***
11 августа 2025 г., 23:36
Примечания:
Вышло не так, как я вообще планировала, но мне зашло. Надеюсь, вам также понравится.
Нам Гю был далеко не простым парнем, а настоящим игроком высокого уровня, и в свои двадцать семь лет он уже имел вес в своём городе. Его состояние было далеко не просто "хорошим" — он был реально богат. Владел собственным ночным клубом — местом, куда стекалась вся тусовка, от обычных тусовщиков до самых влиятельных и опасных людей. Это был не просто клуб с музыкой и барами, там шли свои законы, свои правила, и Нам Гю был хозяином этой игры.
Но это лишь вершина айсберга. За фасадом сверкающих огней и громкой музыки скрывалась более тёмная сторона его деятельности. Нам Гю был глубоко в криминальных делах — не просто так, а по полной программе. Основной бизнес — наркота. Он контролировал поставки, раздачу и все цепочки, связанные с этим грязным и опасным миром. Деньги текли рекой, но вместе с ними росли и риски: враги, полиция, предатели.
Он не просто торговал — он управлял этим рынком в своём районе, держал в страхе конкурентов и умел заставить замолчать любого, кто посмел перейти ему дорогу. Его жизнь была постоянной игрой на выживание, балансом между властью, опасностью и жадностью. И при всём этом Нам Гю всегда оставался хладнокровным и расчётливым, только холодный расчёт и жёсткие решения. Вот какой он был — богатый, сильный и безжалостный.
Однажды Нам Гю оказался на концерте — на выступлении какого-то рэпера, с псевдонимом "Танос". Знакомый просто выдернул его с улицы, мол, "погнали, будет круто, не пожалеешь". Сначала Нам Гю отказался, у него и так дел дохрена, да и концерты — это не его стихия. Но в итоге согласился — надо иногда менять обстановку, да и любопытство взяло своё.
Как только Танос вышел на сцену, Нам Гю сразу почувствовал, что этот парень — не просто очередной "музыкант с микрофоном". В нём было что-то другое, что-то цепляющее. Красивый — не то чтобы внешность была эталоном, но в его взгляде горела настоящая гордость, упрямство и бескомпромиссность.
Нам Гю сидел в толпе, но глаз не сводил с Таноса. Он изучал его движения, манеру держаться, каждое слово, каждую паузу. С каким вызовом этот парень выходил на сцену, словно бросая вызов всему миру. Для Нам Гю это было необычно — он давно не встречал никого, кто мог бы его реально заинтересовать, а тут такой парень, с огнём в глазах, не прогибающийся ни под кем. И в этот момент что-то щёлкнуло в голове Нам Гю — он понял, что этот Танос — не просто рэпер, а потенциально что-то куда большее, что-то стоящее его внимания.
Вскоре после того концерта Нам Гю засел в интернете и соцсетях, словно охотник, выискивая всё, что только можно было узнать о Таносе. Он вбивал в поиск каждое имя, каждую песню, каждый концерт — жаждал понять, кто этот парень на самом деле. И чем больше он узнавал, тем больше заинтересованным становился. Это была не просто мимолётная симпатия — чёрт, такого он не испытывал давно, если вообще когда-либо. Танос вызывал у него что-то... новое, дёргал какие-то струны внутри, которые Нам Гю давно забыл, что у него есть.
Он начал действовать по старой, проверенной схеме: приглашал Таноса в свои клубы, устраивал для него особые вечера, осыпал подарками — от дорогого алкоголя до вещей, которые, казалось, стоили целое состояние. Он платил за самые лучшие коктейли, за музыку, за внимание. Даже предлагал то, что обычно не предлагают просто так — секс, отношения, контроль над жизнью. Нам Гю был уверен: если захотеть — можно всё. Этот парень станет его, только нужно чуть сильнее сдавить.
Но Танос — этот гордый, закрытый парень — отвечал коротко и холодно: "Нет", "Я не такой", "Мне это не нужно". Его улыбка была лишь лёгкой маской, за которой скрывалась стена отчуждения и непроницаемости. Он не поддавался, не падал в ноги, не просил и не умолял. Это жутко бесило Нам Гю — он привык, что игрушки не решают сами, с кем играть. Их берут и забирают силой, ломают или подчиняют. Здесь же он натыкался на твёрдую, неприступную гору.
С каждой его отповедью в Нам Гю нарастало раздражение, внутренний пожар. Это бесило, потому что не по правилам. Он привык, что вещи, люди, ситуации — всё подчиняется его воле. Но Танос был как щит, от которого отскакивали все попытки взять под контроль. Это заставляло его кровь закипать, нервы трещать по швам. И чем больше парень отказывался, тем сильнее Нам Гю хотел сломать эту гордость, сломать его, сделать своим — любой ценой.
Нам Гю не просто разово делал какие-то жесты — он методично, почти с холодным расчётом, окружал Су Бонга вниманием и роскошью. То дорогие наушники последней модели, то часы, на которые можно было бы купить подержанную машину. Иногда это были вещи не из бутиков, а что-то более личное: редкий винил, который тот давно искал, или дизайнерская куртка, в которой можно было бы выйти хоть на сцену, хоть в клип. Всё это сопровождалось вечерами в клубах Нам Гю, где для них обоих накрывали отдельный стол, куда официанты приносили самые дорогие бутылки.
Разговоры у них тоже были не пустыми. Нам Гю, сидя напротив, мог говорить прямо, без намёков:
— Давай попробуем вместе. У тебя будет такая жизнь, о которой другие мечтают. Хочешь — деньги, хочешь — власть, хочешь — всё сразу. Я могу дать тебе всё.
Он говорил это спокойно, почти лениво, но в глазах читалась твёрдая уверенность, что любой на месте Су Бонга уже согласился бы.
Но Су Бонг каждый раз отвечал одинаково — упрямо, тихо, но так, что спорить было бесполезно:
— Нет, спасибо, я не хочу. Сам добьюсь.
Он говорил это без злобы, просто... отрезал. И не важно, что лежало перед ним — ключи от мотоцикла, который только что купили, или карточка, на которой можно было бы жить полгода, если не больше. Он будто вообще не видел в этом ценности.
Для Нам Гю это было не просто непонятно — это било по самолюбию. Он привык, что люди сами тянутся, сами хватают протянутую руку. Здесь же его дары оставались почти невостребованными, словно он пытался открыть дверь, которая просто не имела замка.
Но он не сдавался. Наоборот — чем больше Су Бонг отталкивал, тем дороже становились подарки, тем щедрее — предложения. Он словно втягивался в игру, где ставка была не деньги, а сломанная гордость того, кто слишком упрямо говорил "нет". Нам Гю не умел оставлять вещи незавершёнными, а этот парень стал для него чем-то вроде личного вызова — доказать, что в его мире никто не уходит, не взяв хотя бы кусок того, что он предлагает.
В глубине души это уже переставало быть просто капризом. Это превращалось в тихую одержимость, в желание, которое медленно, но верно выжигало терпение изнутри. И, как он сам себе говорил, — игрушки не выбирают хозяев. Их забирают.
Нам Гю изначально хотел по-хорошему. Без давления, без угроз, без привычных ему грязных приёмов. Он продолжал в своём стиле — помогал, когда видел, что Су Бонгу что-то нужно, давал деньги "просто так", угощал в лучших ресторанах, оплачивал поездки на такси, дарил всё, что могло бы понравиться. Он подбирал подарки с умом, стараясь угадать вкус — и техника, и одежда, и редкие вещи, которые сложно достать.
Но всё это будто в пустоту. Су Бонг принимал, иногда даже с вежливой улыбкой, но в глазах — ни благодарности, ни намёка на то, что он готов сблизиться. Если и благодарил, то коротко: "Ага, спасибо". И на этом всё. А если Нам Гю заходил дальше, намекая на то, что можно было бы попробовать быть вместе, то отвечал одно и то же — "нет".
Никаких игр, никакого лукавства. Просто сухой отказ, как будто разговор был о чём-то совершенно постороннем.
