой, скорее всего, по голени, однако опрометчивое действие его не стопорит. Окутанный белым туманом коридор плывёт передо мной. Сухотерин переводит в горизонтальное положение, поворачивая лицом к себе.       Как будто вот-вот не удержит: шатается настолько, что перед глазами колеблется даже он сам. В горле застревает ком, не позволяющий сопротивляться воем. Безуспешно пробую извернуться и с ужасом осознаю, что дело далеко не в его хватке, которая на самом деле железная. Пространство заполоняют белые вихри, то взмывающие ввысь, то стремительно падающие вниз. Светильники, к которым Лёва приблизил меня, вспыхивают и мерцают, искрясь брызгами.       – Вы что-то хотели? Нет? Тогда в палату быстро! Нечего тут смотреть, нарушаете распорядок! – отрезает Лев и уже на полтона тише, контрастно ласковее обращается ко мне. – Хватит, пойдём в сестринскую. Я же сказал, идите в палату! Дежурного позвать?!       Он совсем рядом, прижимает к себе, но слышу его речь как сквозь толщу воды. Коридор пролетает мимо, хотя Сухотерин несёт меня медленно, по дороге выключая свет на отделении. Теперь белые вертолёты на фоне темноты видятся ярче.       – Лёва, мне плохо… – лепечу я, сглатывая комки.       – Сейчас-сейчас, Рита, почти пришли, – мягко отвечает душнила.       В сестринской, извивающейся в моих глазах, Лёва усаживает на мягкую поверхность, очевидно, на диван, облокотив на спинку. После столь резкой смены положения к зрительным ощущениям добавляется навязчивый звон в ушах, от которого хочется бежать, и я ложусь, предпринимая бесполезную попытку избавиться от него.       – Блин, в ботинках же… – слышу бурчание под носом.       Расстёгивает и освобождает мои стопы от обуви. Хоть и созерцаю его в размытом виде, всё равно ощущаю тяжёлый взгляд, изучающий меня.       – Что случилось? Ты почему такая грязная? – обеспокоенно интересуется коллега.       – Это не я… это всё идиоты-дворники: они зачем-то песком съезды с горок посыпали… – говорю еле-еле под ощущением металлического вкуса во рту.       – Эм, какие ещё горки?       – Ну, какие… там за баром горки четыре вроде…       – Так, понятно, – хмыкает Сухотерин.       Сквозь звон раздаётся настойчивый стук. Я окончательно еду кукухой?       – Да?! – недовольно отзывается Лёва, продолжая восседать на краю дивана.       – Лев, ты когда придёшь давление мерить? – со стороны входа доносится до боли знакомый женский голос.       – Попозже! Минут через десять! – отрезает медбрат.       Дверь скрипит. Какого чёрта он такой восхитительно строгий?! Будь на смене я, эта дама уже забилась бы в истерике…       – Рита, я волнуюсь, что с тобой? Ты совсем бледная… – он склоняется надо мной ближе, смахивая пот с моего лба. – Что ты пила?       – Ну, там… коктейльчики, шотики… – точные названия никак не вспоминаются.       Пока осиливаю эти слова, металл и кислота переполняют мой желудочно-кишечный тракт, образуя огромный ком. Кажется, под его давлением рискую задохнуться. Желудок скручивает.       – Бу-у-уэ! – рвётся из горла.       Рефлекторно приподнимаю голову, а Лев наклоняет её в сторону. Другой рукой молниеносно хватает со стола тазик с остатками салата на дне и подставляет к моей шее, над которым я сгибаюсь пополам. Похоже, вместе с употреблённым алкоголем из меня вылезут все внутренности…       

