Цена свободы

      «Санктпетербургскія Вѣдомости» Отъ 4-го декабря 1831 года       По достовѣрнымъ свѣдѣніямъ, до насъ дошедшимъ, извѣстно стало, яко дочь г. Рѣчи Посполитой, именуемая Польша, въ прошедшемъ мѣсяцѣ, по изобличеніи въ участіи мятежа, схвачена была властями и подъ сильнымъ конвоемъ отправлена въ С.-Петербургъ, гдѣ содержится подъ строжайшимъ надзоромъ».       Около сие абзаца небрежно упала капелька обжигающего чая, когда чашка была со звоном поставлена на блюдце. Фарфор норовил разбиться и позволить напитку намочить весь стол, за которым сидел сгорбившийся над газетой Самодержец. Капли, упавшие на его голую ладонь, что давно перестала ощущать тепло камина в кабинете, совсем не причинили боли. Да хоть ужасающие бугорки появятся после того, как чай полностью выльется на его ладонь — его душе будет по боку, словно она не ощущает себя в теле. Свободная рука коснулась уставшего хмурого лица, оставшегося в зимней тени. Белый свет не увидит то, как мужчина готов был разорвать на себе кожу, но даже та боль не сравнится с дьявольским огнём в груди, о который обожжется любой невинный ангел, и заверещит пусть самый преданный своему хозяину демон. С этим огнём слилась его душа, в незримой истерии ломая его рёбра, пока тело обессиленно склонялось над столом.       Его дочь, посмев ослушаться приказа отца и наплевав на цену собственной свободы, попала в руки жандармерии. Она стала огнём недавнего восстания, которое было подавлено не только численно превышающими имперскими войсками, но и раздором в собственном новосозданном Национальном правительстве. Польшу ждала не просто неудача в силу своей юности, а настоящая трагедия: быть узником Империи, против которой разразился её юношеский гнев, чему запалу не равен даже Дьявол. Но Речь Посполитая хотел уберечь своего ребёнка от ошибки — той надо было лишь послушаться его, не вестись на трогательные прокламации старых магнатов, что только сейчас осознали наступление новых времён. Но мужчина не удивлялся тому, что его ослушались. Его дочь не принимала его «покладистый» манер, подобный послушанию усмирённого пса в тяжёлых кандалах на всех лапах. Ей чужда дипломатия и аккуратность, когда руки хотели крушить всё, что построила Империя на руинах магнатской державы. Слишком много в ней дерзости, природа которой Речи неведома, а на вид — будто пришедшая чума. И ведь губит она молодую девушку, которой двумя годами назад лишь шестнадцать от рождения исполнилось.       Она глупа, но не её вина в том, что возраст позволяет верить сердцу, а не опыту отца. Когда-то таким же был Речь Посполитая, когда был слепо верен мягким ударам о грудь при виде внеземной красоты девицы одной, чьё имя было слаще мёда, теплее древесного огня и ядовитее самой смертоносной отравы на его столе. Слова родителей о роковой ошибке проходили мимо оглохшего юнца, что видел в этом деспотизм со стороны своих создателей. Только горький конец той любви заставил его понять ценность родительской заботы, но слабеет вера в то, что молодой Польше арест станет уроком, нежели началом азарта.       Не поймёт она то, что этим сильнее терзает сердце своего отца, для которого она — весь мир, заточенный ныне в далёкой северной столице. Не думает мужчина ни о чём более, кроме освобождения своего продолжения — второй части души, что не потеряла огонь к жизни и справедливости, которую на себе больше не испытает. Он не просто утратил свои владения, разделённые между заклятыми врагами — Речь Посполитая наблюдал воочию за своим концом, ощущая себя в долговечном кошмаре под гнётом Российской Империи. Пускай он живёт шикарнее не только польского дворянства, но и других Самодержцев в российских краях; когда слово генерал-губернатора может быть пересмотрено при наличии тихой ноты сомнения Речи Посполитой, или даже если ему позволено дальше заседать в столице склонённого перед Империей Царства, попивая сладостный чай в своём дворце и каждый день читать за обедом самые свежие известия из «Петербургских ведомостей» — его шею по-прежнему сдавливали ржавые оковы. Одно неверное движение грозило лишением глотки, после чего следом и руки будут заточены в кандалах. И Речь Посполитая уверен, что для Российской Империи будет великой честью заточить его у себя во дворце и лично заковать его в тяжёлых цепях. Меньше всего мужчина хотел причинить ей этим безудержное удовольствие, которое она выражает в своих письмах, где за строгой сдержанностью Империи в чернилах кроется горячий едкий пар, воображающий её злорадную ухмылку.       Мужчина почти как век терпит её невыносимый характер, но сказал бы он подобное Гетманщине, если только осмелился вступить ногой хотя бы на Правобережье украинского края, или Казахстана, о существовании которого вспоминает только глядя на карту Империи, то не нашёл бы себе единомышленников. К нему у России особое отношение. Лицом к лицу они не виделись давно, но поляк способен даже на её рукописях понять тон её мыслей во время написания. Ни одно письмо не обошлось без представления её улыбки довольного хищника, играющегося с беспомощностью своей пленной жертвы. Мимолётом всматриваясь в письма, адресованные её доверенным чиновникам в Царстве, Речь Посполитая замечает разницу: когда Россия пишет Самодержцу, каждая её буква достойна считаться достоянием европейского искусства, в которых смыслах не менее, чем в самых остросюжетных картинах Джованни Батиста Тьеполо. Долгие и плавные изгибы на бумаге намекали о томных раздумьях перед следующим очерком, а тончайшие завитки превращали каждое слово в тихий шёпот, доносящийся прямо над ухом мужчины.       Очередное подобное письмо сейчас несёт один из российских офицеров, приближающийся к кабинету Речи Посполитой. После восстания стража в столице в сотни раз усилилась, а Самодержцу не давали возможность выйти даже в собственную усадьбу. Единственное, на что были способна стража — это применение извечного беспокойства, когда Речь Посполитая не желал ничего слушать, кроме как известий о своей дочери. Тот не сразу обратил внимание на громкий стук и возглас со стороны офицера, ибо глаза были прикованы к прочитанному абзацу. Уши уловили звук вероломного вхождения солдата в комнату и его поспешные шаги прямо к столу. Здравый рассудок Речи был затуманен настолько, что он даже не возмутился такой грубой наглости, а лишь поднял на человека голову.       — Ваше Превосходительство, — со строгой сдержанностью произнёс офицер, протягивая Самодержцу письмо с императорской печатью. — По высочайшему повелению Его Святейшего Императорского Величества Вам повелевается явиться в Санкт-Петербург для личной аудиенции с Великой Самодержицей. Без права отказа и с немедленным прочтением доставленного письма.       Человека одарили тяжёлым взглядом, заставляя подолгу стоять с вытянутой рукой в томящей тишине, пока Речь Посполитая попытался вернуться в кошмарную реальность. Когда письмо было изъято из руки офицера, тот поспешил прочь из комнаты. Вновь он видит эту знакомую малую печать, где двухголовый приобретал очертания двойного нимба над головой — главная отличительная черта печати непосредственно Самодержицы. При каждом новом письме он готов был сорвать её и выкинуть куда подальше, но сейчас у него не было лишних сил на столь драматичные сцены. Сузившиеся от усталости глаза, что некогда сияли изумрудным цветом сквозь покрасневшие веки, с неохотой принялись читать, по правде говоря, долгожданное письмо. Да, он мужчина более года ждал хоть какой-нибудь прямой реакции России на учинённый бунт его дочери, но, когда письмо уже было в его руках, желание прочитать письмо мгновенно отпало. Однако выбора уже нет, когда его готовы силой притащить в Санкт-Петербург при начавшейся сильной метели за окном.       «Его Вечному Превосходительству, Государию Речи Посполитой,       С великим уважением и вниманием обращаюсь к Вам в сии нелёгкие времена, когда судьба наших земель переплетена узами неизбежных перемен.       Знайте, что Ваша дочь пребывает в добром здравии и под моим строгим покровительством. Её безопасность — предмет моих личных забот, равно как и будущее Ваше и дома Вашего.       Однако, дабы обеспечить благополучие и порядок, требуется Ваше сотрудничество и полная преданность высочайшим интересам государства. Пусть Ваше прибытие в Санкт-Петербург будет немедленным и обязательным, где под надзором будет обсуждён порядок взаимопонимания и согласия, что станут основою прочного союза и мира в польских землях.       От Вас же зависит, как сложится судьба не только дочери Вашей, но и всего нашего мирного сожития. Время требует Вашей мудрости и решимости.       С искренним уважением,       Ваша Превозвышенная Владычица и Великая Самодержца земель Российских».       Кабинет казался всё уже и уже. Его руки, крепкие и привыкшие держать меч и перо, теперь сжимали письмо так, что побелели пальцы. Он поднялся, словно освобождаясь от оков, что сковывали тело и душу, но это было фальшью — ржавчина терзала его шею, через которую к мозгу поступала разъярившаяся кровь, прибавляющая ему сил. Снаружи метель усиливалась, напоминая о зиме, которая давно поселилась в жизни мужчины — но в отличие от природы, в сердце его ещё тлел огонь, не позволяющий сдаться. Прямо как у его дочери, в чьих глазах продолжает пылать жажда к собственной свободе, а у её отца — жажда к её свободе. Их наполненные горем глаза совершенно одинаковы, слово два идентичных изумруда, которые Россия с неуёмной тяготой пожелает их видеть среди своих редчайших драгоценностей. Особо любимым будут мужские, что будут покорно лежать на белесой голой ключице Империи даже во время сна. Более того — это станет для неё победным трофеем, которым она похвастается всей Европе, в особенности Пруссии. И нет, дело далеко не в том, чтобы помериться просторами покорённых польских территорий — всё куда сложнее и диче, и именно это заставляет Речь Посполитую в моменте подкоситься.       Обговорить последствия восстания и судьбу его дочери — лишь предлог для их встречи, которая даёт мужчине много пугающих обещаний. И Пруссию он не просто так вспомнил, как только глаза упали на «прочный союз». Сей тон для поляка новый, но в то же время знакомый — просто ранее не был так ярко адресован ему. Каждое слово в письме рассеивало семя смятенной оторопи, заставляя задуматься над каждым взмахом пера. Нежданная лесть в сторону Самодержца напрягала с первых строк, что совсем не сочетается с жестоким подавлением польского восстания и последующих суровых реформ в Царстве и репрессий против восставших. На нём лежит огромная ответственность за бездействие во время т.зв. Кадетской революцией даже в силу того, что тот не смог из совести создать преграды для революционной деятельности дочери, но ни одна линия в письме не способна сказать об испытываемом гневе Самодержцы, словно она ничего злого не испытывает к Речи Посполитой. Наоборот, она заостряет внимание на переговорах, хотя после окончательного подавления протестов уже не о чем говорить, когда власть над Царством полностью в её руках.       Скрывалось нечто большее, и мужчина мог лишь догадываться об истинных намерениях России. Он никогда ей не доверял на слово, что зачастую оправдывалось, однако догадок было много. Внутреннее чутьё думало о самом нелепом и в то же время непотребном. Мысли о том, что Самодержица продолжает поддаваться человеческим слабостям и похотливым искушениям после того, как её сердце растоптал Пруссия, он подавлял. Многого Речь Посполитая не знает о том, что было между ними, но для всей Европы давно ясно: Россия, подобно настоящему суккубу в ангелоподобном теле, искусила немца на мгновение, пока на свет десятилетием назад на свет не явился в этот мир его сын. Великим совпадением поляк считал то, что с того момента манера общения Самодержицы с ним изменилась в корне. И, в отличие от Пруссии, что с миром и свободой правит на своих землях под формальным авторитетом Австрии, Речь Посполитая находится в полном подчинении Российской Империи. Всё, что случится в стенах Петербургского дворца, навсегда останется в тех стенах, а за ними шум и гвалт поляка ни одна живая душа не услышит.

