Самосожжение

С одной стороны Цезарь даже рад, что живет в микроскопической студии-мастерской. Пустота удручает, а в их с Джозефом жилище ни о каком свободном пространстве речи идти не может — в центре комнаты кушетка, около нее куча хлама и негодных к использованию стигмат. Холодильник, стол, ноутбук, инструменты, дверь в подобие ванны — и квадратные метры закончились. Тусклым взглядом юноша пялится в барахлящий голопроектор, может быть эти помехи вовсе к лучшему. Скрежет затрудняет прослушивание вечернего выпуска новостей, включенный Цезарем по привычке. «Компания… дроид» запускает… продажу» — бла-бла-бла. Ему абсолютно безразлично что и какая компания запускает в продажу. Гораздо важнее отсутствие соседа дома. Дома, который больше похож на гроб для них двоих. Почему Джозеф так поздно на подработке? Поглядывая на время, Цеппели чуть хмурится. Родом деятельности друга он особо не интересовался. Каждую неделю что-то новое по объявлению: то вывески реконструирует, то разгружает товар на складах. Цезарю было достаточно факта, что большинство из этих шабашек легальны. Себе на жизнь он зарабатывает производством матриц для стигмат, затем в сети продает их, и другие накладывают программные заготовки на медицинское железо. А иногда он сам пытается делать стигматы, жаль не всегда выходит. Простецкая работенка, но чрезвычайно низкооплачиваемая — не каждую матрицу выкупают, а подобных «матрицаделов» пруд пруди. Цезарь вдруг щелкает по кнопке голопроектора так, будто эта железяка виновата во всех проблемах, хоть и является самым дорогим предметом собственности. Парнишка остается в тишине… почти тишине. Шум от вентилятора нагнетает, однако если и его выключить, то станет хуже. В подвале невыносимо жарко, правда грех жаловаться. Стоимость аренды на цокольных этажах намного ниже прочих вариантов, а если главным недостатком является жара — съемщики потерпят. «Он специально хочет меня побесить?» — прикладывает пальцы к виску, долго думая, затем снова смотрит на циферблат. Стоило только потянуться за телефоном — Цезарю захотелось еще раз послушать фразу «абонент недоступен» — как в дверь страшно постучали, словно снаружи ее выбивали тараном. Цезарь волей-неволей вздрагивает. Сколько лет он живет с другом вместе, но никак не может привыкнуть к этим «особым» стукам — Джозеф, кажется, постоянно пытается дверь выломать. Опять забыл ключ-карту? А когда он ее не забывал? Цезарь встает с пола, одергивает футболку и подходит к двери, чудом не спотыкаясь о разбросанные стигмы. — Нет, я понимаю, задержался, — Цеппели опирается на косяк, загораживая проход, — А телефон? Подожди-ка… Джозеф нервно переминается с ноги на ногу, пялится вниз и лишь после слова «подожди-ка» поднимает голову вверх. Черная кровь аккуратной струйкой стекает с его губ по подбородку. Сию секунду Джостар натягивает на свое лицо нелепейшую улыбку, что только была у него в арсенале, и набирает в легкие воздух. — Ты представляешь! Я шел-шел-шел, — чуть отталкивая друга, протискивается вглубь мастерской, — И случайно врезался в фонарный столб! Цезарь молчит. Надеется, что Джозеф сам догадается о том, насколько его ложь глупа. Однако он не догадывается, продолжает гнуть свою линию, чему Цеппели очевидно не удивлен. — Руку еще задел немного, ну, протез, — показывает левую поцарапанную ладонь с неестественно повисшим средним пальцем, — Я такой неуклюжий, — кроткий смешок, — Ты починишь? — Мозги тебе надо починить, Джоджо, — входная дверь захлопывается, — На прошлой неделе ты случайно прищемил руку дверью… — Да. — Позавчера неудачно забивал где-то там гвозди и попал молотком по протезу. А завтра? Завтра, блять, метеорит упадет? Подозреваю, что из всех людей в мегаполисе именно на тебя, — затем замолкает на мгновение, — Ничего не хочешь мне сказать? — Еще как хочу. Ты невероятно внимательный и заботливый, помнишь каждую деталь обо мне, — нежно выдает Джозеф, чуть наклоняя голову вбок, уверенным в милосердии товарища, — Мне льстит, серьезно. Почувствовав бесподобную лапшу на ушах, Цезарь напрягается каждой клеточкой своего тела. Если бы он три года назад не вытащил из себя стигматы, они бы заискрили. Особенно тот чип на распознавание лжи — Цезарь бы горел адским