***

      Первыми просыпаются тактильные ощущения, улавливая совсем не домашнюю обстановку: в нос врезается аромат таблеток и спирта, а спина испытывает ноющую боль, как после ночи на жёсткой кровати. Даже при таких обстоятельствах разлепляю веки с усилием, не торопившись выяснять, где нахожусь: голова словно сжата в тиски. Кромешную тьму в комнате прорезает свет фонаря в окне, глядя на который пульсация в голове усиливается, а в ушах раздаётся звон колокола.       Раздражает всё, сам факт моего существования. Хочется погрузиться в сон обратно, однако горло в свою очередь жутко болит от сухости. Надо найти в себе силы решить хотя бы одну проблему.       Нащупываю на покрытой катышками простыне мобильник, тем временем ощущая болезненность в локтевой ямке, будто к ней был приложен кулак. Обратив внимание на время в экране телефона – 05:39, включаю фонарик и направляю свет на область, причиняющую дискомфорт, – рукав приподнят, а локоть оплетён адгезивным бинтом.       Освещаю всё остальное вокруг меня: стены светло-зелёных тонов, стол со стаканами и графином, два стула возле него, телевизор, маленький холодильник, зеркало, кресло, около меня – стойка для капельницы с бутылкой физиологического раствора, надо мной – дуга для подтягивания тела. Я на функциональной кровати, в знакомой до боли одиннадцатой палате. Та самая платная палата, из которой на днях выписали деда, превращающего смены в ад: богач считал, что ему все должны, в том числе моментально реагировать на нажатие кнопки для вызова медперсонала, чтобы назвать своё имя, чтобы включить телевизор, чтобы ответить на вопросы по поводу отсутствия вай-фая.       Облегчённо выдыхаю. От какого-то прояснения напряжение идёт на спад, а вместе с ним – треск в голове. Вскакиваю, чтобы включить свет, и тут же сажусь обратно, пожалев о проделанном резком движении – сгибаюсь в острой вспышке боли, теперь представленной ломотой в каждом участке тела.       Усилием воли вперевалку всё-таки добираюсь до выключателя. Ботинки, которые не удалось найти возле кровати, оказываются возле стула. На нём же покоятся мой рюкзак, шарф и куртка с грязными разводами. Ночевала я в свитере и джинсах, в чём накануне, казалось бы, покинула отделение после дежурства.       Двигаюсь к мебели и радуюсь, замечая, что на столе манящий графин наполнен водой, а возле него лежит блистер Ибупрофена. Таблетка, один стакан, другой, третий, и, наконец, ощущение свежей прохлады в голове. Всё это время мир казался далёким и неясным, а теперь можно попробовать вспомнить, что я наделала, как оказалась здесь.       – Боже! – взвываю я, падаю обратно на кровать и зарываюсь в подушку, мысленно восстанавливая события вчерашнего вечера.       Хочется закутаться в одеяло и больше никогда не вылезать оттуда, прячась от позора. Вместо отрывка, как именно я оказалась на этой кровати, в голове одно белое беспросветное пятно. Зато удаётся воспроизвести последнее, что происходило прежде, чем я очнулась сейчас. Головная боль возвращается, только не от похмелья, а от накатившей тревожности.       – Ну Лё-ё-ёва… отвали уже… руки убери…       – Рита, мне надо только перенести тебя.       – Куда?.. Блин, я спать хочу…       – Поспишь, но не в сестринской.       – Мне тут удобно… не трогай меня…       – Ты же не хочешь, чтобы тебя здесь спалили?       – Мне похуй, я хочу спать…       Вроде после смены я заявилась обратно с намерением сделать как лучше, а вышло как всегда, чёрт возьми! Мало того, что о каких-то там отношениях можно забыть, теперь, после устроенного цирка, я даже в глаза коллеги посмотреть не смогу!       Накидываю куртку, хватаю рюкзак и стремглав покидаю палату, пока тому не вздумалось меня проверить. Оказавшись в тихом полумрачном коридоре, замедляю шаг, стараясь направляться к выходу из отделения тише. Открываю рюкзак, чтобы достать магнитный пропуск, и сердце замирает: вдруг Лев услышит металлический шорох. В глубине души осознаю, что волнуюсь зря: хоть в чём-то повезло, и сестринская, где отдыхает медбрат, находится далеко.       