Глава 2
12 августа 2025 г., 16:20
Энт Декер
Макгвайер настолько счастлив, что, кажется, вот-вот начнет вибрировать. Его клюшка зажата под мышкой, и он улыбается так широко, что я удивлен, как его губы еще не треснули. На его лице легкая ошеломленность, пока он изо всех сил старается держаться на расстоянии вытянутой руки от Ладди.
Сходу я не могу вспомнить, чтобы кто-то выглядел настолько глупо.
Пока что я дважды замечал, как он любуется собой в отражении стекла, а мы даже еще не вышли на лёд. Сейчас он впереди, прямо у борта, покачивается на коньках, чтобы не начать подпрыгивать на месте. Когда он не смотрит на себя, он смотрит на лёд, вздыхая, как будто переживает экстаз. Его глаза закрываются, когда он вдыхает холодный воздух. Полные, идеальные губы изгибаются в широкую, идеальную улыбку.
— Не ведись на это, — бормочу я себе под нос, — Не позволяй этому красивому лицу обмануть тебя. Он не так уж хорош.
Когда тренер дает сигнал, Макгвайер первым перескакивает через борт.
Я — вторым.
Он делает два полных круга, пока большинство парней успевают только ступить на лёд. Он движется, как вода. Уверенно и плавно. Как сила, которая укротила солнце и подчинила гравитацию.
Это бесит меня.
Среди членов команды раздается тихий шепот восхищения, пока они наблюдают за ним. Это бесит меня еще больше. Его скорость легендарна в Лиге. Я это понимаю. Но чего не понимаю — как остальные не видят, что он просто пони для шоу. Абсолютная пустышка без всякой сути. Да, у него был ослепительный первый сезон, это я признаю, но с тех пор его результаты только ухудшаются. Незначительно, но это отражается в цифрах. И всё же мы обменяли на него хороших игроков. Надежных игроков. Игроков, которые доказали свою ценность и проливали кровь и пот за эту команду. И ради чего? Ради игрока с потенциалом?
— Потенциал? Да ну нахер, — я едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться вслух.
Потенциал — значит лишь то, что ты еще ничего не сделал.
Это чертовски смешно. Я не понимаю, почему все так восторгаются тем, что Макгвайер в команде. И уж тем более не понимаю, почему он сам так рад быть здесь. «Ковбои» — куда более сильная команда. Это факт.
Если бы такой обмен произошел со мной, я бы взбесился. Меня пришлось бы привязывать и усыплять. Потребовался бы как минимум конский транквилизатор, чтобы я стал хотя бы наполовину таким спокойным, как этот клоун, каким он кажется в жизни.
Тренер дает нам размяться и проводит несколько упражнений, а потом мы катаемся в разных составах, в основном, как я подозреваю, чтобы Макгвайер прочувствовал команду. Тренировка довольно легкая, учитывая, что через два дня у нас первый матч сезона. Одна из философий «Гадюк» — отдых это оружие. Тренировки в сезоне проходят вполсилы, если только нам не говорят иначе.
Наши тренеры более чем счастливы загнать нас почти до смерти — чем больше рвоты, тем лучше — в преддверии товарищеских матчей, но как только сезон начинается, мы сосредотачиваемся на сохранении энергии для игр и минимизации травм.
Не поймите меня неправильно, это всё еще тренировка, которая, вероятно, отправила бы среднестатистического человека в больницу. Просто мы находимся в пиковой форме, так что для нас это — расслабление.
— Макгвайер, — кричит Сантос, главный тренер, — я сказал, вполсилы.
Макгвайер оглядывается, поднимая подбородок, чтобы показать, что он его услышал, как примерный мальчик, каким он хочет, чтобы все его считали. Он катается по широкой дуге, которая заканчивается у скамейки, резко останавливается, разбрасывая лед, и бросает тренеру наглую улыбку.
— Это я вполсилы, тренер, — говорит он, пожимая плечами.
Тренер качает головой и смеется, как будто это самая смешная шутка, которую он когда-либо слышал. Так же поступает и вся команда.
Шов тонкой пленки терпения, которую я годами старательно выращивал, начинает расползаться.
