Обжигающая тишина.

      В пустой ранним утром аллее листья тихим шелестом падают на землю яркими пятнами, совсем такими же, какие выходят из-под кисти по холсту. Сяо плавными движениями вырисовывает красочный пейзаж перед ним, но краски начинают темнеть, из-под руки появляются всё более тёмные пятна, будто дымка окутывает холст. Мягкая поступь различается за спиной.              – Ты рисуешь тишину, – говорит голос, садясь на скамейку рядом.              Сяо задумчиво оборачивается, оценивая золотистые волосы, развивающиеся на ветру, потрёпанное пальто, взгляд касается скрипки, тонкие пальцы, дрожащие от холода (Сяо надеялся, что от него) сжимали смычок, он касался струн почти невесомо, и из-под смычка рождался звук – нежный, дрожащий. Это не было безупречно: где-то слышалось лёгкое трение волоса о струну, где-то едва уловимый перезвон.              Его левая рука двигалась по грифу легко, почти лениво, но каждая нота попадала точно в цель. Он не давил на струны, они сами прогибались под его пальцами. Иногда он играл свистящими звуками, которые растворялись в воздухе, прежде чем их можно было уловить.              Его поза была не идеальной, слегка сгорбленной, как будто он прикрывал инструмент от всего мира. Он водил смычком так медленно, что между нотами оставались пропасти тишины. И в них было больше смысла, чем в любых звуках. Мелодия угасала – последняя нота тянулась, становясь тише, пока не превращалась в шёпот. И когда звук окончательно растворился, он ещё несколько секунд держал скрипку у плеча, будто не решаясь опустить её.              – А ты играешь её, – отвечает Сяо наконец, собираясь уходить с так и незавершённым пейзажем.              – Эта мелодия про вещи, которые заканчиваются, не успев начаться. Тебе нравится?              – Нет.              Парень рассмеялся.              Они начали встречаться каждую среду. Итэр – Сяо наконец узнал его имя – играл на ступенях закрытого музыкального училища (его отчислили полгода назад). А Сяо… Сяо рисовал его. Всегда одинаково печальным. Сначала осторожно, боясь передать черты не так, потом всё смелее, видя, что Итэру в целом нравится.              – Почему ты никогда не рисуешь меня улыбающимся? – спросил Итэр, разглядывая эскизы.              – Потому что ты так не выглядишь, – ответил Сяо.              Они говорили мало и чаще молчали. Но это была та тишина, которая обжигает.              – Сяо, а ты веришь в судьбу?              – Я верю в то, что мы уже мертвы, просто ещё не легли в землю, – шепчет Сяо, переплетая их пальцы вместе.              Они смеются, но в голосе Итэра слышится трещина.              Итэр жил то в общаге у друзей с училища, с которыми старался контактировать как можно чаще, оттуда его постоянно выгоняли, и «друзья» постепенно показывали своё предвзятое отношение, разводили руками на это, то Итэр ночевал на лавках на вокзале или круглосуточных магазинах прямо на полу где-нибудь в углу, а если повезёт, его пускали в подсобку к уборщицам или на склад. Сяо же было куда легче, ведь жил он с бабушкой.              И Сяо в конце концов нашёл им квартиру. Одну на двоих. Невыносимо было слушать эти рассказы без своего пристанища. Это была бывшая коммуналка возле товарной станции, дешёвая, с кривыми полами.              – Здесь пахнет плесенью – поморщился Итэр, впервые переступая порог.              – Зато видно поезда, – сказал Сяо в ответ.              Они спали на одном матрасе, потому что денег хватило только на один. По вечерам Итэр играет, а Сяо рисует его портреты. А по ночам, когда Итэра мучали кошмары (а кошмары ли?), Сяо прижимал его спину к своей груди и рисовал углём на стене контуры их сцепленных рук.              Итэр повесил скрипку на гвоздь над кроватью.              – Чтобы видеть её, когда просыпаюсь, – объяснил он.       

