Ничего необычного

      Она развесила по небу искорки звёзд, безымянное божество. Потому что никакая тьма не должна быть кромешной. С её лёгкой руки в реке начали беспечное странствие алые неоны с пустыми жуткими глазами: ей так хотелось, чтобы было красиво. Она состряпала птиц, безуспешно пытаясь осмыслить значение слова «лёгкость»; дала липе сдержанный аромат своих длинных волос; постелила мхи, прекрасно зная и помня, что есть чистейшая нежность. Она иногда хотела, чтоб воды текли насквозь. Ведь в этом и есть настоящий смысл, всеми упущенный. Красную смородину она извлекла из стылого небытия, чтобы хоть как оправдать наличествование планеты, и создала туман лишь для того, чтобы люди придумали акварель.       Да мало ли что она вообще успела. Это не главное. Это всё было слишком давно.       Это сложно по-своему: величественный акт творения. И даже у богини порою сводит суставы и всю её сущность. Так что она прилегла поспать, словно самая ленивая в мире кошка. На покрывале из мха, под пронзительным, растянувшимся небом, таким, словно тронь — и звёзды будут крупно дрожать. Смотрела диковинные приятные сны, а кроны шуршали почти бесконечно, словно мечтали ей сделать лиственный саван.       И ей так мучительно не хотелось вставать, любоваться тем, что они прозвали эволюцией. На все эти башенные краны и теплотрассы, лапшу быстрого приготовления, фильмы для взрослых, породы собак, беременных, которым не дали сделать аборт. Ей представлялось, как бы сбросить человечество в один огромный карьер и долго, со вкусом сыпать песок, а после сделать кулич или даже замок.       Проходя мимо витрины магазина часов, она посмотрела на циферблат, будто бы он был в силах показать, сколько осталось до конца.       В общем-то, мир ей совсем не нравился, как неудавшаяся картина, которую уже слишком поздно пытаться исправить ластиком. Всё это устарело, и больше не хотелось ничего развешивать и измысливать. Разве что новую начинку вокзальных пирожков.       Ей было до ужаса скучно. Может, поэтому, когда Милена нечаянно встретила её в прокуренном грязном лифте, богиня выводила на стенах маркером, матом. Смертную это не удивило. Скорее обрадовало. Причём она и сама не была уверена, что именно: тонкая чёрная вязь кириллицы или то сладостное осознание, что все священники бессовестно лгут. Она смотрела на многочисленные рыжие косы, пока вдохновение для надписей не закончилось. Богиня протянула ей жвачку со вкусом дыни. Рядом с ней воздух остывал на одиннадцать градусов.       Отчасти Милена хотела бы никогда случайно не касаться пальцев и не видеть стеклянную бирюзу её радужек. Не жить с ней в одном подъезде, если на то пошло. Не заворачиваться в плед лишь для того, чтобы долго смотреть в окно, пока тухнет солнце, и не составлять те глупые, не свойственные ей прежде мысли.       Она даже не поняла, как вообще влюбилась. Чувства к богине должно испытывать не такие, она точно знала. Но что теперь? Она занялась было позорным «Дорогой дневник…», потому что рассказать, к несчастью, некому: не поверят, но тут же отбросила блокнот и механический карандаш, резво закатившийся за стол.       Милена увидела её снова, когда богиня развешивала на лоджии разноцветные носки. На раме открытых окон веткой лимонов сидели канарейки, грубо на что-то жалуясь и дымя дорогими сигарами. Небо было ярко-голубым и насквозь фальшивым. Но самым невероятным было то, что всего этого, казалось, никто не замечал. Губы богини блестели, будто в вишнёвом соке. Милена точно знала, что эта особа сведёт её рано или поздно с ума. Она поспешила захлопнуть за собой домофон.       Несколько маленьких вечностей спустя Милена дотерпела до самого вечера и поднялась на нужный этаж, терзая кнопку звонка. Богиня открыла ей через ещё одну вечность и вместо затребованной соли зачем-то вручила набор фломастеров. Наверное, размышляла Милена, вернувшись к себе, это лишь для того, чтобы она ещё приходила.       