Тренер объявляет три на три. Ладди, Макгвайер и Томс против Каца, меня и новичка-защитника Пейджича. Это довольно равный матч, или был бы, если бы Кац находился в своей лучшей форме. Он только что восстановился после реконструкции передней крестообразной связки, что сделало его более осторожным на льду, чем раньше.
Ладди и Макгвайер передают шайбу туда-сюда и врываются в нашу зону. Они обходят Пейджича, даже не вспотев, и забивают шайбу дважды, прежде чем мы успеваем организовать достойную защиту.
— Класс! — орет Макгвайер, перекидывая руку через плечо Ладди.
Ладди хлопает его по спине и смотрит на него, как гордый папа-медведь. На скамейке тренер скрещивает руки на планшете и выглядит поразительно похоже.
— Кац, очнись, — говорю я, отбирая шайбу у Ладди.
Я рвусь через синюю линию. Томса нигде не видно, он бросился к Кацу. Каток открыт, передо мной чистая белая полоса. Мои руки и ноги работают, дыхание учащенное и тяжелое.
Вполсилы? Нахер это.
Макгвайер появляется из ниоткуда, его клюшка сталкивается с моей, пока мы боремся за шайбу. Он выигрывает, но прежде чем он успевает бросить ее Ладди, я жестко его толкаю.
Вполсилы? И это нахер тоже.
Он падает на лёд с глухим стуком, вырывая из себя тихое «уф». Он растянулся, его клюшка в нескольких метрах от него. Мутные зеленые глаза медленно моргают, глядя на меня в замешательстве. Я останавливаюсь у его ног. Моя спина повернута к тренеру и остальной команде, так что я тихо смеюсь, глядя на него, и говорю:
— Ну, ну, ну, великая надежда «Гадюк», распластавшаяся на льду.
— Тренер сказал вполсилы, мудак.
Уголки моих губ подрагивают. Улыбка? Усмешка? Я сам не могу понять. Я наклоняюсь вперед, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. В эту игру могут играть двое.
— Это я вполсилы, — говорю я.
Когда он протягивает руку, чтобы взять мою, я отдергиваю её в самый последний момент, прежде чем мы соприкасаемся. Его лицо меняется на глазах. В его глазах вспыхивает яростный изумрудный огонь, а верхняя губа поднимается в оскале, открывая мне его капу.
Видите?
Я же говорил, он не такой милый, каким выглядит.
Признаю, вид его в таком состоянии — беспомощного, на спине, с раскинутыми ногами — вызывает у меня прилив адреналина. Сердце бьется сильнее и быстрее, разливая тепло по всему телу.
Я снова протягиваю руку, и на этот раз наши перчатки сцепляются, и я поднимаю его. Когда он находит равновесие, я бросаю взгляд на скамейку, а затем наклоняюсь ближе к Макгвайеру и говорю:
— Смени выражение лица, Принцесса, а то все поймут, что ты такой же мудак, как и я.
Его глаза снова вспыхивают. Мгновенная ярость заставляет их прищуриться. Мне это нравится. Мне нравится видеть его таким. И всего-то за такие небольшие усилия.
Может, не так уж плохо, что он в команде.
Я отпускаю его руку и провожу перчаткой по его лицу, слегка смахивая снег с его носа и щёк, достаточно сильно, чтобы вызвать у него ту самую реакцию, которая переводит его от раздражения к ярости.
Это срабатывает.
Он шлёпает мне по руке.
Я толкаю его.
Он толкает меня в ответ сильнее, сжимая кулак на воротнике моей формы и грубо отталкивая меня. Если бы я не знал, кто он такой, эта внезапная агрессия заставила бы меня откатиться назад. Но, к его несчастью, прошли годы с тех пор, как я поверил в его образ «белого и пушистого», так что я держусь.
— Оу, что случилось, Принцесса? Слишком красивый, чтобы играть?
Он снова толкает меня. Его лицо красное и искажено, покрыто пятнами, и уже не такое красивое, как несколько минут назад. Я толкаю его в ответ. На этот раз используя обе руки, потому что, черт возьми, почему бы и нет. Если не я, то он это сделает. Сила, напряжение, намерение атаковать и защищаться захватывают меня. Температура поднимается. Везде жар, тот самый жар, который ощущается как возбуждение. На лице. В руках. За глазами.