***

      Карета неспешно покатилась по мокрым мостовым Петербурга, под колёсами которых отражался тусклый свет фонарей и мерцание снежинок, падавших в утреннюю мглу. За окнами мелькали силуэты величественных дворцов и строгих каменных зданий, тяжёлые канделябры освещали тротуары, где редкие прохожие ходили по затуманенными пеленой улицами, укрываясь от холодного ветра. Речь Посполитая сидел в карете один, обернувшись в тёмный плащ; руки крепко сжимали подлокотники, а взгляд его, усталый и одновременно напряжённый, был устремлён вперёд — туда, где уже ждал его тот самый дворец, в котором его с нетерпением поджидает дракон в облике чарующей мужской глаз Самодержицы.       Дворец Российской Империи поднимался перед ним, словно громадная темница под попечительством лишённого милосердия архангела Михаила, где мраморные колонны которого казались живыми, нависая над входом, а резные узоры и позолоченные детали сверкали в тусклом зимнем свете. Речь Посполитая почувствовал, как знакомая противная тяжесть опускается с шеи на грудь, не давая ему сделать необходимый глоток воздуха. При каждом взоре на дворец казалось, что там ждёт суд над ним, далеко не над его дочерью. И хорошо то, если последнее окажется правдой и Польша обойдётся недолгим арестом… но на этот выкуп придётся чем-то пожертвовать. Россия была права насчёт того, что с Речью Посполитой намного выгоднее и приятнее вести переговоры благодаря его уступчивости, но теперь мужчине казалось, что настал день проверки границ дозволенного. Как многие подавно знают, Россия очень редко обращает внимание на них.       Стража встретила ступившего на землю Самодержца с тишиной, не считая формального приветствия и провела его ко входу во дворец. Дальше за ним присматривала вторая группа стражников, всё больше навеивая ему картину сопровождение пленника к залу суда. Почему-то именно здесь всё кажется роковым судом, пока в той же Варшаве поляк к этому относился как к должному.       Самодержца привели в передпокои, сообщив, что Самодержица скоро явится на аудиенцию и для этого стоит немного пробыть в ожидании. Речь Посполитая ничего на это не сказал, принявшись терпеть в последующие долгие минуты тишины, что терзала его уши не хуже оглушительного звука пушечного снаряда. Последнее напоминало гулкие удары беспокоящего сердца в груди, которое колыхало от действий обезумевшей души. Сомнения и растерянность превратились в детский страх перед неизвестностью, но ситуация далеко не детская, чтобы скачущие нервы Самодержца просто так держали его на иголках. Мысли бегали от одного угла в другой, думая поначалу о дочери, а потом беспокоясь о цене за её свободу, которую платить нужно Речи Посполитой. Дело не только в преданных отцовских чувствах к ней, где тот готов самовольно в пасть медведя голову засунуть. Польша — будущее польское государство, надежда всего польского народа, благодаря которой, что магнаты, что селяне верят в сотворение национального государства, взирая на пример бывшего французского союзника. Его дочь своим существованием даёт всему краю веру в победу над имперским правлением, потому неудавшееся восстание не заставляет дух народа сломиться. И Речь Посполитая, не лишённый патриотических чувств и собственной самодержицкой гордости, готов пожертвовать собой ради того, чтобы облегчить путь своей наследнице. Ради этого он готов пожертвовать собой, ибо сам не несёт большей ценности после заката его державы. Да и не сказал бы он, что самовольно обрекает себя на мучения — такового выбора у него нет. Мысли об этом заставляют впадать в пучину ипохондрии, но больше всего тот волнуется за то, чтобы не отступиться при разговоре с Россией и не усугубить положение Польши.       По другую сторону дворца, полностью погрузившегося в мёртвую тишину, для мужчины стали уловимы приближающиеся шаги. Стук каблуков был всё более чётким с каждым новым стуком о мрамор, приближаясь к мужчине из-за спины. Когда же шаги уже напрямую были слышны сзади между коридоров, Речь Посполитая продолжал неподвижно сидеть, а встать соизволил, когда уловил шорох подола платья на полу. Это была она.       Встав и развернувшись, он убедился в своих догадках, которые не был бы против посчитать ложными. К нему приближалась Самодержица, словно ожившая древнегреческая колонна, с которой не каждый мужчина способен сравниться. Её рост, как вполне ожидалось от России, по сравнению с Польшей был внушителен — для женщины было достаточно того, чтобы равняться с мужчиной, а чутка приподнятые заплетённые локоны волос в пряди кос делали её куда выше. Черты лица оставались острыми подобно штыку, что не один раз оказывался в спине мужчины под конец прошлого века. Взгляд сразу же падает на небольшую горбинку на носу, придающая её утончённой внешности орлиную красоту собственного герба в гармонии с дамским благолепием. Но вся её краса в глазах Речи Посполитой туманится в цвете её тёмно-серых очах, что хищно впитались в мужчину. Мужчина не смотрел никуда ниже её глаз, где бледные губы были слегка прикрашены мягко пахнущей розоватой помадой, а ниже с её плеч и до грудей, оголяя декольте, спадал кремовый шёлк с золотыми нитями в узорах, что сверкал при свете зимнего утра за торжественными окнами дворца. В этом дворце её образ может по вечерам заменять сотни канделябров, но для Польши она не более яркого и раздражающего прямого луча солнца прямо в глаз.       Зато Речь Посполитая казался ей другим, не вызывая привычную хмурость. На лице России появилась едва заметная, но не менее опасная тень любопытства. Она рассматривала его не как пленника обстоятельств, коим тот себя чувствовал, а как редкую вещь, случайно оказавшуюся в её руках. Перед ней стоял мужчина, в котором странным образом уживались два противоположных образа — властителя и пленника. Его фигура, хоть и утратила прежнюю прямоту от долгих лет склонения перед её имперским величием, всё ещё сохраняла остатки той королевской выправки. Плечи его были слегка опущены, но не сломлены, а руки, сложенные перед собой, выдавали скорее напряжение и внутреннюю собранность, чем покорность. Но тому приходилось выбирать последнее, и это было одним из немногих причин улыбки Российской Империи — злобная покорность.       — Ваше Величество, — поклонился перед той поляк, получив в ответ молчаливый кивок. Ей было более интересно смотреть за тем, как локоны его волос плавно переливаются между собой в поклоне – намного лучше видеть мужчину вживую, а не изучать его образ на полотне.       — Ты совсем не изменился, Польша, — произнесла Россия тихо, но так, что каждое слово упало на него, словно замерзшая льдинка с крыши. — Всё тот же упрямец, прячущий осколки гордости за учтивостью.       — И Вы, Ваше Величество, — ответил он, медленно выпрямляясь. — Всё так же искусно смешиваете милость с острасткой.       — Хах, острасткой? — удивилась та, сделав рискованные шаги в сторону Речи Посполитой, заставив подол пышного платья встретиться с облегающими брюками. — Я предпочитаю думать об этом как о напоминании.       Запах её терпких духов, навевающий образ усеянного гвоздиками поля, ударил прямо мужчине в нос, заполняя лёгкие цветочной горчинкой. Кулак приглушил его кашель. Тем временем Самодержица, пройдя мимо мужчины, но не срывая с него изучающий взгляд с головы до ног, остановилась около дивана. Речь Посполитая, сохраняя при себе манеры, подал той руку, чтобы та спокойно присела. Одного поляк не учёл — россиянка не собиралась отпускать его руку, пока тот не сядет рядом с ней. Пришлось поддаться, несмотря на то, что это выходило за все рамки приличия. Волнительное биение в груди усиливается, но всё внимание теперь устремлено на Россию, как и всё её внимание — на Польшу.       — Ты всё так же боишься молчать, когда молчание — единственное, что может спасти, — произнесла она, чуть наклонившись в сторону, так что её плечо невзначай почти коснулось его.       — Кхм, — ещё раз кашлянул поляк, отодвинувшись от женщины. Она явно хочет его заманить в самый угол. — Молчание только утяжеляет петлю, которой Вы так и норовите ею обвить мою шею.       — Петлю? — брови Самодержицы вновь изогнулись, и в этом изгибе было больше насмешки, чем удивления. — Ты всегда любил метафоры, Польша. И что же для тебя является петлёй? Быть, может, наконец осознаёшь чувство долга передо мной за то, что я спускаю твоей семье с рук почти как полвека? Это мне льстит.       — Долги я свои знаю, — сухо сказал он. — И знаю, что некоторые из них возвращаются не золотом, а кровью.       — Кровью, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Ты хочешь напомнить мне про свою? Или намекнуть на мою?       — Я намекаю на цену, которую Вы требуете. Цена, что касается свободы моей дочери.       Россия чуть подалась вперёд, и в её глазах блеснула тёмная, почти звериная усмешка.       — Я требую ровно столько, сколько ты готов отдать. Но, Польша… ты ведь понимаешь, что здесь нет торга.       — Тогда зачем весь этот спектакль? — спросил он, и в голосе его было больше усталости, чем раздражения. — Можно было прислать приказ, и я бы пришёл, не гадая о том, что и сколько от меня требуется.       — Спектакль? — она усмехнулась, откинувшись на спинку дивана. — Если бы я хотела спектакля, здесь были бы музыканты, шампанское и твоя подпись на бумаге, которую ты бы даже не прочёл.       — А сейчас? — тихо спросил он.       — А сейчас… — она на мгновение прикрыла глаза, словно смакуя паузу. — Я хочу услышать, что ты готов предложить. Добровольно.       — Добровольно? — поляк чуть хмыкнул. — Вы называете это добровольным?       — Всё в этом мире добровольно, Польша, — сказала россиянка с ледяным спокойствием. — Просто некоторые выбирают правильнее других.       Речь Посполитая прекрасно знал, что за этими словами может скрываться. Слишком часто он слышал от неё фразы, в которых «выбор» означал лишь то, какой мягкости будет верёвка, затянутая вокруг шеи — она всё равно будет на его шеи, где её конец крепко держит Российская Империя. Каждое её движение, каждый наклон головы были не случайными, а рассчитанными. Она не просто говорила — она окружала его со всех сторон, но ни разу не прикоснувшись к нему. И всё же в том взгляде тёмных глаз, напоминающий ночной сумрак, мелькала едва заметная искра — та, которую он не мог понять: был ли это каприз или пробудившийся аппетит. Но, что удивительно, аппетитным блюдом был здесь отнюдь не Польша.       — И какой же выбор, по-вашему, правильный? — спросил Речь Посполитая, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Она наклонила голову набок, игриво проводя кончиками пальцев по тонкому кружеву лифа, будто бы нежно расправляя его. Зная, что тот внимательно следит за каждым её движением, Империя хотела, чтобы тот обратил внимание на её формы, которые плотно сжимает корсет.       — Тот, что оставляет тебя в моих руках, но без оков, — полушёпотом ответила та и, слегка выгнув спину, выпятила свой бюст вперёд. — Чтобы ты мог свободно дышать, но не мог уйти.       — А я думал, Ваше Величество предпочитает держать всё крепко привязанным, — сказал поляк, отворачивая голову, и уголки губ непроизвольно искривились в нервном смешке.       — Иногда, — Россия прищурилась и наклонилась ближе, так что её тёплое дыхание коснулось его кожи. — Привязать можно не только верёвкой.       С этими словами она медленно, будто случайно, скользнула пальцами по его запястью, едва касаясь кожи, но достаточно, чтобы холодок пробежал по его спине. Её прикосновения были губительным ядом, от которого свободная от одежды кожа покрывалась ожогами. В воздухе повисло что-то невысказанное, напряжённое, словно паутина, которая постепенно опутывала его сознание. Речь Посполитая почувствовал, как сердце начало биться чаще, а разум, как будто затуманенный, ловил лишь отдельные обрывки — тихое обещание свободы, таящаяся в её словах игра, и лёгкая улыбка со сверкающим хищным оскалом.       В первые секунды он в оцепенении неподвижно сидел, не в силах поверить собственным догадкам. Всё, о чём он раньше догадывался, теперь обрело форму и звук — холодное и болезненное признание того, что Россия действительно ведёт с ним игру. Его дочь, её свобода — словно ставка в этой партии, а он сам — пешка на пути королевы.       Глаза Польши сильнее расширились, когда та, аккуратно блуждая рукой вдоль его рукава, прижалась к нему. Мужчина видел, как её губы чуть приоткрылись, готовые прошептать что-то ещё, что-то невыразимо притягательное и одновременно смертельно опасное. Империя склонилась чуть ближе, чтобы уловить тонкий ароматом жасмина со стороны желанного мужчины. Голос стал ещё ниже, немного дрожа от нескрываемого удовольствия:       — Я знаю, что тебе достаточно лишь слегка захотеть, — свободная рука женщины оказалась на его ноге.       