С каждым разом это начинало всё сильнее бесить. Внутри, за внешним спокойствием, копилось раздражение, тёмное и тяжёлое. Нам Гю не понимал — он даёт всё, что только можно, а взамен получает ровно ничего. Для него это было почти оскорблением. Он ведь привык, что люди меняются, когда видят перед собой роскошь, деньги и власть. Но Су Бонг не менялся. Он оставался тем же — гордым, упрямым, словно специально выводил Нам Гю из себя.
И чем больше тот говорил "нет", тем сильнее Нам Гю хотелось это "нет" стереть, превратить в "да" любой ценой. И тогда вопрос уже был не в том, чтобы подарить что-то ещё — а в том, чтобы доказать: в его мире никто не может оттолкнуть протянутую руку. Даже если придётся забрать силой.
В голове Нам Гю сливались жажда обладания, желание доказать себе и всем, что он может забрать всё, и одновременно – странная, ещё не осознанная привязанность. И это смешение эмоций только разогревало его до предела, превращая желание в одержимость, а терпение — в нервное раздражение, которое не давало покоя ни днём, ни ночью.
Вот тогда Нам Гю решил играть по-настоящему грязно — не только силой, но и хитростью. Он понимал: просто подарками и обещаниями не взять Су Бонга, надо было подловить момент, заставить его зависеть. Начать с малого, потом постепенно погружать глубже — и вот он уже в ловушке.
Однажды вечером, когда Су Бонг пришёл в клуб просто чтобы выпить, расслабиться и забыться, Нам Гю тихо вывел его из зала, повёл в одну из закрытых комнат. Там, в полумраке, стоял маленький столик с разложенными пакетиками и таблетками.
— Попробуй, — сказал Нам Гю ровно, но с таким тоном, будто предлагает самое обычное дело, — просто таблетки. Помогут расслабиться, забудешь все эти тупые мысли, — его взгляд был пронзительным, без капли сомнения.
Су Бонг смотрел на эти таблетки, внутренняя борьба разрывала его: "нет... это не правильно, я себе обещал", но и с другой стороны — "почему бы и нет? Только один раз".
Но он всё-таки решил не ломаться.
— Нет, — выдавил он тихо, отводя взгляд.
Нам Гю улыбнулся, но эта улыбка была холодной, как лёд:
— Ты же не хочешь выглядеть слабым передо мной? Я делаю это ради тебя. Чтобы ты был лучше, сильнее. Просто попробуй — и забудь о своих комплексах.
Су Бонг почувствовал, как в груди что-то сжимается — эта смесь гордости и страха, желания и опасения. Сдался. Просто он уже не мог не отказать. Это давление с его стороны будто бы не давало выбора... внутри он понимал, что это манипуляции, однако ему действительно хотелось попробовать.
От одного раза ведь ничего не будет?
— Ладно... — прошептал Су Бонг в конце концов.
Первый раз — будто шаг через тонкий лёд. Таблетка в рот, тёплое покалывание, как будто мозг немного отпустил хватку. Он расслабился. И тут же появился этот странный голос в голове: "зачем я это принял..."
Потом были следующие разы. Нам Гю не отпускал, каждый раз предлагал чуть больше, чуть сильнее. Через недели это уже были не таблетки, а порошок. Танос понимал, что скатывается, чувствовал, как сила уходит, как он теряет контроль.
Он пытался сопротивляться, искал в себе остатки силы, вспоминал, кто он был до этого, но манипуляции Нам Гю разбивали его волю как молоток. Он обещал свободу, а дарил зависимость. Он говорил, что любит, а делал из Су Бонга покорного раба своих желаний.
Внутри Су Бонга разгоралась война — часть его кричала "Беги!", другая — "Нет, это единственный путь". Он терпел, ломался и вновь пытался собраться, но каждый раз падал всё глубже. И это был самый страшный ад — когда ты не можешь понять, где ты сам, а где уже то, что навязали тебе.
И всё это время Нам Гю сидел рядом, холодный и бесстрашный, держа нити в своих руках, управляя этим падением.
***
Су Бонг сидел в мягком кожаном кресле в кабинете Нам Гю, запрокинув голову назад. Тяжёлый, сладковатый запах дорогих сигарет смешивался с едва уловимым химическим ароматом, который витал в воздухе. Взгляд у него был затуманенный, зрачки расширены, губы чуть приоткрыты. Он тихо дышал, почти не двигаясь, и, казалось, растворялся в этом вязком, тягучем ощущении. Где-то глубоко внутри, на самом краю сознания, маленький, трезвый голос твердил: "Так нельзя. Ты же знаешь, чем это кончится. Остановись". Но этот голос тонул в другом, более громком и навязчивом: "Ещё. Мне нужно ещё". Нам Гю сидел напротив, наблюдая за ним, как охотник за добычей, которую уже загнал в угол. Его движения были спокойными, уверенными, почти ленивыми, но в этой ленивости чувствовался хищный контроль. Он что-то тихо говорил, не то уговаривал, не то поддразнивал: — Видишь, как тебе хорошо... а ведь может быть ещё лучше. Тот кивнул, даже не задумываясь, и провёл языком по пересохшим губам. Ему хотелось чего-то сильнее, тяжелее. Того, что выключит остатки мыслей, что убьёт этот внутренний голос. Нам Гю потянулся к ящику. Замок щёлкнул, и он выдвинул его до конца. Внутри — аккуратный хаос: смятая пачка ватных дисков, дешёвая зажигалка, пустые ампулы из-под воды, несколько одноразовых шприцев в целлофане, жгут, ложка с потемневшим от нагара дном, маленький свёрток в фольге. Он развернул свёрток, высыпал в ложку комок мутно-жёлтого порошка, постучал ногтем — рассыпалось мелкими крошками. Схватил ампулу, надломил горлышко, капнул пару раз — порошок впитал воду, оставив мутное пятно. Щёлк — зажигалка ожила, пламя легло под ложку. Жёлтая жижа зашипела, закипела, заполнив воздух сладковато-химическим запахом. Вату он оторвал прямо от диска, скатал в маленький комок, бросил в середину. Игла пронзила белый фильтр, поршень потянулся назад, заполняя шприц густой золотисто-коричневой жидкостью. Он пару раз стукнул по корпусу, выгоняя пузырьки. — Давай, — сказал он спокойно, будто предлагал сигарету, — это совсем другой уровень. Су Бонг посмотрел на всё это, и сердце у него забилось быстрее. Ему не нужно было долго уговаривать себя — желание уже распирало изнутри. Нам Гю осторожно потянулся к его руке, затянул жгут на предплечье. Подушечками пальцев провёл по коже, ища вену, после чего аккуратно ввёл иглу внутрь. Когда жидкость потекла по венам, мир вокруг стал мягким, как будто его накрыли толстым одеялом. Поначалу Су Бонг просто сидел, уставившись в одну точку, будто ничего не произошло. Но через пару секунд что-то разлилось из груди — горячее, густое, как мёд, и понеслось по венам, затопляя всё тело. Пальцы отяжелели, голова будто утонула в тёплой вате. Мир стал мягким, бесшумным, будто его завернули в плотное одеяло и отодвинули подальше. Он втянул воздух — и понял, что даже дыхание стало ленивым, растянутым. Каждый вдох казался долгим и сладким, как глоток горячего чая после мороза. В животе растаял комок, в голове стало светло и тихо. Мысли уплывали, обрывались на полуслове. Глаза сами собой прикрылись, уголки губ едва заметно дрогнули. Всё — и кабинет, и Нам Гю, и сам он — потеряло вес. Оставалось только чувство, что так хорошо не было никогда, и если бы он мог, он остался бы в этом состоянии навсегда. И где-то, на самом краю сознания, он всё ещё слышал тот тихий голос: "Это конец". Но он утонул в тёплой, глухой волне, накрывшей его с головой. Прошло, наверное, минут тридцать. В кабинете стояла полутемнота — только тёплый свет настольной лампы разливался по столу, выхватывая из мрака лица и блеск стекла на шприцах. Нам Гю сидел рядом с Су Бонгом, их колени почти касались друг друга. Он медленно потянулся вперёд, положил