Полночь

      Впервые она предстала перед ним ничем. Простым, аморфным ничем. Тогда он ещё смотрел на неё с легким пренебрежением, с каким глядел на всех своих новых знакомых, лишь притираясь и только робко прикасаясь к поверхности и границам их «я». Признаться, он уже тогда отметил её красоту, но не думал, что она станет для него кем-то драгоценным на столько, что было не страшно отважиться на какое-нибудь безумство, лишь бы видеть улыбку её и задорный, почти бесовской блеск в глазах.       Впоследствии она стала стихией, снесшей все его прежние убеждения и устои, которые, как казалось ему, нельзя было сломить ничем.       О, как она была прекрасна! Словами не передать спокойную хладность её лица, этих изумительных черт выточенных точно рукой Рафаэлло Монти, не описать великолепия непринуждённости её жестов: все они были мягкими, грациозными и точно выверенными, как у примы балета доведшей до идеала своё мастерство. Она приходила и уходила словно тень: порой он замечал, что она вошла лишь спустя долгие минуты, когда она, откашлявшись в кулачок, привлекая к себе внимание, начинала рассказ. Говорила неспешно, усаживаясь на край стола или опираясь об него спиной и жестикулируя. В те минуты не смел он отводить от неё взгляда и внимал каждому слову, ловил их с той жадностью, с какой пьёт воду далёкий, изнеможённый путник. Была в её голосе неведомая гипнотическая сила, которой хотелось повиноваться, она затмевала любой здравый смысл в нём.       А её глаза? Когда говоришь о её красоте, то непременно следовало бы затронуть и эти большие лазуриты! В них таилась бездна океана и небо: тёмное, беззвездное и безлунное.       О таких глазах писал Байрон, ими восхищался Гейне! И, конечно же, он — скромный пленник её взора.       Но самой чарующей чертой его возлюбленной был её невероятный ум. Во многих вещах она разбиралась со знанием учёного, а в особенности любила историю и могла с точностью до мелочей описать каждое событие, порой столь ленно и буднично, будто сама бывала их очевидцем и сейчас лишь даёт краткий пересказ событий минувшего вечера. Поначалу он не верил и всё пытался уличить её в какой-нибудь неточности, но с каждым разом всё больше убеждался — это невозможно.       Однако, было в ней и что-то странное, что не давало ему покоя. Порой, поздними ночами, когда луна уже давно бороздила по небосводу, он просыпался от жуткого предзнаменования; она же стояла совсем одна, в своей белой ночной рубахе и её длинные чёрные волосы напоминали в темноте гадких развивающихся змей. Почти мёртвым взглядом она смотрела в окно и еле шевелила губами, словно читала молитву.       «О, как прекрасна луна, милый Генри!» — Воспевала временами она, сложив в молитвенном жесте руки: «Как восхитителен её оттенок! И как же мне хотелось бы быть такой же ослепительной!»       Затем она с видом влюблённым кружилась по комнате и сладко вздыхала, брала его руки в свои холодные и белоснежные ладони, и пристально смотрела в глаза.       «О, Генри, когда-нибудь и ты сможешь стать частью этой луны — частью вечности! И подобно тому, как я смотрю на неё, я буду смотреть на тебя и думать о тебе! Не смотри на меня так! Сейчас ты не понимаешь, но когда-нибудь обязательно!»       Её речи были решительно ему не ясны, но он закрывал на это глаза, предпочитая отдаться власти сладкого голоса.       Впрочем, все её странности он находил лишь затейливыми особенностями своей любимой и готов был пестовать даже их.       В день их свадьбы было пасмурно, лил дождь, но это не мешало всеобщему веселью.       В зале витала своя, особенная атмосфера, созданная её руками: старые гобелены на стенах, зажжённые свечи, лики святых, что наблюдали за союзом двух душ и самое главное — алые розы. Это были её любимые цветы, даже во время дождя она могла выйти в сад и долго любоваться ими, внимательно следить за тем, как капельки стекают по лепесткам, как они катятся к земле будто слёзы. Поразительно завораживало её это зрелище.       «Нет ничего слаще алого!» — Говорила она в те минуты, а он лишь держал над ней зонт.       Ровной поступью отдавались её шаги, стук каблуков, эхом разлетавшийся по зале, ласкал слух. Всех краше была эта невеста, и не мог он оторвать от неё взгляда!       Лицо её было скрыто чёрной фатой: чёрный был её выбором, она сказала, что он символизирует вечность. Ажурный ворот платья, такого же чёрного, был расшит алыми камнями-каплями, на юбках тоже красовались капельки, но хаотично, бессистемно. Зал затих в немом недоумении и только Генри продолжал смотреть с восторгом, как его милая идёт к нему на встречу, прижимая к груди букет.       Её губы были изломлены в улыбке, когда она подходила к алтарю. О, сколь роковой была та улыбка, кто бы знал! Кто бы мог подумать, сколько коварства прячется в её тени. Но он, опьянённый счастьем, не видел и не желал видеть, как сталь блеснула в её очах.       Ветер усилился. Стали грохотать ставни на окнах, жалобно трещали ветки деревьев. Трепетал огонь свечей словно в экстазе.       В его глазах помутнело, он больше не мог различить никого и ничто — только она перед ним. Высокая, бледная и своими холодными ладонями тянется к его лицу. Он попытался отпрянуть, но и шагу ступить не смог — тело перестало слушаться, будто не он его хозяин.       «О, милый Генри! Милый, милый Генри!» — Пропела она так тоненько и ласково, как только могла, но от чего-то этот голос лишь стращал: — «Как же ты можешь бояться рук моих?» — Нежнее она прижала его к своей груди и блаженно прикрыла глаза: «Я обещала тебе однажды, что буду любить тебя вечность и вот теперь я наконец-то могу показать тебе силу своей любви! Я хочу, чтобы ты познал её вкус!»       В ошеломлении и немом страхе смотрел он в прежде горячо любимые глаза. Что бы то ни было, но не узнавал он в этом свою дорогую Гекату. Разве то могла быть она? Безумная, довлеющая, жаждущая крови!       Её нежные уста коснулись шеи, кончик языка проскользил по набухшей, горячей вене и белоснежные, острые зубки впились в кожу. Багряные капельки катились струйками вниз к плечам, пачкали губы, стекали с их уголка. Она осела на пол, лаского придерживая Генри, точно баюкая, утёрла рот своими фарфоровыми пальчиками и вожделенно слизала с них кровь.       Последний вздох Генри издал в объятиях Гекаты любуясь её силуэтом, озарённым цветными бликами.       Наконец, за горизонтом стал заниматься рассвет, поутих ветер, замер дом, погрузившись в ленную тишину.       Только за столом всё ещё сидели гости в нарядных одеждах в ожидании торжества. Их головы, с застывшими на лицах гримассами, покоились на тарелках, а в стеклянных глазах навеки запечатлелась луна. Самая настоящая, большая и яркая луна.