Речь Посполитая содрогнулся и резко отдёрнул руку, как будто обжёгшись. В его взгляде вспыхнул гнев и отчаяние одновременно.       — Что ты делаешь?! — выпалил поляк. — Ты переходишь все границы дозволенного! Думаешь, что я позволю тебе так обращаться со мной?       Вся формальность вмиг исчезла с языка Польши, что позабавило Империю, что вальяжно разлеглась около мужчины.       — Речь Посполитая, — мягко произнесла она, — всё, что я делаю, я делаю ради твоей дочери. Ты хочешь её свободы, я хочу тебе напомнить: за свободу всегда приходится платить, как ты говорил, не только золотом.       Она снова положила руку на его ноги и провела ею вдоль бедра, словно подчеркивая неизбежность их сделки. Или же его участи.       — Да и не вижу причины для столь бурной реакции, — продолжила она, слегка приподнимая бровь. — Я очень хорошая женщина, знаешь ли. И ты для меня — достойный мужчина, которого я уважаю. Неужели ты думаешь, что я выбрала бы тебя просто так?       На сей раз её рука была грубо скинута, а Самодержец резко поднялся с места.       — Ради Бога, Россия, угомони свою похоть! — разгневался поляк, но, чтобы не поддаваться эмоциям, предпочёл просто отойти от россиянки.       Империя приподнялась с дивана, её лицо мгновенно изменилось: лёгкая улыбка сменилась холодной тенью раздражения. Она шагнула ближе, наклонившись почти вплотную, чтобы их глаза вновь встретились.       — Ты всё ещё не понимаешь, — сдержанно, но с едва скрытой злостью произнесла Самодержица. — Ты думаешь, что откажешься от меня и всё будет так, как ты хочешь? Свобода твоей дочери — это проявление моей доброты к тебе, и я не потерплю столь едкий плевок в мою сторону! Если ты не готов принять условия, значит, ты не готов к тому, чтобы её спасти.       Эмоции накаляются, но, неожиданно для Речи Посполитой, Россия изменилась в лице. Мимолётом, но в ней он успел заметить выдавший сам себя страх, причины к которому даже мужчине были неведомы.       — Разве можно так безрассудно сопротивляться тому, кто предлагает тебе всё? Моё тело, моё внимание, мою власть… — задавалась вопросами женщина, что, обхватив того руку, прижала к себе, прямо к мягкой груди. — Ты достоин большего, чем думаешь. Позволь мне показать тебе, какова я на самом деле.       Речь Посполитая крепко стиснул зубы, стараясь не поддаться ни на одно из её прикосновений, ни на тёплые слова. Он оставался холоден и непреклонен, ибо весь её соблазн сокрушался перед ним.       — Я не стану играть по твоим правилам, — холодно и твердо произнёс мужчина, отстраняясь от её тела. — Твои действия для меня безумны и противны. Я не испытываю к тебе ничего, кроме отвращения. И поддаваться этим прихотям — потерять честь как мужчина.       Империя на миг отступила, взгляд её стал мягче, но тут же потемнел, словно тень пронеслась по лицу. Она глубоко вздохнула и, собрав волю, медленно приблизилась снова, вызывая у Польши недоумение. Столь грубые высказывания должны были сбить её с ног, но та всё ещё держалась за него.       — Не забывай: свобода твоей дочери — в моих руках. И если ты решишь отвергнуть меня, ты не просто отвергнешь меня — ты отвергнешь её. Ты готов смотреть, как она томится в заточении из-за твоей гордости?       Мужчина оказался в ловушке, в которой больше всего опасался оказаться: ценой за свободу его ребёнка был он сам. Дыхание его сбилось, а глаза искрились внутренним конфликтом: гордость против безграничной любви к дочери. Он смотрел прямо в глаза Империи и пытался найти в них хоть тень жалости, но видел лишь холод.       — Ты используешь её как оружие, — произнёс он с горечью. — Играешь чужой судьбой, заставляя меня выбирать между честью и долгом. Это низко и подло даже для Самодержца.       Империя слегка улыбнулась, но эта улыбка была далеко не дружелюбной — в лице заиграла насмешка над Польшей.       — Может быть, — спокойно ответила она. — Но именно такова жизнь, дорогой. Иногда приходится идти на жертвы, которые перевешивают все принципы и устои.       Она приблизилась ещё ближе, глаза её засверкали мягким огнём, который говорил о многом — и о власти, и о страсти, и о желании быть любимой.       — Ты достоин большего, чем просто оставаться пленником своей давно мёртвой любви, — прошептала она, касаясь его щеки тёплой рукой.       Россия не просто переступила границы — она вонзила нож прямо тому в сердце, когда решила вспомнить о Зузанне. Речь Посполитая резко отпрянул, словно получив удар. Его лицо покраснело от ярости, а глаза наполнились гневом и болью, словно долгие годы скорби и памяти были разбиты в прах одним лишь её словом.       — Как ты смеешь?! — вырвалось у Польши с рычащим тоном. — Ты смеешь оскорблять память той, кого я любил всей душой?! Зузанна была единственной женщиной, которой я когда-либо доверял! Твой поганый рот и слова про неё вслух произносить не смеет!       Империя усмехнулась, играя с ним острым взглядом и наслаждаясь его яркой вспышкой чувств.       — Ах, милый мой, — тихо проговорила она. — Разве ты думаешь, что я не знаю о твоём трепетном отношении к Зузанне? Что мне неизвестна эта твоя слабость? Время идёт, а ты стоишь на месте, цепляясь за призрак, который давно исчез.       Она медленно провела пальцами по его щеке, будто проверяя, жив ли он на самом деле. Очевидное поддразнивание, но ранее Империя не видела Речь Посполитую столь горячим.       — Ты можешь отвергать меня, ругать и злиться, но в глубине души ты знаешь – я единственная, кто может дать тебе то, чего ты ищешь. Ты хочешь свободу для дочери? Тогда придётся сделать выбор. Правильный выбор.       Речь Посполитая стиснул зубы, пытаясь подавить взрыв эмоций, но слова Самодержицы врезались в его сердце, словно острое лезвие. Снова. Она разрушила его государство, а теперь желает его всего ценой его ребёнка. И самое ужасное в том, что Польша не может это пресечь. Неизвестно, сможет ли он вовсе покинуть этот дворец. Ведомо одно: во всём виноват Пруссия.       — Я дам тебе время подумать до вечера, — задумчиво произнесла Российская Империя, блуждая рукой по его крепкой груди, порой задевая пуговицы рубахи и лацканы багрового жилета. — Хоть разок попытайся увидеть во мне женщину, что безумно желает тебя. По правде, я никогда не бывала так искренна с кем-то… это одно из немногих, в чём я полностью честна с тобой.       Честно говоря, Речь Посполитая вовсе не отрицал этого — скорее просто не хотел верить в то, что именно эта догадка оправдает себя.