ладонь на его бедро — движение спокойное, будто невзначай, но слишком уверенное, чтобы быть случайным. — Ну что, — голос его был тихий, почти ласковый, — давай уже, а? Хватит упираться. Ты даже не представляешь, как это может быть. Су Бонг чуть повернул голову, но взгляд его оставался мутным от кайфа. Он молчал пару секунд, будто обдумывал, но потом так же тихо выдохнул: — Нет. Нам Гю усмехнулся, но без радости. Пальцы его чуть сильнее сжали бедро. — Я буду осторожно, — сказал он, медленно подбирая слова, — всё будет хорошо. Ты получишь такое удовольствие, которого никогда в жизни не испытывал. Су Бонг перевёл взгляд на него, коротко, как будто что-то хотел сказать, но просто покачал головой: — Я не хочу. Тишина. Несколько долгих секунд, когда они просто смотрели друг на друга — один упрямо, другой с нарастающим раздражением. Нам Гю не стал спорить. Не ответил. Лишь медленно закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и, не торопясь, сделал всё то же самое. Движения были отточенными, привычными. Он перетянул руку жгутом, нашёл вену и без малейшей дрожи вогнал иглу под кожу. Тёплая волна начала расползаться по телу, и он позволил себе выдохнуть. Но мысли не отпускали. Упрямый ублюдок. Слишком упрямый. Слишком самоуверенный, чтобы сломаться быстро. Нам Гю чувствовал, как внутри всё ещё глухо пульсирует желание просто встать и врезать ему — выбить из него это холодное "нет". Но он держался. Не время. Всё должно быть иначе. "Надо время..." — подумал он, глядя на затуманенное лицо Су Бонга, — "время и правильный момент."***
Время шло, и сеть, которую Нам Гю методично плёл вокруг Су Бонга, становилась всё плотнее. Он больше не подсовывал наркотики просто так — теперь за всё была цена. Сначала она казалась мелкой: "открою тебе счёт в баре, потом отдашь..." или "я куплю тебе ещё пару порошков, а ты выступишь у меня в клубе". Су Бонг, уже привыкший к ощущениям, соглашался, даже не думая о последствиях. Но суммы росли, а вместе с ними — и его зависимость. Он начал пропускать репетиции, опаздывать на концерты, иногда выходил на сцену под кайфом. И публика это замечала. Сначала это были тихие слухи, потом уже и в интервью его коллег спрашивали о "странном поведении". Музыкальные продюсеры начали отказываться работать с ним — слишком ненадёжный. Нам Гю этим пользовался, как шахматист, который просчитал все ходы заранее. Он подсовывал "помощь" — давал деньги "в долг", а потом намекал, что нужно вернуть. Не успел Су Бонг отдать один — уже появлялся новый. — Я же тебе доверяю, — говорил Нам Гю тихо, с тем самым приторно-мягким тоном, от которого у Су Бонга всегда внутри что-то сжималось, — но мир не прощает тех, кто не выполняет обещаний. Однажды, когда сумма уже стала неприлично большой, Нам Гю сделал ход, от которого у Су Бонга похолодело внутри — он натравил на него коллекторов. Это были не "офисные" люди в костюмах, а настоящие вышибалы — с битами, цепями и тяжелым взглядом, от которого хотелось исчезнуть. Они приходили после концертов, дожидались у подъезда, звонили в три часа ночи. Они говорили мало — в основном били и напоминали: "Ты должен". Как-то, в ту же ночь, когда Су Бонг возвращался домой после концерта, из тёмного переулка вышли двое здоровенных мужиков. Лица скрыты под капюшонами, шаги тяжёлые. Разговор короткий — и первый удар пришёлся в живот, сбив дыхание. Потом был второй, третий... кулаки, ботинки, хриплый смех. Летели удары по рёбрам, лицу, спине. До тех пор, пока он уже почти не стоял на ногах, а в ушах не стоял звон. Через пару дней Су Бонг всё же пришёл в клуб. Бледный, с синяками на лице и ссадинами на руках, двигался чуть согнувшись, будто каждый шаг отдавался болью. Нам Гю сразу его заметил. Сделал вид, что встревожен, нахмурился, подошёл: — Что с тобой? Кто это сделал? В глазах — игра, чистое притворство, но в голосе звучала почти убедительная забота. Он обнял его за плечи и отвёл в кабинет. Посадил в кресло, налил воды, достал аптечку. Всё выглядело так, будто он действительно хочет помочь. Су Бонг, всё ещё на нервах, с болью в голосе начал рассказывать. Говорил сбивчиво, временами срываясь на крик. — Да как так?! Я никому ничего не делал! Просто шёл домой, и... и... — он запнулся, сжал кулаки и вдруг уткнулся лицом в ладони. Слёзы катились по пальцам, он пытался сдержаться, но не мог. Нам Гю слушал, кивал, иногда вставлял тихое "понимаю" или "это просто сволочи». Снаружи он выглядел как человек, которому действительно не всё равно. Но внутри... внутри он ощущал глухое, вязкое удовольствие. От того, как этот гордый, упрямый Су Бонг сейчас сидит перед ним, разбитый, слабый, в слезах. Он протянул руку, медленно провёл пальцами по его волосам, слегка сжал затылок, будто удерживая. — Тихо... всё будет хорошо. Я разберусь. Никто больше тебя не тронет, — говорил он мягко, почти шёпотом, — я помогу тебе. Слова текли ровно, уверенно, а за ними скрывалась холодная мысль: ты всё равно придёшь ко мне. Рано или поздно. С каждым днём Су Бонг всё глубже увязал в этом болоте. Чтобы вернуть хоть часть денег, он начал соглашаться на дешёвые выступления, играть в захудалых барах, которые раньше обходил стороной. Публика была пьяная, агрессивная, иногда бросала в него бутылки. Он понимал, что репутация умирает прямо на глазах — но выхода не видел. Пик падения случился, когда однажды он сорвал большое выступление, которое должно было вернуть его на сцену. Он не пришёл. Сидел дома, уткнувшись в шприц, и слушал, как за дверью стучат коллекторы. Контракты разорвались, телефон замолчал. Нам Гю всё это время держался в стороне, не вмешивался напрямую, только наблюдал, словно ждал, когда Су Бонг окончательно рухнет. Он был уверен: однажды этот гордый парень сам приползёт к нему на коленях, готовый на всё ради дозы, ради защиты, ради хоть какой-то стабильности. Но этого не произошло. Су Бонг не пришёл. Наоборот — он исчез. Однажды просто пропал из всех клубов, перестал отвечать на звонки, удалил страницы в соцсетях. Ни слуха, ни духа. И для Нам Гю это стало не просто неожиданностью — это было оскорблением. Потому что его "игрушка" не сломалась так, как он хотел. Она вырвалась из рук и растворилась в тени. Хуже всего для Нам Гю было то, что он даже не знал — жив ли Су Бонг, или уже давно лежит в безымянной могиле. И это незнание жгло сильнее, чем злость. Это было пиздец как несправедливо. Нам Гю был уверен: всё, что он хочет, рано или поздно становится его. Вещи, люди, территории — всё. А тут? Этот упрямый засранец просто взял и исчез, оставив его с пустыми руками. Это жгло изнутри. Как так? Как можно так легко уйти из-под его контроля? У Нам Гю такого не было никогда. Около недели прошло. Он пытался выкинуть из головы Су Бонга, но это не получалось. Каждый раз, когда он проходил мимо сцен, он вспоминал его взгляд, эту дерзкую осанку, то, как он говорил "нет" и не прогибался. Это стало навязчивой мыслью, которая только раздражала ещё сильнее. В конце концов он нанял частного детектива — человека, который умел искать даже тех, кто старался исчезнуть без следа. — Найди его. Где он, с кем, что делает, всё, что сможешь, — коротко сказал Нам Гю, бросая толстый конверт с деньгами на стол. Детектив работал быстро — Су Бонг действительно постарался затеряться. Первые отчёты были скудными: какие-то слухи, случайные упоминания в полузакрытых чатах, странные маршруты по городу. Но