Трудно сказать, кто ударил первым, но внезапно мы оба бросаемся в драку — жесткие, необузданные удары, которые приходятся по нагрудникам и скользят по шлемам. Тренер кричит и пересекает лёд, чтобы добраться до нас, а Ладди и Кац уже рядом, с силой нас разнимая. Макгвайер и я прилипли друг к другу, как магниты, рыча и огрызаясь, пока они не смогли развести нас на достаточное расстояние.
Тренер заставляет нас остыть на разных сторонах площадки. Он внимательно следит за нами обоими, хотя, судя по тому, как он смотрит на меня, у него будет много чего сказать мне после тренировки.
Фу.
Каждая пара глаз в команде устремлена на меня. Медленные, осуждающие взгляды от парней, которые должны быть моими братьями. Они знают Макгвайера меньше часа и уже сформировали свое мнение о том, кто здесь мудак. Отлично.
Перед окончанием тренировки тренер тихо разговаривает с Ладди, кивая в сторону Макгвайера, без сомнения говоря что-то вроде: «Поговори с ним, но будь помягче, потому что он самый маленький малыш на свете, так что убедись, что он получает особое младенческое обращение».
— Декер, — рявкает он, когда заканчивает. — Мой кабинет, сейчас же.
Сантос — достойный тренер. Справедливый и последовательный. Я не согласен со всем, что он делает, но уважаю этого человека. Он заслужил это. Но я не могу притвориться, что люблю одну из его черт, — его многословие. Боже, как он любит поговорить. Крайне многословен. К счастью, у меня уже довольно много опыта в том, чтобы выслушивать его монологи, так что я стою перед его столом и позволяю мыслям блуждать. Я отключаюсь на некоторое время, планируя свой ужин — блюдо, которое угрожает быть более сложным, чем я могу себе позволить, со всеми имеющимися ингредиентами и знаниями, — а затем мысленно перебираю последние дела, которые нужно завершить перед нашей первой игрой.
Время от времени я возвращаюсь к разговору, смотрю на свои ноги и хмыкаю так, чтобы это напоминало что-то вроде извинения, достаточного, чтобы его успокоить.
— Чтобы это было в последний раз, ты меня слышишь? — говорит тренер, указывая на меня пальцем.
— Да, тренер! — отвечаю я с энтузиазмом.
Чем больше я думаю об этом, тем больше верю, что смогу приготовить курицу в сливочно-чесночном соусе с пармезаном, которая всплыла у меня в ленте сегодня утром. У меня дома нет ни сливок ни пармезана, но что, если использовать молоко и чеддер? Насколько это изменит вкус? Это, в принципе, одно и то же.
Я медленно бреду в раздевалку и радуюсь, когда обнаруживаю её почти пустой. У меня строгий лимит на количество людей, с которыми я могу общаться с достоинством, а болтовня в раздевалке исторически доказала, что выводит меня за этот предел.
Чёрт. Я замечаю пару репортёров, когда покидаю арену и направляюсь к своей машине. У них на шеях висят пресс-карты, так что они, должно быть, были на пресс-конференции или что-то в этом роде, но им не следовало находиться здесь. Я знаю, что это часть работы, но, серьёзно, представьте, что вы проводите свою жизнь, болтаясь на парковках в надежде столкнуться с игроком? Я не осуждаю, но это не вписывается в мое представление о хорошем времяпрепровождении.
Я смотрю прямо перед собой и ускоряю шаг.
— Декер, — гладкий баритон раздается сзади. — Подожди.
О, Господи Иисусе. Пожалуйста, нет.
Пожалуйста, только не говорите, что Золотой Мальчик хочет обняться и поговорить о своих чувствах.
Это Макгвайер, так что, конечно, он этого хочет. Его волосы влажные и зачесаны назад, светло-коричневые с тонкими светлыми прядями, и на нем белая пуховая куртка, которая делает его кожу более загорелой, чем та есть на самом деле. Одна рука в кармане, а брови подняты в высоких, полных надежды дугах.
Именно это, надежда, и проникает мне под кожу.