***

      Вечер опустился тяжёлым бархатом за окнами покоев Речи Посполитой. Тусклый свет свечей лишь подчёркивал мрак, опутывающий его разум. Он сидел в глубоком кресле в самом углу своих покоев, которые не покидал ещё с утра. Тело вжималось в само себя, как будто пытаясь удержать внутри себя всё смятение, что разрывало Самодержца изнутри.       Мысли бились, словно дикие звери в клетке, не давая ни минуты покоя и шанса на трезвые раздумья. Свобода дочери — яркая искра надежды — теперь была связана с его позором и унижением. Он видел перед собой образ России: её холодные тёмные глаза, что скоро смешаются с зимним сумраком; её губы, что довольно шептали тому угрозы и не давая добрых обещаний. В груди разливалась тяжёлая, гнетущая боль, от которой казалось, что сердце вот-вот разорвётся. Он понимал, что разум охватил страх, и далеко не за себя, а за Польшу — за единственный свет в его жизни. Страх скользил ледяной змейкой по жилам, пробуждая бессонные ночи и тяжёлые дни. Но с каждым часом Речь Посполитая сильнее сомневался в том, что Империя способна выпустить его дочь на свободу. Этим же мужчина сильнее загонял самого себя в терзающее отчаяние.       Тишина покоев казалась ему гнетущей пыткой, в которой каждая секунда растягивалась до нескончаемости. Его душа жаждала спасения, но не видела ни одного пути. В этой пустоте эхом отдавались слова Империи, заменившие сладкую песнь ангелов на небесах. Он вспоминал её прикосновения, в которых проскальзывала бушующая женская страсть. Она сводила Россию с ума, позволяя руками когтями впиться в поляка, чтобы тот невольно прикоснулся к женскому лону. Этот соблазн вызывает отвращение, но вовсе не к россиянке, а к самому себе. От одной мысли о том, что могла подумать Зузанна или даже Польша об этом, вызывает острую боль в груди, по которой недавно беззаботно блуждала рука Империи.       Сердце билось так громко, что казалось — его услышат стены. Он жаждал найти выход, любой, лишь бы избежать этого мучительного выбора. Но его разум был словно затуманен — каждое решение казалось ловушкой и риском для Польши, которую легче подолгу держать в заточении, чтобы её отец как можно дольше вёл себя покорно перед Россией.       Если бы Речи Посполитой дали ещё несколько минут, то он мог бы испустить накопившееся эмоции сквозь горькие слёзы, но и этой возможности его лишили, когда без предупреждения вошли в покои. Мужчина резко поднял голову в сторону двери, которую из полного мрака в покоях очертил свет свечей канделябра в руках Российской Империи. Вероятно, что поляк совсем потерял счёт времени, ибо Империя явилась к нему в ночной рубашке и с накинутой на плечи лёгкой шалью. Даже при ярком свете в глазах Речи была пелена, от которой тот не сразу избавился. Уже настало время для ответа, и пока тот пытается прийти в себя, женщина кладёт на рядом стоящую тумбу канделябр, но закрывает практически весь свет своим тёмным силуэтом. Её волосы были впервые распущены на глазах Польши, но из лёгкого любопытства узнать длину, взгляд упал на кончики, что свисали на её груди. И он не придал бы этому значения, если та показательно не убрала эти локоны. Причём все, что были спереди.       — Польша, — полушёпотом обратилась к мужчине Империя и, позабыв о своей самодержской гордыне, осмелилась перед встать ним на колени. С другой стороны, столь невольный жест напряг поляка, не давая глазам вновь устало сомкнуться. — Если не можешь разглядеть во мне женщину, что каждую ночь готова взывать о тебе Небесам и склоняться над Землёй перед Господом, то пусть исполнишь мою просьбу как строжайший приказ.       — Россия, немедленно встань, — чуть склонился перед ней Речь, положив руки на её плечи и подталкивая вверх, но Империя решили вцепиться в его руки и заставить того замереть.       — Я не отпущу тебя, не отдам никому, а ежели ты будешь проклинать меня каждое утро, — чуть ли не шипя говорила та, притягиваясь к мужчине ближе. — Одиночество – губительное, и я это прекрасно вижу по нам двоим. Не представляешь, какую боль моему сердцу пришлось испытать, когда Пруссия меня покинул… Слепо был верен своей жене, что месяц после той встречи не протянула и покинула его, а ему хоть бы что – сына только подавай…       Был ли это один из хитрых планов со стороны россиянки, но с каждым новым словом из её уст тому всё труднее было и пальцем пошевелить. Думал раннее, что ему самому придётся припомнить ей Пруссию, как тут она сама о нём глаголит. Сильнее всего удивляет то, что Россия, будучи самой матерью, причём заимев после родов более изящное пышное тело, со злобой в голосе отзывается о ребёнке.       — Почувствовал себя вольным орлом… но ведь премного ценнее те птицы, что смирно сидят в клетке, верно? — пальцы на мужских плечах расслабились, подушечками нежно проводя по ним и спускаясь ниже, пока снова резко не подымятся вверх. — Белые орлы нахватаются пыли и потеряют свою красоту… А так, я буду следить за каждым его пёрышком.       