однажды, спустя время, мужчина пришёл с папкой, толстой от документов. — Кажется, я знаю, где он, — сказал он, протягивая фотографии и распечатки. На снимках — здания старых складов, какие-то машины, лица людей, которых не так просто было сфотографировать, — он участвует в Играх, — детектив говорил тихо, будто боялся, что их подслушают, — неофициальные, нелегальные. Шанс выжить — почти нулевой, но приз огромный. Нам Гю сначала усмехнулся — не верил. А потом, когда услышал подробности, его лицо стало каменным. — Кто их проводит? — спросил он. Детектив замялся. — Есть имя. Ин Хо. Но это не просто... он не светится в открытых источниках. Пришлось копнуть глубже. У него связи в полиции, он... аккуратно работает. Но я нашёл один след — заказывал услуги у частных перевозчиков, оплачивал через подставные фирмы. Один из них мой старый знакомый, он слил мне его контакт. Нам Гю скользнул взглядом по листку с номером. — Значит, мы с ним свяжемся. Связь была непрямая: детектив позвонил своему знакомому, тот через пару часов передал, что Нам Гю хочет обсудить личный вопрос с Ин Хо. Это, на самом деле, было тяжеловато, но всё же удалось. Вскоре ему пришло приглашение стать одним из ВИП гостей. С первых же игр, как только ВИПам разрешили наблюдать за участниками вживую, Нам Гю оказался в числе первых, кто занял удобное место на трибуне, с бокалом дорогого виски в руке. Перед ним раскинулась арена — огромная, ярко освещённая, но с той холодной, почти стерильной атмосферой, где всё существовало только ради зрелища смерти. Дальше всё шло по заведённому порядку ВИПов, которые приезжали сюда не только за зрелищем, но и за атмосферой роскошного упадка. Богачи сидели в своих местах, облачённые в дорогие костюмы и маски из золота, каждая — в виде головы зверя, блестящей при каждом движении. Кто-то прятался за волчьим оскалом, кто-то — за львиной гривой, один мужчина слева щеголял в массивной маске орла, отливающей бронзой. Они пили дорогой виски густого янтарного цвета, который переливался в хрустальных бокалах. Пепельницы были полны дорогих сигар и толстых кубинских сигарилл, дым от которых медленно клубился в полумраке. — Десятка на того долговязого, — сказал один, лениво указывая на участника внизу. — Ставлю вдвое на ту девку, она ещё всех удивит, — хмыкнул другой. Нам Гю молчал, но взгляд его не отрывался от Су Бонга. — А ты что не ставишь? — с ухмылкой спросил мужчина в маске волка, глотнув виски. — Я уже сделал свою ставку, — ответил Нам Гю низким ровным голосом, и в его тоне чувствовалась такая уверенность, что никто не стал уточнять, о ком речь. Он сидел расслабленно, но взгляд был сосредоточен на одном человеке. На Су Бонге. Танос двигался по полю быстро, гибко, с той самой дерзостью, которую Нам Гю помнил ещё со сцены. И каждая его победа, каждый уверенный шаг вызывали у Нам Гю тёплое, почти животное удовлетворение. Парень наблюдал, как вокруг постепенно редеют ряды участников. Кто-то погибает быстро и глупо, кто-то пытается сопротивляться до конца, но в итоге всё равно падает. И Нам Гю, как истинный хищник, ликует, когда конкуренты Су Бонга выбывают один за другим. Особенно его радует момент, когда две сучки — 196 и чуть позже 380 — рухнули замертво. Улыбка скользнула по его губам, почти ласковая, но в глазах горело торжество: никто не посмеет дотронуться до того, кого он считает своим. Другие ВИПы тоже смотрели на участников, обсуждали ставки, делились шутками и замечаниями. Нам Гю был с ними, все с явным интересом и удовольствием наблюдали на этими Играми. Он чувствовал себя хозяином положения. Наблюдать за Су Бонгом в этой мясорубке было для него особым удовольствием — смесью собственничества, гордости и извращённого восторга. И чем меньше вокруг оставалось соперников, тем сильнее Нам Гю ощущал — скоро в этой игре останется только он и его добыча. Разговоры ВИПов текли лениво, но в них всегда сквозила эта бездушная азартная жестокость. Они обсуждали участников так, как обсуждали бы породистых боевых псов: оценивая выносливость, характер, шанс на победу. Чужая смерть для них была просто частью развлечения, таким же "шоу-элементом", как уличная драка или скачки. И всё это время Нам Гю, не присоединяясь к их весёлым комментариям, медленно, почти лениво отпивал виски, наблюдая за ареной сквозь прорези своей пантерьей маски. Каждый раз, когда кто-то падал замертво рядом с Су Бонгом, он ощущал прилив тёмного удовлетворения. Его добыча всё ещё держалась — и в этом было для него особое, извращённое удовольствие.***
Время дошло до третьей игры. На этот раз они наблюдали за огромным помещением, где в центре возвышалась огромная круглая конструкция, похожая на детскую карусель, только куда более зловещую. Она переливалась яркими, почти мультяшными цветами — жёлтым, красным, синим — и играла весёлую, приторно-мелодичную песенку, от которой мороз пробегал по коже. Сочетание беззаботной мелодии и того, что все знали о правилах этих игр, делало картину особенно жуткой. Голос ведущего гулко объявил правила: участникам нужно было собираться в группы определённого размера, которое менялось после каждого раунда. Как только карусель останавливалась, начиналась паника — нужно было бежать к одной из дверей по периметру арены и успеть захлопнуть её за собой. Тот, кто не успевал, умирал. Солдаты в чёрных масках уже стояли наготове у стен, оружие в руках. Никто из участников не сомневался, что промедление обойдётся дорого. Карусель закрутилась, весёлая песенка снова зазвучала, и все понеслись, стараясь подсчитать, сколько человек нужно в следующей группе. Кто-то сбивался со счёта, кто-то пытался прорваться к двери силой. Когда музыка обрывалась, начинался хаос: несколько человек оказывались за пределами нужной комнаты, в панике стучали в двери, кричали, умоляли впустить их. Но двери уже были заперты — по правилам, лишние не нужны. Солдаты подходили медленно. Кто-то получал удовольствие, смакуя момент, а кто-то не хотел убивать, боялся — но приходилось. Потом раздавались глухие выстрелы и приглушённые крики боли, а стены покрывались свежими брызгами крови. Кого-то били прикладами, кто-то падал лицом в бетон, захлёбываясь собственной кровью. ВИПы на трибунах были в восторге. Золотые маски блестели в свете прожекторов, бокалы с янтарным виски поднимались, а ставки сыпались одна за другой. Нам Гю почти не участвовал в этих ставках. Он сидел, откинувшись в кресле, в своей пантерьей маске, и наблюдал за Су Бонгом. Тот двигался быстро, нервно, в панике. Когда музыка обрывалась, он следил, как Су Бонг без лишней паники проскальзывал в нужную дверь, оставляя за дверью тех, кто не успел. Один раз он даже резко толкнул плечом какого-то мужчину, из-за чего тот упал и не добежал до спасения. Солдаты закончили с ним за секунды. В этот момент Нам Гю почувствовал, как уголки его губ под маской приподнялись. Вот он, мой мальчик. Хищник среди стада. И каждый новый выстрел, каждый новый крик на арене лишь подогревали его интерес. Чем больше крови лилось внизу, тем спокойнее и увереннее он становился в том, что Су Бонг доберётся до конца. Не потому что повезёт — а потому что он знает, что тот в любом случае не сдохнет. И вот, после очередной мясорубки, выжившие снова собрались на карусели. Весёлая мелодия играла, будто издеваясь над ними, разноцветные огни крутились, а лица участников были мрачными и усталыми. Все понимали: чем дальше, тем