Чтобы отвлечься от удушающих мыслей, добираюсь до автобусной остановки стремительным шагом. С удовольствием бы пробежалась, если бы не гололёд. Но когда сажусь в один из первых автобусов, оказывается, что сокрушения таки не испаряются.       Получается, я остаюсь лохом вдвойне: как можно в один вечер потерять не только возможного молодого человека, но и приятного коллегу?! А может быть тактика Сухотерина всё же верна, и если сделать вид, будто ничего не случилось, событие окажется не столь травмирующим? Чего стоит всего-то не пересекаться с ним месяц? Два? Полгода? Сколько понадобится! Остальных постовых сестёр мало что ли! И ведь гибкий график, позволяющий подстроиться под любые обстоятельства!       Открыв фотографию расписания в телефоне, убеждаюсь, что действовать против обстоятельств надо начинать уже сегодня. Через три дня смена, вслед за Лёвой. Хочется ударить себя за решение заработать больше денег в каникулы и появляться на отделении чаще. Тянет задать вопрос Аиде Равильевне: неужели та считает, что раз мы оба студенты, то с лёгкостью ладим, оттого наши сутки почти всегда стоят рядом, друг за другом? Давно пора намекнуть старшей медсестре, что это неправильные выводы.       Ничего! Думаю, Надя будет не против поменяться сменой. Правда, мне придётся пропустить учебный день, ведь каникулы подходят к концу, но я сама виновата. К сожалению, график на февраль начальница уже не изменит, зато на другие месяцы ещё не поздно договориться, чтобы та не ставила пересменки с душнилой.       

***

      Все прошедшие три дня старалась отвлекаться, как могла, и даже вспомнила о прошлом увлечении плаванием. От греха подальше заблокировала Лёву не только в мессенджерах, но и сам его телефонный контакт. Однако проблема не искореняется, и теперь, по дороге на сутки, вновь о себе напоминает. Её решить не удалось в первую очередь потому, что все коллеги по посту будто сговорились, заранее настроив планов, и даже за три дня отказались переставлять смены.        А возможно, что они просто-напросто не желают лишний раз видеть меня… На девиантное поведение Лев небезосновательно имел право пожаловаться, с его-то педантичностью вероятность возрастает. К тому же, неизвестно, чем в роковой вечер занимались пациенты: не стояли ли у порога палат, ближайших к посту, наблюдая за моим исполнением? Понять на самом деле можно: если послушать себя со стороны, мои крики вызовут любопытство у кого угодно.       Вспоминаю сегодняшний сон и закрываю лицо руками, опустив его на рюкзак. Хочется не то, что не появляться в стационаре, а чтобы автобус, везущий меня на работу, попал в аварию. Или же выйти из него и очутиться под машиной, переходя дорогу. Впервые февральское утро я встретила без желания закопаться в одеяле, напротив – проснулась в горячем поту от своего крика.       Прежде, чем открыть глаза, я видела, как вхожу в ординаторскую на пятиминутку…       Обсуждения сотрудников прекратились, а взор каждого устремился на меня, в унисон качая головами.       – О, позорница пришла! – во всеуслышание объявила Аида Равильевна.       – За неё ещё и Надя заступалась, наезжала на нас! Оказывается, мы ещё мало о ней знали! – цокнула языком Анна Викторовна.       – Как говорится, в тихом омуте черти водятся!.. – многозначительно произнёс заведующий отделением.       – А я ей ещё и доверял, общался с ней! – будто выплюнул санитар Витя.       Стараясь ни на кого не обращать внимания, прошла к привычному сидению.       – Только не ко мне! – вскрикнул Лёва, восседая на соседнем стуле. – Витя, лучше ты сюда присаживайся!       Оглядываюсь в поисках альтернативного места в кабинете.       – Рита, а ты ничего нам сказать не хочешь? – ухмыльнулась процедурная сестра Галя.       – М-да, Мандрыкина… Девочки, я понимаю – влюблённость! Но мы в первую очередь на работе и при пациентах должны держать себя в руках! Это субординация! – от возмущения старшая медсестра даже поднялась с кресла. – Риточка, с такими нарушениями я даже не знаю, как допустить тебя на смену!       Пытаясь что-то придумать, Аида Равильевна взмахивала одним пальцем. Её прервала сестра-хозяйка:       – Ей уже не надо, Аида Равильевна! За ней пришли, – улыбка змеилась по лицу сестры-хозяйки.       В ординаторскую ворвался измождённый и очень грязный мужик, сидящий за соседним столиком в том проклятом баре. Его пьяный бред про любовь и достигаторство как раз подтолкнули прийти в алкогольном опьянении на смену Льва. В руках он держал пакет с бутылками, стучащими друг об друга.       – Рита! Мы идём? Сегодня новый набор сетов появится, нельзя пропускать! – хриплым голосом объявил мужчина.       – А-а-а-а-а-а!!! – не выдержала я…       …от своего же вопля вскочила с кровати сразу, даже не опаздывая на работу.       «А есть ли в этом смысл? А вдруг это не сон и со мной всё вправду потрачено?» – не выходит из головы весь путь, вплоть до входа на отделение.       Осторожно переступаю порог, оглядываюсь. Замечаю Витю, парящего со шваброй в руке на другом конце коридора. Давно не совпадали с ним сменами, наконец-то! Однако радость моментально сменяет воспоминание о сновидении, и сердце ухает куда-то вниз. Делаю глубокий вдох, максимально выпрямляю спину и как можно увереннее прохожу в раздевалку. Слава богу, никого.       Вернувшись в коридор переодетой, решаю не идти в ординаторскую прямо сейчас: возле её двери стоит Лев, разговаривая с пациентом.       – Сказано «нет» – значит, нет! И самовольно покинуть территорию Вы не имеете право, сразу на выписку! Я всё понимаю, но на отделении есть правила, они касаются всех! – холодно чеканит медбрат больному.       Очевидно, пациент упрашивал отпустить его за пределы стационара, а теперь сдаётся, разворачивается и уходит. Прежде, чем появиться на планёрке, Сухотерин оглядывается. Я отвожу взгляд, сделав вид, что утыкаюсь в мобильник.       – Вы куда собрались?! – сердито кричит пациенту из дальней палаты. – Вам скоро на рентген, сидите в палате!       Если быть до конца откровенной, всё это время в глубине души таилась вера, что Лев поймёт мой поступок и отпустит его. Отныне надежда растворяется без остатка. Кто угодно может и простил бы, только не этот надзиратель.       «Скорее бы это закончилось! Не буду с ним разговаривать. На похуй приму смену и всё. Всего-то пять минут позора», – с этими мыслями захожу во врачебный кабинет.       Все коллеги занимают свои места. В точности как во сне. Поднимают головы на меня. Внутри холодеет, по спине расползаются мурашки.       «Ну уж нет, я этого не допущу!» – подсказывает что-то внутри меня.       Собираюсь развернуться в обратную сторону, но не успеваю.       – Доброе утро, Маргарита! Ну что, теперь все в сборе? Начинаем? – невозмутимо предлагает заведующий, сидящий в центре.       – Д-д-доброе утро!.. Д-д-да, можем… – предательски заикаюсь, ещё не отойдя от испуга.       Прохожу к привычному стулу – между журнальным столиком и Витей. За тем же столиком напротив моего места – Лёва. Главное не смотреть ему в глаза. Нельзя! Оглядываюсь на остальных, и замечаю, что сотрудники больше не обращают на меня никакого внимания.       – Лев, что интересного расскажешь? – вопрошает заведующий.       Сухотерин откашливается, задумчиво почесав затылок.       – Расскажу. Есть важное объявление, – твёрдо произносит медбрат и внезапно глотает ком в горле, на секунду замявшись. – Рита…       Что?! Он решил сдать меня, опозорить на всеобщем собрании?! Да это перебор даже с его стороны! Он же должен понимать, что нелепая ситуация произошла из-за его же действий!       – Не надо! – повышаю голос я, лягнув по его ноге под столом.       – Надо! – отрезает Лёва, даже не глядя на меня.       Снова пауза. На его смуглом лице проступает румянец. Неужели в нём имеется капелька человечности?..       – Я давно хотел сказать… – на несколько тонов понижает голос Лев.       – Давно?! – недоумеваю я.       В голове что-то не срабатывает.       – Именно! Э-э-э… – коллега снова чешет затылок.       – Ну, Лев?! Время идёт! – возмущается Анна Викторовна.       – М-да. Это, Рита… – Сухотерин интенсивно вращает бутылку в руке.       Всё-таки решился, гад! Вскипевший адреналин вдруг подводит к осознанию, что предстоящий его поступок, как и тот, что заставил меня пойти в злополучный бар, в первую очередь говорит о нём самом, и никак не обо мне. Совсем неважно, что подумают остальные, главное, что это понимаю я!       – Рита, если ты думаешь, что я в отношениях не заинтересован, то это не так… я… я очень заинтересован.       Стоп… что?! Тру глаза, напрочь забыв о косметике, щипаю руку – я всё ещё в ординаторской, а не в постели. Лев говорит очень тихо и неуверенно, но отчётливо для гробовой тишины, наступившей в ординаторской. Боковым зрением замечаю, что уставляюсь на него, широко раскрыв глаза, не одна я. Даже Витя отрывается от телефона.       – Я заинтересован, д-да. Просто это… ну… я давно не был в отношениях. Последние были, ну… до универа. Мне надо было подумать, я не мог так сразу, – выпалив последнее предложение, медбрат смахивает пот со лба и дрожащей ладонью всё-таки открывает бутылку, делая глоток воды.       Никто не прерывает его действия и не торопит продолжать сказанное. Только Аида Равильевна еле слышно стучит костяшками пальцев по столу, а все остальные переводят взгляды то на меня, то на Сухотерина. Кажется, что царившую тишину разбавляет моё сердцебиение: орган как будто пытается выскочить из груди. Решаю не оглядываться ни на кого, сосредоточить внимание лишь на Лёве.       – А то, что произошло в раздевалке, было неожиданно для меня тоже… я думал потом, затянул, извини… – с каждым словом хрипит всё больше и после сказанного повторяет глоток.       – А я говорила, что не просто так он был таким странным, – шушуканье со стороны Гали, явно в адрес её подружке, которая чуть не застала нас за близостью.       Кровь приливает к коже лица. Наверное, от покраснения не спасает даже старательно нанесённый тональный крем.       – Короче, Рита... давай мы это… ну это…       Парня пробивает дрожь за дрожью, а на лбу и волосах выступают капельки пота. Он роется в карманах хирургички, достаёт пару каких-то бумажек, разворачивает и сразу комкает, бросая на пол. Сестра-хозяйка, похоже, в глубоком шоке, раз не торопится сделать замечание!       – Блин, зачем я взял направление к психиатру!.. – Сухотерин рвёт третью бумажку.       Витя слегка хлопает по плечу, и я нехотя оборачиваюсь.       – Твой парень – стендапер? – шепчет санитар, прыснув в кулак.       – Мой парень – долбоёб… – отвечаю одними губами.       – Короче! Рита, давай мы… з-з-займёмся л-любовью…       Боже! Что?! Теперь смотреть на остальной медперсонал – табу. Об их реакции знать не желаю, зато провалиться сквозь землю очень даже хочется.       –…точнее, сначала за… за ручку подержимся, во-о-т!.. Сколько хочешь подержимся… ну а п-потом… уже любовью з-займёмся, д-да. Короче, решай ты!..       