Российская Империя говорит о нём. Она описывает Самодержца, что некогда был грациозным хищным орлом, но теперь стал послушной птицей в золотой клетке на радость глаз Империи. Речь Посполитая не похож на вольного чёрного орла, что является хозяином собственной судьбы и способен олицетворить величие державы в сыне, у которого отец — настоящий правитель без тени чужой короны за спиной. Поляк сотворил свою дочь на свет, где величие отца давно стёрто, а он подавно является покорившимся Самодержцем, что удостоен склонять голову перед своей Империей. Он находится там, где солдаты имеют храбрость заставить его сравнять с полом, как только поступит приказ свыше. В этих стенах кому-то позволено касаться его без разрешения, чуть ли не раздирая ткани его одеяний, давно лишённые золотых нитей. Последнее легко исправить, но мужчина понимает, что есть лишь один способ получить столько богатств. И не только золото. Нужно лишь захотеть, а он этого не может. Ничего он просто так не получит.       — Я ведь бываю очень нежной, стоит взглянуть на меня иначе, — Россия попыталась пролезть между его ног, чтобы приблизиться к Польше, но тот намертво держал их нераздельно. Хоть женщина сильна и достойна быть соперником мужчине, она предпочла обхватить того ноги и прижаться к ним, вводя того в больший ступор, но тогда тому придётся ими пошевелить и оступиться. — Я слишком хорошо знаю цену одиночеству. Оно не убивает сразу, нет… оно разъедает медленно, как ржавчина сталь. Обычно боль горяча… но меня овеивает холод, словно на мои плечи нескончаемо сыпется твёрдый град. Я и слёз не могу спустить, как тут же они превращаются в острые иглы…       Одна из её рук упала на мужское предплечье, когда Речь попытался оттолкнуть её от своих ног, однако та снова ухватилась за него. Правда в этот раз не от страха дать ему свободу и шанс на побег. Россия просто хотела у нему прикоснуться и почувствовать то, насколько сильно он её способен сдавить.       — А ведь ты мог бы быть тем, кто согреет меня. Единственным, кто будет нужен мне не ради земель, не ради пары слов в титуле…       Империи было трудно подбирать слова, когда с каждым произнесённым она теряла силы. Но куда беспомощнее неё был тот, кто ощущает вес её груди на своих коленях.       — Мне нужна любовь, Польша, — мечтательно говорила россиянка. — Не от того, кто способен своевольно уйти и позабыть обо мне, когда вздумается его легкомысленной головушке… а от того, кто останется. Кто не сможет уйти, даже если захочет.       В её глазах мелькнула тень мягкости, но она тут же растворилась во властном блеске в тёмных очах, что устремились на поляка. Улыбка стала шире, когда она поймала отблеск света свечей в тех стеклянных глазах.       — Я стала бы для тебя всем. Подняла бы тебя так высоко, что ты забыл бы вкус грязи под ногтями. Я могла бы дать тебе богатство, силу, страсть, тепло… и даже твою дочь я приняла бы как родную. Она росла бы под моим крылом, в изобилии материнской любви и нежности, со счастливым отцом и заботливым братом…       Речь Посполитая слушал каждое слово с тяжестью в сердце и растущим ощущением безумия, которое клубилось в воздухе вокруг него. Российская Империя, обычно гордая и неприступная, сейчас казалась неузнаваемо уязвимой, но одновременно и опасной. Она открыта перед ним, но в любой момент способна захлопнуться, прихватив заодно и Польшу. Говоря не просто о счастливой жизни двух непризнанных любовников, она идёт куда глубже, приплетая ещё и его дочь. Для младшей польки подобное было незримым позором, после которого она скорее будет безнадёжно пытаться покинуть этот мир, нежели терпеть объятия «мачехи». И Речь Посполитая полностью разделил бы сие желания, ибо терпит прикосновения премного хуже. Он не способен полюбить Россию. Его сердце давно занято. Речь Посполитую безжалостно держит на этом месте память о Зузанне, и Российская Империя это понимает.       — Знаешь, в чём разница между мной и твоей Зузанной? — её голос стал низким и тягучим, словно проникший в вены яд. — Она ушла. Она бросила тебя.       Трещина, пронзив грудь поляка, издала резкий стеклянный звук в ушах мужчины. Его взгляд метнулся к ней взмахом острого клинка, который тот приставил бы к её горлу. Он не хочет её слышать, уж точно не о Зузанне с её уст.       — Она умерла, — произнёс он хрипло, а голос дрогнул.       Империя чуть склонила голову, будто смакуя его реакцию. Страх исчез, когда тот дал ей уверенность в себе.       — Умерла, да… но ты всё равно остался один. Она ушла в свой мир, оставив тебя здесь со мной.       Первый осколок с трещины звеняще упал на пол. Речь резко поднялся, грубо хватая женщину за руки, вцепившись так, что её шаль соскользнула на пол, когда ту подняли с колен.       — Замолкни, — прошипел он, но она лишь усмехнулась. Он ничего ей не сделает, ничем не пригрозит.       — С таким бесчувствием ты её никогда бы не удовлетворил.       Второй осколок. Затем третий, четвёртый, и всё с ужасающим грохотом падает и раскидывает сотни осколков по всему полу. Крепкие руки мужчины дрожат подобно землетрясению, нарастающая вибрация раздаётся в голове. Утраченная честь и гордость Самодержца и отчаяние от невозможности защитить дочь, смешанные с глубокой, едва сдерживаемой тоской по ушедшей Зузанне, заставляют изо рта вырваться последнему тяжелому вздоху. Второго не будет — дальше только свирепый рык, когда по лицу России прилетает звонкая пощёчина.       