тяжелее. Механизм медленно крутился, и на табло высветилось число: «2». Лёгкий ропот прошёл по толпе — группы из двоих собрать легче, но всё равно от этого внутри лучше не становилось. Паника вспыхнула мгновенно: кто-то хватал первого попавшегося за руку, кто-то орал, кто-то толкал соседей. Су Бонг, быстро оглядевшись, заметил Мин Су — пугливого, худого парня, который каким-то чудом дожил до третьей игры. В глазах у того плескался страх, пальцы дрожали. Он выглядел так, будто ветер мог его снести. И всё же Су Бонг схватил его за рукав. — Бежим! — коротко бросил он. Музыка резко обрубилась. Карусель замерла. Они рванули к ближайшей двери, в груди у обоих колотилось сердце. Дыхание сбилось, пол под ногами казался скользким. До спасения оставалось всего несколько шагов. И вдруг всё пошло наперекосяк. Один из солдат, стоявших у входа, неожиданно врезался в Мин Су, грубо оттолкнул его в сторону. Парень упал, ударился, а в следующую секунду автоматная очередь разорвала воздух снаружи. Мин Су закричал — коротко и отчаянно, — но звук оборвался. Солдата будто и не волновало, что он оставил мишень на растерзание — его внимание было только на Су Бонге. Железная хватка стиснула его за плечо и буквально затащила в свободную комнату. Дверь за ним захлопнулась, отрезав крики, выстрелы и запах крови. Су Бонг, тяжело дыша, резко обернулся. В груди колотился страх — ну всё, пиздец, пришли за мной. Он ждал увидеть любого — другого солдата, какого участника... кого угодно. Но шаги были уверенные. Неторопливые. И вот в проёме появился он. Нам Гю. Тот самый, из-за которого его жизнь пошла под откос. Сказочно богатый, безумный, с этой опасной, притягательной одержимостью во взгляде. Дорогой тёмный костюм сидел на нём идеально, в полумраке он казался ещё более опасным, чем раньше. Вслед за ним в комнату проник лёгкий, дорогой аромат парфюма — холодный, горьковатый, с пряными нотами, запах, который вбивался в память, как клеймо. — Привет, Су Бонг, — сказал он тихо, почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась хищная нотка. Щелчок. Дверь закрылась. Механизм замка заглушил даже музыку снаружи. И теперь они были вдвоём. Без выхода. Без свидетелей. Су Бонг замер, вцепившись взглядом в фигуру у двери, будто мозг отказывался верить. А потом его накрыло лавиной — адреналин, злость, дикая паника. — Нам Су!? — вырвалось хрипло, почти срываясь на визг, — ты что, блядь, тут делаешь!? Но тот только улыбнулся. Не просто — растянул губы в ту мерзко-сияющую гримасу, от которой внутри всё переворачивалось. Улыбка ребёнка, которому купили долгожданную игрушку... только в глазах вместо счастья было что-то хищное, больное, липкое. — Ты... — Су Бонг сделал шаг назад, чувствуя, как в животе поднимается холодный ком, — чё тебе, сука, от меня надо?! — голос уже срывался, становился всё громче, грубее, отчаяннее. Он рванулся к двери. Дрожал, но бил кулаками по металлу так, что костяшки побелели. Гулкие удары отдавались в ушах, перемежаясь с собственным учащённым дыханием. Пальцы соскальзывали, ладони скользили по холодной поверхности, он стучал, толкал, дёргал ручку, но — бесполезно. — Открой, сука! — голос уже надламывался, горло саднило,— пусти меня! Я тебя уебу нахер, понял!? Щёки горели, в груди жгло от злости и унижения. Су Бонг чувствовал, что на грани — ещё чуть-чуть, и он сорвётся, зарыдает, как ребёнок, загнанный в угол. Он не мог дать себе сломаться, но ком в горле рос, дыхание рвалось наружу судорожными вздохами. А Нам Гю всё смотрел. Молча. Без единого шага вперёд, без попытки остановить или приблизиться. Глаза блестели, как у хищника, наблюдающего за дёргающейся добычей. На губах всё та же безумная улыбка, и в ней было столько извращённого удовольствия, что по коже Су Бонга прошёл мороз. Это было то самое ебаное удовольствие — видеть чужую слабость. Слёзы, срывающийся голос, дрожь в руках. Видеть, как тот, кто когда-то стоял прямо и гордо, теперь бьётся о стену, как в клетке. — Ну что тебе, блять, надо от меня!? — почти сорвалось на плач, вырвалось, как рана. И он понимал, что тот кайфует каждым его словом, каждым глотком его страха. Нам Гю стоял почти неподвижно, но взгляд не отпускал. Не мигая, он наблюдал за каждым движением Су Бонга, словно ждал, когда тот окончательно выдохнется. И дождался. Су Бонг, тяжело дыша, оторвался от двери, всё ещё с бешенством и отчаянием в глазах. Пальцы дрожали, ладони болели от ударов, а сердце колотилось, будто пыталось вырваться наружу. — Успокоился? Но он продолжал орать, кидаться словами, плеваться обидой, ненавистью, как будто этим можно было заглушить страх. И — да, опять. — Нам Су! — выстрелил он, как будто с вызовом, специально, чтобы зацепить, — чё, мать твою, смотришь так? Ты думаешь, я тебя боюсь, урод? Он знал, что каждое это "Нам Су" резало слух Нам Гю, но не мог остановиться. Это было единственное оружие сейчас — слова. Но он недооценил, насколько коротким окажется терпение. Всё произошло так быстро, что он не успел даже вдохнуть. Нам Гю одним шагом оказался рядом, пальцы вцепились в волосы, больно, жёстко, будто скручивая их в кулак. Су Бонг даже рвануться не успел — резкий рывок вниз и в сторону, и голова с глухим, мерзко-отдающимся в черепе звуком ударилась о стену. — А-а! — крик сорвался сам, как рефлекс, не давая времени сдержаться. В глазах вспыхнули яркие, резкие искры, мир качнулся. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но в следующую секунду — ещё один удар. На этот раз сильнее, так, что колени подломились, и он рухнул вниз, упираясь ладонями в холодный пол. Волосы всё ещё были в железной хватке. Нам Гю стоял над ним, как охотник над раненой добычей, глядя сверху вниз. Взгляд тёмный, блестящий, и — улыбка. Та самая, от которой по спине пробегали мурашки не от холода, а от липкого, неприятного страха. Свободная рука медленно скользнула по его щеке. Жест почти ласковый, если бы не было этой жуткой сцены, боли в лице и железной хватки на волосах. Пальцы Нам Гю словно нарочно задерживались, чувствуя дрожь кожи, напряжение мышц. — Думал, сможешь просто так сбежать? — тихо, но с таким давлением, что каждое слово будто прожигало, — пиздец как ты меня раздражаешь... Су Бонг хотел плюнуть ему в лицо, хотел вырваться, но всё, что смог — коротко, рвано вдохнуть. Нам Гю не дал ему времени. Резкий толчок вниз — и он оказался на локтях, в неудобном, унизительном положении. — Пошёл ты... — выдавил он сквозь зубы, попытался подняться, но в следующую секунду сжал живот, когда Нам Гю пнул его, пробив дыхание. Воздух вырвался из лёгких со всхлипом, и он согнулся, пытаясь вдохнуть, кашляя, чувствуя тошноту. Боль в животе жгла, как раскалённое железо. Колени упёрлись в пол, ладони дрожали, дыхание сбивалось. Слёзы — он даже не заметил, когда они выступили. Они текли сами, без разрешения, щекоча кожу, смешиваясь с горячим, неровным дыханием. Он пытался глотать эти всхлипы, но каждый новый звук только сильнее отдавал в грудь, срывал остатки самоконтроля. Перед глазами плыло, в ушах гудело. Нам Гю видел это всё. Каждое дёрганье плеч, каждое рваное дыхание, каждую сквозную дрожь. И чем больше Су Бонг ломался, тем сильнее на его лице проступало что-то опасное. Глаза потемнели, дыхание стало чуть глубже, и он не скрывал — то, что он сейчас видел, его заводило. Даже слишком. Он стоял над ним, держа волосы, будто поводок, и ощущал, как напряжение в