У неё то и дело всё сыпалось из ладоней. Во всю еду она случайно добавляла то соду, то сахар. Образ богини в домашних шортах и майке никак не покидал её. Милене даже немножко нравилось. Но иногда она вспоминала, что хотела настоящей любви, и становилось как-то совсем печально.       В субботу утром богиня сама пришла к ней с кастрюлей горячего апельсинового киселя. Милена пустила её на кухню, достала булочки. Корица как нельзя лучше подходила к ситуации. Богиня пила через трубочку, совсем ничего не спрашивая. Милена почти старалась отводить взгляд от её юрких пальцев.       Потом ещё долго совсем не тянуло выбираться из дома и открывать кому-то двери. Разве что проехаться ещё раз так в лифте, чтобы застрять.       Вокруг то и дело происходило что-то неладное. Старушки на лавочках обсуждали цены на акции. Сосед-алкоголик с кошмарнейшей ухмылкой жонглировал зелёными стеклянными бутылками прямо у детской площадки. Котята преследовали больших собак, раздирая их на куски. У горизонта небо пенилось, как жидкость для мытья посуды. «А я-то наивно предполагала, что только я тут чокнулась», — пожала плечами Милена. Ей было некогда чему-либо поражаться. Голова была слишком занята другим.       Утром по радио передали не дождь, а северное сияние. Милена подставила кружку к небу и слила немного в какао. Такое оно… бирюзовое. Просто невыносимо.       Однажды Милене действительно удалось застрять с богиней в лифте. Ей только и оставалось смотреть распахнутыми глазами, пока кабинка срывалась в шахту. На миг Милене показалось, что нет ничего в целой вселенной, кроме полёта. Движение продолжалось. Богиня смеялась громко. Лифт резко замер.       Они вышли совсем в другом доме. В нём отчего-то не было ни стен, ни дверей, ни потолков, ни полов. Одни лишь застывшие в воздухе окна. И люстры с кристаллами жеоды халцедона. Высоко над головой небосвод натянулся тёмно-синим беззвёздным брезентом. Милена боялась остаться здесь в одиночестве.       Когда закончилась ночь, она привычно обнаружила себя в собственной постели. Было в этом что-то до жути обидное. Милена считала себя гораздо лучше пернатых, а с ней не слишком стремились проводить время. Образ богини настойчиво стоял перед глазами, как наказание. Руку с груди так мучительно хотелось опустить вниз.       Из канализационного люка ломано выполз уже год как пропавший без вести сотрудник коммунальной службы и скрылся в зарослях фиолетовых пионов. Девушка-эмо выводила чернилами на запястьях прохожих их даты смерти. Куры торговали человечиной в известной сети ресторанов быстрого питания. Милена была крайне возмущена подорожанием булочек с корицей.       Нужно было что-то решать. Милену смущало, что она уже напредставляла с богиней всякое, а та ещё даже ни разу с ней не заговорила. А ведь как здорово было бы пожениться и готовить детям котлеты из рубленого канареечного фарша!       Она поправила волосы и накинула на плечи вывернутую наизнанку рубашку, решительно направившись к заветной квартире. Кто-то прервал, позвонив по будильнику. Милена кричала в экран, что никого нет на месте, раздражённо отметив, что что-то всегда мешает её долгожданному счастью.       На этот раз она честно сказала, что заявилась отнюдь не за солью. Она заслуживала откровенного разговора после всего, что между ними было. Милена потребовала объяснить, почему богиня всегда избегает говорить с ней. Ответ убил, навылет, на чистом русском:       — Мне не знаком твой язык.       Милена чуть не ударила. Воздух внезапно потяжелел мыльными пузырями. Кто-то внизу беззвучно играл на рояле. Милена ворвалась в комнату, плюясь всеми известными ей нецензурными словами.       На утро у неё остались красноватые следы пониже ключиц и соль в левом кармане.