Россия отлетает в сторону, но встретиться с полом ей не даёт намертво держащая её за локоть рука Речи. Ею он резво притягивает её к себе, а затем, отпуская, толкает её на ложе. Её ошеломлённое выражение лица закрывая густая тень, в которой она прячется, пока неспешно пятится назад. Для мужчины это стало подобно острому удару перчатки, из-за чего он, теперь закрывая свет собой перед женщиной, за ноги резко притягивает к себе. Каждое грубое движение его рук, чьи пальцы скользят по оголённым мягким бёдрам Империи, подстрекает к появлению то ли мелких царапин, то ли синяков, что могут запросто появится на белесой коже. И ведь Россия вовсе не беспокоится об этом, обвивая его торс освободившимися ногами, пока тот тянется к плотным пуговицам своих брюк. Женщина приподнимается на локтях и позволила себе сделать лёгкий рывок в его сторону, как тут же чужая рука, схватив её за шею, придавил обратно к постели. И единственное, что не понравилось из всего творящегося России, это то, что она не может увидеть горячо желанного мужчину, к чьему торсу прижимает своё нижнее оголённое лоно.       — Да, Польша! Прошу, возьми меня! — волнующе вздыхала та, руками приподнимая свою ночнушку.       Мужчина сжал зубы так, что на висках проявились вены. Его пальцы, цепкие и уверенные, в то же время легко поддающиеся дрожи, причиняли боль самой нежной коже в его теле. Мгновенья смятение останавливали его, но поляк шёл дальше, как только грудь пронизывала острая боль от неровных краёв разбитого стеклянного сердца. Позволяя гневу овладеть им, он заглушал в себе эту боль. Горячая тяжесть внизу живота подталкивала его ближе к Империи, будто бы поддаваясь её грешным желаниям, но всё было иначе: Речь Посполитая хотел её заткнуть.       Россия вскрикнула, но среди этих звонких нот проскальзывала мелодия мимолётного наслаждения. Каждую попытку расплыться в улыбке прерывал новый грубый рывок Польши. По горячим щекам текли мелкие слёзы, но, вцепившись зубами в нижнюю губу и раздирая её, на лице засветилась улыбка, пока не исчезла с новым прерывистым стоном. Пока дыхание Речи становилось хриплым, где вся злоба испускалась в Империю, та с новым его толчком наполняла наново того злобой от одного лишь довольного возгласа. Она тоже заглушала боль чувствами, будоражащие от покрасневшего женского начала до её опьяневшей головы. Одна мысль о том, что она добилась своего, и Россия, подобно кошке выгибаясь, вновь тянется к Польше. Она кричит мольбами тому о том, чтобы он продолжал причинять ей боль, что оборачивается ей усладой. Речь Посполитая на одном ложе с ней. Он внутри неё, готовый достаться чуть ли не её затаившейся ликующей души, чтобы и её в конец лишить покоя. Российская Империя обхватывает его везде в ответ на боль, но каждое её прикосновение полно страсти. В глазах сверкают огоньки, когда их бёдра встречаются в тихом хлопке, пока толчки заставляли женскую грудь колыхаться, вторя его движениям.       Россия безмерно горда собой, пока в Польше нарастает ненависть к самому себе. Он не может даже усмирить её. Нет, более того — он, будучи мужчиной, не может даже так получить контроль. Из желания причинить ей боль, лживо потакая её грешной похоти, поляк оступился — Империи по душе и это.       Толчки становились резче, короче, будто он пытался вырвать из себя всё накопившееся за весь этот невыносимый день. Горячее дыхание вырывалось из него сквозь стиснутые зубы, смешиваясь с прерывистыми, почти ликующими стонами России. Поляк почти обрушивался на россиянку всей тяжестью, вжимая в постель, но её тело игриво отзывалось на каждое его движение. Это бесило и сбивало того с толку одновременно, подпитывая желание поскорее покончить с этим громким позором.       И вот, с последним рывком, в котором слились ярость, боль и бессильная ненависть, он замер, тяжело нависнув над ней. Она же, вся раскрасневшаяся, с прикушенной губой и дрожащим телом, смотрела на него так, будто только что получила величайшую из побед. Искушаясь в собственном триумфе, она дала мужчине волю отойти. Пустота внутри поляка была такой удушающей, что он долго не продержался на обмякших ногах и вскоре, обойдя ложе, с шумом присел к ней спиной. Тяжёлый вдох испустился в дрожащие ладони, на которых оставалось мерзкое чувство липкости после касаний к тому телу, что, словно змея, направилось к нему через кровать. Её руки скользили по его согнутой спине и, остановившись на плечах, массажными движениями сдавливали их и вновь отпускали. Речь Посполитая стал её мягкой игрушкой, которую она хоть каждую ночь готова испробовать.       — Если Господь милосерден… Я бы хотела, чтобы у нашего ребёнка были твои глаза.       Секунда понадобилась, чтобы смысл этих прорезал затуманенное сознание Польши. По телу мужчины разлился острый холод, вытеснив остатки вязкого жара. В висках глухо стукнуло, когда он, развернув к ней голову, увидел в полной темени её давно знакомый оскал.       — Что ты сказала? — голос сорвался, хриплый, в нём смешались злость и страх.       Она, промолчав, шире улыбнулась и отвела взгляд, будто это была ненавязчивая мелочь, о которой можно забыть. Однако Речь дико сомневается в том, что та предпочла тратить оставшиеся силы на эту фразу, не будь она произнесённой ради очередной насмешки над ним.