его собственном теле нарастает. В штанах уже становилось тесно, и он даже не пытался скрыть этого. Для него это была игра. Для Су Бонга — унижение и страх, от которого хотелось рвать горло криком, но даже голос будто застревал. Нам Гю присел на корточки, глядя на него чуть сверху. Пальцы легко, почти нежно, провели по спутанным, влажным от пота волосам Су Бонга, будто он собирался утешить. Но взгляд говорил обратное — никакой жалости, только нетерпение и холодная жажда получить своё. Су Бонг дрожал. Он пытался не показывать этого, но дыхание выдавалось — короткое, рваное, с судорожными глотками воздуха. Он ненавидел его, ненавидел до дрожи в зубах, но в этот момент ненависть смешивалась с другим — с этим липким, удушающим страхом, который цепляется за горло, мешая говорить. — Я же хотел по-хорошему, понимаешь? — голос Нам Гю звучал почти устало, но это была фальшь, — ты сам виноват. Я тебе и так, и вот так... — он сделал короткое, презрительное движение рукой, словно отбрасывал в сторону все попытки быть мягким, — к ты, сука, уж слишком упёртый. Он поднялся, обошёл его медленно, так, чтобы шаги глухо отдавались в тишине комнаты, нагнетая ожидание. Стал позади. Ладонь легла на поясницу, надавила резко, заставив прогнуться сильнее, выставив его беззащитно. Су Бонг мотнул головой, издал сдавленный звук — то ли от злости, то ли от унижения, но всё равно подчинился давлению, потому что знал — если начнёт сопротивляться сейчас, будет только хуже. Холодный воздух коснулся его кожи, когда Нам Гю рывком стянул штаны и бельё, и тот едва не вздрогнул. Стыд ударил в лицо горячей волной, дыхание сбилось. Нам Гю замер на секунду, будто смаковал момент, разглядывал. Взгляд его был тяжёлым, прожигающим, а в уголках губ блуждала та самая, почти детская, но до ужаса неприятная улыбка. — Красиво... — почти шёпотом, но с такой жадностью, что у Су Бонга внутри всё сжалось. Он провёл пальцами по бледной, горячей коже, не спеша, оставляя за собой лёгкий след тепла. Потом сжал бедро. Не мягко, не как ласку — а так, что кожа под пальцами побелела, а мышцы дернулись. Су Бонг выдохнул судорожно, зажмурился, стараясь отгородиться от происходящего, но каждое прикосновение прорывалось сквозь этот хрупкий барьер. — Дёргайся, не дёргайся, — тихо сказал Нам Гю, и в этом голосе было всё: власть, нетерпение и то самое мерзкое удовольствие, которое он получал, видя его в таком положении, — всё равно ведь никуда не денешься. Он стоял на коленях и локтях, едва не падал, почти уткнувшись лицом в холодный пол, чувствуя, как плечи дрожат от напряжения. Кровь стучала в висках, дыхание было сбивчивым, с хрипами, будто его загнали и не дают отдышаться. Су Бонг понимал, что хуже всего — это не удар, не боль, а вот это липкое ожидание. Нам Гю стоял сзади, чуть наклонившись. Его руки были тёплые, но в этих прикосновениях не было ни капли тепла. Пальцы скользнули по спине, под одежду, медленно, как будто он изучал каждый позвонок, и внезапно сжали ребра. Сильно. До резкой боли, такой, что воздух вырвался из груди вместе с громким криком. — Тише, — сказал он низко, с мерзкой насмешкой, — мне нравится, когда ты вот такой... но не стоит так орать, будто тебя режут, — он чуть сильнее вжал пальцы, чувствуя, как тело под ними дергается. Су Бонг дёрнулся, попытался вывернуться, но давление на ребра стало сильнее, потом резко ослабло — и в следующее мгновение ладонь легла на затылок, прижала его лицом к полу. Нам Гю чуть склонился вперёд, так, что его горячее дыхание коснулось уха. — Ты знаешь, что сейчас будет, да? — прошептал он, — догадался уже, щеночек? — эти слова он специально произнёс с издёвкой, почти ласково, но от них стало только хуже. Су Бонг зажмурился, упрямо мотнул головой, но губы дрожали. Он хотел сказать что-то злое, плевать словами, но язык будто прилип к небу. Всё внутри сжималось от ужаса, от ощущения, что он уже проиграл, даже если будет брыкаться до конца. Нам Гю провёл ладонью вниз по спине, сжал талию, пальцы впились в кожу, а затем скользнули к бёдрам. Он нарочно тянул момент, будто смаковал каждый миллиметр пути. Другой рукой снова ухватил его за ребра и толкнул вперёд, заставляя прогнуться так, что это стало больно в пояснице. — Смотри-ка... дрожишь. Ещё скажи, что от холода. Ты же такой, да? Упрямый, бесстрашный,— он тихо усмехнулся, — вот только не ври самому себе, ты прекрасно знаешь, что это не холод. Су Бонг почувствовал, как всё тело сжалось, мышцы будто пытались защитить его, но при этом не давали нормально дышать. Страх стал густым, давящим, будто воздух в комнате стал тяжелее. Он не мог не думать о том, что будет дальше, и от этого в животе сводило всё в тугой, болезненный узел. — А знаешь, что самое приятное? — продолжал Нам Гю, поглаживая его бедро, сжимая, оставляя после себя ноющую боль, — что я не тороплюсь. Я могу тянуть, сколько захочу. Могу просто держать тебя так сколько угодно. А ты — как ни крутись, всё равно будешь ждать. И бояться. Эти слова резали сильнее, чем физическая боль. Су Бонг понял, что его дыхание стало почти тихими всхлипами, а внутри уже всё кричало, что он загнан, прижат, и выхода нет. Нам Гю чуть отстранился, но руки с тела не убрал. Одна ладонь всё ещё вжимала его в пол, вторая скользнула вниз, туда, где уже не было ничего, кроме обнажённой кожи и дрожи под пальцами. Он медленно провёл пальцами по внутренней стороне бедра, и Су Бонг вздрогнул — не от удовольствия, а от отвращения и страха, который буквально разъедал его изнутри. — Не дёргайся, — сказал он спокойно, с тем тоном, который всегда предвещал худшее, — я больше не спрашиваю, хочешь ли ты этого или нет. Су Бонг снова попытался вывернуться, опираясь на руки, но Нам Гю надавил на затылок, и лоб стукнулся о пол. Грубое давление на шею и спину лишало воздуха, заставляя судорожно хватать его ртом. Нам Гю, не отпуская его, стянул с себя штаны — резкий звук ткани и ремня будто ударил по ушам. Он отступил на шаг, и Танос успел лишь выдохнуть, как в тишине раздался мерзкий, влажный звук плевка. — Вот так, — произнёс он, и Су Бонг даже не хотел представлять, что именно он делает. Но представить всё равно пришлось, когда Нам Гю провёл по себе ладонью и снова оказался вплотную сзади. Тепло его тела, этот липкий запах возбуждения и сигарет — всё это навалилось сразу, смешалось с паникой. Су Бонг резко втянул воздух, потому что понял: сейчас. Уже. И он ничего не сможет с этим сделать. — Давно ждал, — шепнул Нам Гю прямо в ухо, прижимаясь сильнее, — и знаешь, что самое интересное? Мне уже плевать, как ты себя будешь чувствовать после. Он вошёл резко, одним жёстким толчком, не оставив ни шанса привыкнуть, и крик, вырвавшийся у Су Бонга, был больше похож на сдавленный, захлебнувшийся от боли вопль. Тело выгнулось, руки подогнулись, и он почти рухнул вниз, но крепкая хватка за талию не дала упасть. — Вот так, — выдохнул Нам Гю, стиснув его так, что пальцы врезались в кожу, — слышишь, как красиво ты орёшь? Су Бонг судорожно выдохнул, пытаясь втянуть живот, уйти от него хоть на миллиметр, но давление только усилилось. Каждое движение внутри было как новый разрыв, мышцы сводило, дыхание сбивалось до сиплого хрипения. В висках гулко стучала кровь, а в глазах стояли слёзы — горячие, унизительные. — Ещё скажи, что не нравится, — продолжал Нам Гю, наваливаясь сверху, не давая даже вдохнуть глубже, — я всё равно не остановлюсь. Его