Журнал передачи смены с глухим стуком оказывается на полу. Лев вскакивает со стула, едва не уронив и его, и, тяжело дыша, ретируется из ординаторской. Если упустить произошедшее, можно подумать, что он пробежал марафон: пыхтит как паровоз, взъерошенные мокрые волосы, тёмная кожа покрыта ярко-красных пятнами. Но, как ни странно, это самое очаровательное зрелище на всём белом свете.       Залипаю на покинутое место. Ординаторская и коллектив, рабочие дела будто растворились, на отделении остаёмся только я и Сухотерин, которого надо догонять.       – Так! Мы продолжаем? У нас мало времени!       Громогласность старшей сестры, первой пришедшей в себя, вынуждает покинуть созданный Львом волшебный мир и вернуться в суровую реальность. Лёва и правда гад! Почему именно в начале планёрки?! Сам сбежал, а как же мне усидеть на месте до её конца?!       – Да-да, Аида Равильевна, – растерянно отзывается заведующий. – Но узнать бы, как ночь прошла…       – А это Рите сам Лев расскажет, сто раз успеет! А она, если что, передаст! Правда, Рита? – в глазах процедурной сестры, направленных на меня, сверкают танцующие чёртики.       – К… конечно, – бормочу я, наконец-таки поднимаю с пола журнал передачи дежурств и притворяюсь, что внимательно изучаю его.       Пока врачи что-то обсуждают, тараторя, чтобы скорее закончить, а разговоры об их делах разбавляют шёпотки со стороны медсестёр, я раздумываю, что хочу сделать с душнилой. Отчитать за то, что дотянул момент до пятиминутки, рот не откроется. Обнять? Поцеловать? Всё сразу? Сухотерин томил не просто до планёрки, но и до начала моей смены. Смены на целых двадцать четыре часа! Он решил свести меня с ума окончательно!       Сегодняшняя пятиминутка воспринимается особенно долгой, а на самом деле разговоры завершаются в разы быстрее обычного. Все, кроме Вити, ломятся к выходу. Раздаётся удаляющийся топот в сторону сестринской. Радует, что за рабочими местами увижу коллег нескоро. Благодаря Гале и Анне Викторовне перемывать нам косточки можно бесконечно. Ещё бы: мало прежней надменности, мы подкинули им непредвиденный повод для долгого обсуждения! Однако впервые за полтора рабочих года их сплетни и мысли не волнуют совсем.       – Иди!       Разворачиваюсь к Вите и недоумённо залипаю на него.       – К Лёве иди! – нетерпеливо повторяет парень, поднимая уголки губ вверх. – Так и быть, я пока тут посижу.       Не в силах сдержать улыбку – не то от счастья, не то от волнения, ступаю в коридор. На секунду сковывает страх: а что, если Лев ускользнул со стационара вовсе? Расплываюсь в улыбке ещё сильнее, обнаружив, что сомнения напрасны: медбрат стоит возле родного поста, переминаясь с ноги на ногу. Встретившись взглядами, направляемся навстречу друг другу.       – Ну что, будешь за ручку держать? – осторожно спрашиваю, поравнявшись с ним в середине отделения, возле судьбоносной раздевалки.       Вместо ответа Лёва подхватывает на руки. Однако, к моему удивлению, не заносит в раздевалку, а так и остаётся стоять на всеобщем обозрении, прижимая к себе долгожданной цепкой хваткой, поглаживая по волосам. Кладу голову на его широкое надплечье. Шею приятно щекочут его мягкие волосы. Отчего-то непроизвольно дрожу в объятиях. Ничего похожего на нынешнее волнение не проявлялось даже во время нашей первой близости!       – Спокойно, солнце, больше ни о чём не волнуйся. Теперь я тебя никуда не отпущу. На дежурство тоже не хочу тебя оставлять. Я останусь и со всем помогу тебе, – произносит Сухотерин убаюкивающим голосом.       – Но ты же только что отдежурил…       – Да, но это было без тебя. А без тебя я не хочу уходить, – Лев сладостно выдыхает мне в шею.       – А эти тебя не выгонят? – под «этими» подразумеваю коллектив.       – Нет. Они всё слышали и меня поняли. Мы здесь и мы вместе.