      ________

             – Ты сегодня играешь медленнее, – как-то заметил Сяо.              – Просто так звучит красивее, – отмахнулся Итэр.              Его пальцы начали терять прежнюю уверенность. В быстром темпе появились микропаузы, крошечные запинки, которых раньше никогда не было. Он компенсировал это выразительностью: если раньше его игра была виртуозной, то теперь она стала надрывно-проникновенной. Он будто боялся отрывать пальцы от струн. Звук стал тише, интимнее, будто он играл не для комнаты, а только для Сяо.              Итэр начинает терять сознание. Врачи разводят руками: «Редкий синдром. Месяц, от силы два». Сяо не хочет принимать это, хоть и понимает, что с самого начала было что-то не так. Он рисует их будущее: путешествия, как мечтал Итэр, уютную квартиру и котёнка. Но бумага желтеет быстрее, чем сохнет краска.              – Я не хочу умирать, признаётся Итэр ночью, когда боль опять не даёт уснуть. Всё же это не было кошмарами.              Сяо молчит. Слёзы холодом капают на руки Итэра.              Через неделю Итэр уже не мог стоять во время игры. Он садился у окна, подкладывал под скрипку толстое одеяло, так меньше тряслись руки.              – Сыграй «алый снег» – просил Сяо их любимую мелодию.              – Сейчас… Только дай собраться.              Он начал избегать высоких позиций, переходы на тонкие струны давались ему мучительно. Вместо этого он играл в низких, густые, бархатные ноты, которые вибрировали, как предсмертный стон. Иногда он переходил на еле звучащие ноты, будто у него не хватало сил вести смычок.                     Сяо замечал, как после игры Итэр долго разминал левую руку – пальцы стали плохо слушаться.              В последние недели Итэр играл только сидя, прислонившись к стене. Скрипка лежала у него на коленях – поднимать её к плечу было слишком тяжело. Он больше не мог играть целые произведения, только отрывки и собственные импровизации, которые звучали как хаотичный бред.              Его смычок теперь сползал со струн, оставляя царапины на деке. Звук стал дребезжащим, Итэр физически не мог прижать струны как следует. Однажды он попытался сыграть двойные ноты и раздавил смычком канифоль, потому что рука дрогнула.              – Чёрт! – он засмеялся, но в глазах был ужас.              В тот вечер он попросил скрипку просто подержать. Положил её на грудь, провёл пальцами по струнам, но не стал натягивать смычок.              – Сыграю завтра, – прошептал.              Но завтра Итэр не смог встать. Сяо принёс ему скрипку в постель, но пальцы больше не слушались.              – Сыграй за меня, – попросил Итэр.              Сяо берёт скрипку Итэра в руки, чужие, неумелые, дрожащие. Он никогда не играл, но сейчас должен.              Смычок касается струн, и вместо музыки рождается стон. Неровный, хриплый, будто крик раненого зверя. Сяо поморщился, он знает, что делает это плохо, но не останавливается. Он прижимает струны слишком сильно, они впиваются в подушечки пальцев, оставляя красные полосы. Каждое движение, как шаг по битому стеклу. Но он продолжает, потому что Итэр смотрит на него полузакрытыми глазами, а в них – мольба.              Он не попадает в тональность. Звуки расползаются, как кровь по воде. Ми превращается в диссонанс, ля звучит глухо, будто приглушённый плач. Итэр не смеётся над этим, он просто шепчет:              – Громче…              Смычок скользит, соскальзывает, царапает струны. Дребезжание, скрежет, вой. Сяо кусает губу до крови, чтобы не выронить инструмент. Его плечи напряжены, спина покрывается потом. Он играет не для красоты, он играет, чтобы заглушить тишину, которая вот-вот наступит.              Он не знает, как закончить, поэтому просто дергает струну резко, грубо. Звук обрывается, как жизнь.              Тишина.              Только тяжёлое дыхание Сяо и слабый хрип Итэра:              – Спасибо…              Скрипка падает на пол. Больше она не понадобится.              Сяо возвращается в парк. Рисует один и тот же портрет – профиль Итэра, сливающийся с тенями.              Прохожие спрашивают:              – А кто это? Очень симпатичный, но грустный парень.              – Человек, который никогда не существовал, – отвечает Сяо.              Ветер уносит листья. Скрипка молчит.