пальцы скользнули к рёбрам и вжались в них с силой, вынуждая Су Бонга кричать снова. Но даже в этом крике не было просьбы, только злость и отчаяние, которое тот глотал вместе со слезами. — Упертый, — прошипел Нам Гю, ускоряясь, толкаясь глубже, будто хотел пробить его насквозь, — я из тебя всё выжму, понял? Су Бонг уже почти не пытался вывернуться, тело дрожало и подрагивало от каждого толчка, но он всё ещё кусал губу, чтобы не дать ему услышать, насколько ему больно. Он знал, что тот именно этого и ждёт. И, блять, это только заводило Нам Гю ещё сильнее. Су Бонг уже почти падал вперёд, локти дрожали, как у человека, который вот-вот рухнет. Но Нам Гю держал его железной хваткой — пальцы сжимали бёдра так сильно, что казалось, он вот-вот оставит синяки, а может, даже проколет кожу ногтями. Он просто не позволял ему уйти или осесть вниз, вытягивая тело в этой изломанной, беспомощной позе. Темп был беспощадный, не дававший ни малейшей передышки. Каждый толчок был жёстким, резким, до упора — так, что Су Бонг чувствовал, как он входит до самой глубины, как внутренности будто сдвигаются от ударов. Дыхание сбивалось в кашель, он хватал ртом воздух, но его всё равно не хватало. — Потерпи, — прохрипел Нам Гю, и это звучало не как забота, а как издевка, — я ещё даже не начал. Су Бонг заскулил — тихо, сдавленно, так, что это скорее был бессильный выдох, чем звук. Он не просил остановиться. Зачем? Смысла не было. Этот человек не умел жалеть, не умел останавливаться. Он мог только продолжать, пока сам не насытится. И Су Бонг это понял. Вот только понял слишком поздно... — Помедленнее... хотя бы... — вырвалось у него, больше по инстинкту, чем с надеждой. Голос сорвался, дрожал и срывался на всхлипы, и за это ему тут же стало стыдно. — Медленнее? — Нам Гю усмехнулся, на мгновение замер, а потом толкнулся ещё глубже, сильнее, чем до этого, — не заслужил. Су Бонг задохнулся от этого толчка, и крик вырвался сам. Он попытался уткнуться лбом в пол, спрятать лицо, но рука Нам Гю скользнула к затылку, сжала волосы и дёрнула вверх, заставляя его поднять голову. — Не прячься, — выдохнул он, глядя сверху вниз, — я хочу видеть, как ты это проживаешь. Он уже не знал, что болело сильнее — тело или голова. Внутри всё горело и рвалось, мышцы будто рвало, дыхание было рваным. Он чувствовал, как по лицу текут слёзы, и от этого становилось только хуже. Не потому что больно — а потому что стыдно. Отвратительно стыдно. В голове, сквозь этот ритм, сквозь хриплые стоны и скулы, вдруг промелькнула мысль: зачем я вообще согласился взять эту таблетку... Всё это началось с небольших, но дорогих подарков, с "дружелюбными" просьбами выступить в клубе, с той самой наркоты, которая тогда казалась просто предложением. Просто для того, чтобы расслабиться. А теперь — вот так. Он жалел обо всём. Ему было больно пиздец. И стыдно. И мерзко. И так хуёво, что даже воздух не спасал — каждый вдох будто резал изнутри. Он не видел выхода, кроме как просто пережить. Пережить до конца, а потом рухнуть туда, где его никто не будет трогать. Но Нам Гю не собирался останавливаться. Его хватка на бёдрах стала ещё сильнее, толчки — ещё глубже, а дыхание над ухом — жарче и тяжелее. — Красивый ты, — прошипел он, и в этих словах уже не было искренности. Вдруг, без предупреждения, Нам Гю отвёл одну руку, и по коже Су Бонга раздался резкий, звонкий удар. Ладонью — прямо по бедру, с такой силой, что от звука в ушах будто зазвенело. Красный след проступил мгновенно, кожа вспыхнула огнём. — Бля...!— Су Бонг дёрнулся, но пальцы на другом бедре вцепились ещё сильнее, не давая отшатнуться. Боль от удара была какой-то обидной — не та, что от глубины толчков, а мелкая, режущая, как пощёчина. Она унижала больше, чем калечила. И от этого внутри всё сжалось. Слёзы, которые и так уже текли, хлынули сильнее. Он разрыдался громче, всхлипы стал глотать в отчаянных попытках дышать, но только задыхался ещё сильнее. Грудь сдавило, в горле жгло, дыхание сбивалось, а ритм сзади не менялся — такой же быстрый, грубый, бесчеловечный. Су Бонг уже не понимал, чего в этом было больше — боли, стыда или ощущения, что его просто используют, как кусок мяса. Он дрожал — мелкой, нервной дрожью, будто в лихорадке. Он уже не мог. Всё тело кричало "хватит", но он даже этого не говорил. Какая разница? Это всё равно не остановит. Он думал, что скоро просто не выдержит — и сдохнет. И, может, это даже было бы облегчением. Это ведь был не просто первый опыт — это даже опытом не назовёшь. Не по обоюдному согласию, не из любопытства, не с доверием. А по праву сильного. И хуже всего было то, что его сломали ещё до этого — словами, контролем, наркотиками. Сегодняшнее стало только логичным продолжением. Нам Гю наклонился ближе, почти касаясь губами уха, и зашептал. Голос у него был тихий, почти мягкий, как будто он говорил что-то нежное. Но смысл — мерзкий, выворачивающий душу. Слова были грязными, вязкими, липли к сознанию, заставляя хотеть провалиться под пол, исчезнуть. — Смотри, как ты красиво стонешь... — выдохнул он, а потом, совсем тихо, с усмешкой добавил: — не думал, что из тебя получится такая послушная тварь. Су Бонг вжал глаза в пол, пытаясь выкинуть эти фразы из головы, но они будто застряли под кожей. Вдруг его мысли ушли куда-то в сторону — как будто, если думать о чём-то другом, можно перестать слышать и чувствовать. Он подумал: может, всё было бы иначе, если бы я согласился сразу... хотя бы на секс. Или на отношения. Чёрт с ним, что он их не хотел — может, тогда бы не довёл его до этого. Может, тогда карьера не пошла бы по пизде, и он бы не оказался вот так — на коленях, с голой жопой, рыдающий взахлёб, пока его ебут, словно он животное. Но он не согласился. Тогда он думал, что сможет отстоять себя. И теперь расплачивался за то, что осмелился сказать "нет". И Нам Гю, словно чувствовал эти мысли, сжал его бёдра ещё сильнее, вогнал себя до упора и задержался внутри. Су Бонг всхлипнул — громко, надрывно, и от звука стало ещё хуже. Он ненавидел то, как звучит. — Хороший мальчик, — выдохнул Нам Гю, почти ласково, — плачь сколько угодно, это тебе к лицу. Нам Гю выпрямился, перехватил его за бёдра так, что пальцы врезались в кожу чуть ли не до крови, и начал двигаться быстрее. Не просто толчки — удары. Глубокие, до конца, каждый раз так, что у Су Бонга срывался глухой, сдавленный крик. Он уже не мог держаться на руках — локти дрожали, и он падал вниз, упираясь грудью в пол. Но Нам Гю даже этого не дал — одной рукой он перехватил его за талию, поднял, выгнув сильнее, и вогнал себя так глубоко, что Су Бонг захныкал, хватая ртом воздух. — Давай, реви больше, — прошипел Нам Гю, — мне нравится каждый твой жалкий стон. И вошёл снова, резко, как нож. Су Бонг застонал, но это был уже не стон удовольствия — рваный, от боли и выматывания. Темп не сбавлялся. Наоборот, становился всё яростнее. Нам Гю держал его так, что не было возможности ни вывернуться, ни ослабить натяжение. Каждый толчок был до упора, так глубоко, что внутри жгло, как от раскалённого металла. Казалось, будто его рвут — хотя, от части, это так и было. Су Бонг то задыхался, то снова начинал рыдать. Его плечи дёргались, пальцы царапали пол, в груди стоял сплошной ком. Но Нам Гю не останавливался ни на секунду — будто специально проверял, сколько он выдержит, прежде чем просто рухнет без сил. И когда Су Бонг уже почти перестал