— Что тебе нужно? — спрашиваю я.
— Я подумал, может, нам стоит поговорить… выпить пива или что-то в этом роде, знаешь, просто попытаться прояснить ситуацию.
— И зачем мне это делать?
Он явно ошеломлен. Он не привык к тому, что люди не падают к его ногам при первой же встрече с его обаянием. Его глаза округляются. На таком близком расстоянии я могу разглядеть тонкие прожилки папоротника и мха, расходящиеся на золотисто-коричневом фоне.
Его глаза не зеленые, а ореховые.
Я забыл об этом.
Он показывает мне ладони. Жест, который должен успокоить, но делает обратное.
— Я не… там, на льду… я не такой парень.
— Правда? — я кривлю губы. — Жаль, потому что я такой.
Он резко запрокидывает голову и моргает с возмущением. Его губы сжимаются в такое маленькое, плотное «О», что выглядят как задница. Которая сжимается.
Я собираюсь сказать ему это, когда нас атакуют репортёры. Один из них направляет диктофон в нашу сторону.
— Робби, что вы можете сказать о переходе в «Гадюки»?
— Не-а, — Макгвайер зажигает свою тысячеваттную улыбку. — Это решение приняли люди, которые знают о менеджменте и стратегии куда больше, чем я. Я здесь просто чтобы играть в хоккей.
«Я здесь просто чтобы играть в хоккей»? Серьёзно?
— И я в восторге от того, что буду играть за Сиэтл. «Гадюки» были моей командой с детства. Для меня это воплощение мечты.
«Воплощение мечты»?
Кто-то должен его остановить.
Его агент, вот кто. Ему нужно срочно спуститься сюда и надеть намордник на этого парня, пока весь город не увидел это дерьмо в новостях.
— Еще, — говорит репортёр, выглядя настолько довольным собой, что я готов поспорить на десять баксов, что знаю, что он скажет дальше, — много говорится о вашем соперничестве. Хотите как-то это прокомментировать?
Бинго. Вот оно.
Макгвайер не медлит ни секунды.
— Как я всегда говорил, Энт Декер — игрок, которого я очень уважаю. Наше соперничество вымышленное и за эти годы было до безобразия раздуто. Это случай, когда цитаты вырывают из контекста и используют как кликбейт, не более того.
Репортёр поворачивает диктофон ко мне.
— А как вы относитесь к последнему пополнению в «Гадюках»? — репортёр тычет диктофоном мне в лицо, будто дулом пистолета.
Я наклоняюсь к диктофону, чтобы мои слова прозвучали чётко и безжалостно.
— Это полный пиздец.
Репортёры уже вовсю щёлкают камерами, а я, не дожидаясь их вопросов, разворачиваюсь и иду к своей машине. Пусть они пишут, что хотят. Я сказал всё, что думаю.
Фотография с соответствующим заголовком попадает в новости менее чем за два часа. Её публикуют в сети, и её подхватывают TBS и TNT. Конечно, они не могут использовать мою цитату из-за моего языка — и это, кстати, не случайность, — но они повторяют слова Макгвайера снова и снова, каждый раз переходя прямо к фотографии нас обоих.
Теперь я не тот, кого можно назвать человеком с художественным вкусом. Обычно я не могу отличить шедевр от своей задницы, но даже я понимаю, что эта фотография — удачная. Очень удачная. Освещение, угол, драма — впечатляет. Я редко получаюсь на фотографиях хорошо из-за своего лица и, ну, всей моей личности, какая она есть, но в этом случае я выгляжу чертовски хорошо. Я смотрю прямо в камеру, мои глаза открыты — оба — и я улыбаюсь. Я не выгляжу агрессивным или даже слегка злым.
Хм. Может, стоит отправить копию Стейси. Ей это может понравиться.
Макгвайеру, однако, не так повезло. Его лицо искажено, прямо как перед тем, как он ударил меня на льду, но даже хуже. Он смотрит на меня, ноздри раздуты, глаза наполнены чем-то, что люди запрограммированы распознавать где угодно — ядом.
Сходу я не могу придумать ничего, что принесло бы мне больше радости за последние, ну, хотя бы пять лет.