соображать, Нам Гю зацепил его ногой, раздвинул колени шире и с силой вогнал себя ещё глубже, чем раньше. Толчки стали совсем безжалостными, резкими, с хриплым дыханием у него за спиной. — Держи... — выдохнул Нам Гю, и через секунду вогнал себя до самого конца. Его тело напряглось, пальцы врезались в бёдра до боли, и тёплая, липкая волна разлилась внутри. Много — так, что Су Бонг чувствовал, как он буквально заполняет его. Нам Гю ещё пару раз медленно, тяжело вошёл, выжимая из себя остатки, и только тогда отпустил его. Су Бонг осел на пол, тяжело дыша, не в силах даже поднять голову. Сзади стояла тишина — только тяжёлое дыхание Нам Гю и тихие всхлипы, которые он уже не мог сдержать. Нам Гю отстранился так резко, что Су Бонг попросту рухнул. Тяжёлое, горячее дыхание за спиной исчезло, и в наступившей тишине было слышно только, как тот поправляет ремень и застёгивает молнию. Пару шагов — и над ним уже нависает фигура Нам Гю, полностью собранного, спокойного, будто только что не было никакого изнасилования. Су Бонг медленно поднялся, держась за стену и дрожа всем телом. Колени подламывались, руки дрожали так, что пальцы не слушались. Изнутри жгло и ломило, каждый шаг отзывался тупой, но цепкой болью внизу живота. И он ощущал — липкая, тёплая жидкость тянется тонкими дорожками по внутренней стороне бёдер, впитывается в ткань, оставляя горячие пятна. Он поднял взгляд на Нам Гю, но тот смотрел на него спокойно, почти с довольством. Су Бонг хотел сказать что-то резкое, но голос сорвался. Губы подрагивали, глаза были красными и мокрыми от слёз. Он выглядел разбитым — и именно это, казалось, давало Нам Гю странное, болезненное удовольствие. — Ты доволен собой!? — сорвалось с его губ, но вышло это не так громко и уверенно, как он хотел. Голос дрогнул, больше похожий на отчаянный крик, чем на обвинение. Нам Гю чуть прищурился, наклонился ближе, так что тёплое дыхание коснулось уха: — Не до конца, — шепнул он с тягучей, почти ласковой интонацией, — но теперь ты точно мой. Су Бонг замер, и только сердце болезненно кольнуло в груди. — Я выкупил тебя с игр, — продолжил Нам Гю, в голосе уже появилась жёсткость, — теперь ты принадлежишь мне. Ты больше никуда не денешься. Забудь про свою прежнюю жизнь. Начнётся новая. Эти слова ударили сильнее любого толчка. Он хотел огрызнуться, но в голове стоял только тупой звон, и было непонятно, от злости это или от бессилия. А Нам Гю уже развернулся и пошёл к двери, бросив через плечо: — Соберись уже, а. Когда через пару минут двери из их комнаты распахнулись, в коридоре уже слышались шаги — бедняг, которых уводили из игровой, их крики и протесты глухо отдавались эхом. Нам Гю схватил его за локоть, так крепко, что кости будто сжало тисками, и резко дёрнул на себя. Су Бонг, не успев удержать равновесие, вывалился в коридор, едва не споткнувшись. — Пошли, — бросил Нам Гю, даже не оборачиваясь, и потащил его вперёд. Он рванулся, пытаясь выдернуть руку: — Отпусти, сука! — крикнул он, но голос снова сорвался, в нём слышалось больше хриплого отчаяния, чем силы. Сопротивление было жалким — колени дрожали, мышцы болели так, что каждый шаг давался с трудом. Нам Гю тянул его вперёд без особого усилия, как куклу, не обращая внимания на то, что тот упирается, шаркая ногами по полу. Су Бонг кричал, ругался, но звуки терялись в общем шуме коридора. У него не было сил вырваться, не было даже возможности нормально развернуться. Всё, что оставалось — чувствовать, как всё внутри всё ещё ноет от недавнего, как из-под пояса неприятно стекает тепло, и понимать, что в этот момент он не просто проиграл... его сломали так, что он уже не уверен, сможет ли собрать себя обратно. Коридор казался бесконечным, стены — слишком узкими, а воздух — спёртым и тяжёлым. Шум позади становился тише, но не исчезал — крики, шаги, скрежет дверей. Су Бонг всё ещё пытался вырваться, но каждое движение отдавалось внизу живота резкой, жгучей болью, и силы уходили быстрее, чем он мог что-то предпринять. Нам Гю вёл его уверенно, не сбавляя шага. Вскоре они вышли к металлической двери, за которой ждал другой мир — холодный ночной воздух ударил в лицо, но вместо облегчения он только ощутил, как мурашки прошли по коже от промозглого ветра. На площадке стоял чёрный вертолёт. Лопасти уже раскручивались, поднимая в воздух снежную пыль и мусор. Шум был оглушительным, вибрация передавалась в ноги. — Быстрее, — приказал Нам Гю, снова дёрнув его вперёд. Су Бонг упирался из последних сил, но в итоге его просто втолкнули внутрь, в тесный салон. Он упал на металлическое сиденье, ударившись плечом, и поднял взгляд — Нам Гю уже сел напротив, пристёгивая ремень, совершенно спокойный, будто это была обычная поездка, а не похищение. Дверь захлопнулась, вертолёт вздрогнул и начал подниматься. Через иллюминатор виднелся весь этот остров. Су Бонг смотрел вниз, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро. Он понимал — теперь пути назад нет. Всё, что было раньше, умерло там, внизу, среди криков и мёртвых тел. Нам Гю чуть наклонился вперёд, и в его голосе прозвучало удовлетворение, от которого у Су Бонга похолодело в груди: — Теперь всё будет по-другому. Никак раньше. Эти слова резанули сильнее любого удара — и в тот момент он понял, что даже не представляет, что именно его ждёт, но точно знал: хуже — возможно. Вертолёт трясся, гул лопастей бил прямо в голову, но внутри было слишком тихо. Настолько, что Су Бонг слышал собственное дыхание — прерывистое, сбившееся, сдавленное. Казалось, каждое лёгкое движение отдавалось в теле тяжестью, будто всё внутри стало каменным. Он сидел, сгорбившись, пальцы вцепились в край сиденья, чтобы не дрожать, но мышцы всё равно подрагивали. Тело болело так, что даже дыхание казалось наказанием. Особенно внизу, там, где Нам Гю оставил свой след. Каждое воспоминание о том, что только что произошло, било по сознанию, вызывая тошноту. Самое страшное было не в боли. Не в том, что он больше не сможет стереть это из памяти. А в том, кто это сделал. В голове всплывали картинки, которые теперь казались мерзким обманом: вечер в баре, когда Нам Гю щедро оплачивал всё, заказывал лучшее виски и подсовывал ему ещё один бокал с тем ухмыльчатым "пей, расслабься"; дорогие подарки, которые появлялись перед ним будто просто так, без повода; уверенные слова, что он может "помочь с карьерой", что "знает правильных людей". Тогда всё это выглядело как лёгкая удача, как игра, в которой он мог выиграть. А теперь он сидел напротив этого же человека, но с каждой секундой понимал — это не тот Нам Гю, которого он знал. Или, может, это и был настоящий, просто раньше он прятал зубы. В груди было пусто. Даже злость не поднималась — она утонула где-то глубоко, оставив только ледяную пустоту и липкий страх, от которого не хотелось двигаться. Мысли цеплялись за одно и то же: он сделал это. Не кто-то, не случайно, не в пьяном угаре. Нам Гю сделал это, глядя ему в глаза, держа за бёдра так, что они до сих пор ныли от хватки. Су Бонг отвёл взгляд в сторону, в окно, но там был только тёмный провал ночи. Всё, что было раньше — сцена, толпа, свет, его имя на плакатах — осталось там, внизу. Здесь, в вертолёте, не было ни зрителей, ни аплодисментов. Только он и тот, кто забрал у него всё, даже право на собственное тело. Он понимал — с этого момента его жизнь уже не принадлежит ему.
Примечания:
Я очень буду благодарна отзывам