пламенем. Похоже их ждет очень долгий и неприятный разговор, которого ни один из парней не хотел. К работе этой ночью Цезарь не приступит, поэтому он вырубает ноутбук и опускает крышку. Возможно, громко опускает крышку. — Цезарино, что ты психуешь? Я тебе комплимент сделал: ты такой чуткий и романтичн… — Будь я какой-нибудь 14-летней девчонкой, я бы поверил. Ты не понимаешь, к чему я клоню? Лучше тебе самому выложить всю правду, чем так ущербно врать, — они оба все знают и понимают. Джозеф спокойно садится на кушетку в центре комнаты и точно также преспокойно смотрит снизу вверх на Цезаря, стоящего перед ним. Атмосфера напоминает допрос. Лампочка противно мигает, вентилятор все еще шумит и гоняет теплый воздух. От типичной допросной комнаты их студия отличается запахом — в полицейских участках не воняет жженым железом и горьким кофе. — Нет, я не понимаю, к чему ты клонишь, — пытается вытереть кровь с подбородка, но размазывает ее еще больше. Больше черная, чем красная. Цезарь осознает, что это значит, однако предъявит попозже. — О, даже не будешь предсказывать мою реплику? — Джозеф игнорирует вопрос, разглядывая поврежденный протез. Средний палец висит как плеть, иногда подергиваясь при попытках движения. Разговаривать со стенкой было бы продуктивнее, чем с утомленным Джостаром, у которого уже закончились дежурные оправдания. Детская упертость всегда была при нем, даже сейчас, когда единственным безопасным вариантом остается молчание. Но Цезарь не собирается терпеть подобное, особенно будучи на взводе, поэтому грубо хватается руками за потертый воротник майки и направляет взгляд наглеца исключительно на себя. — Не похожи твои травмы на случайности. Джоджо, это побои! — обвиняемый не пытается спорить, — Я столько лет варился в этом дерьме, в этих бандах, уличных боях… и смог выбраться. Выбраться, чтобы ты самостоятельно обратно в эту дыру залез? — Это легкие деньги, ты знаешь, — Джозеф поджимает все еще кровоточащие губы, как будто услышанные слова его задели, — Хватит нагнетать, Цезарино, я же справляюсь. «Ты знаешь» — в этом заключалась проблема. Цезарь знал все настолько хорошо, что мог накинуть тысячу вариантов исхода событий, не хуже корпоративного суперкомпьютера, и ни один из них не будет хорошим. Но все могут с равной вероятностью осуществиться. Невозможно запихнуть другому человеку подобное знание, если у этого «другого человека» вся жизнь пролетает на чудесных случайностях и удобных багах систем. — Ты совершенно не осознаешь, как это работает. Подпольные драчки, да? — раз не отрицает, значит Цезарь угадал, — За этим стоят серьезные люди, Джоджо. Ставят ставки, ты много зарабатываешь, но именно когда ставка будет чрезвычайно высока, — ослабляет хватку на воротнике, хотя секундой ранее думал, что влепит кулаком в челюсть, — Ты выиграешь. А потом будешь валяться мертвым в канаве без денег, без жизни, без ничего. Цеппели выдыхается от сказанного, как газировка спустя час. Тень безнадежности нависает и давит, шрамы от вырезанных модулей болезненно ноют на нервной почве. Джозеф в качестве ответа тянется здоровой рукой в карман серых штанов, достает небольшую стопку купюр. — На это мы завтра купим те спагетти, которые тебе понравились. Настоящие спагетти, не бумажные. Половину суммы отложим на переезд, — звучит успокаивающе, — Давай лучше ты мне сейчас поправишь руку, меня дико раздражает этот… — Ради спагетти ты собираешь проебать все, что у нас есть? — И что же у нас есть, Цезарино? — без насмешки, без упреков. Настоящий серьезный вопрос, после которого Цеппели делает шаг назад. Ищет глазами аптечку, она лежала где-то в углу около холодильника. На периферии слышится: «Хе-е-ей, чего ты», — Джозеф в метре от него, но голос долетает эхом, как из соседнего квартала. Уши закладывает паникой, которую пока можно сдержать, как и дрожь рук. Слюна кажется чересчур вязкой подобно машинному маслу, но Цезарь глотает ее, как никудышные шуточки… и делает то, что должен. Достаточно на секунду прикрыть глаза, моргнуть, и всплывают на поверхность пережитые сцены чужого геройства. Тогда собой пожертвовал отец, хотя Цезарь клялся защищать свою семью и близких. Сейчас Джозеф лезет на рожон, зарабатывает деньги «на спагетти» — боже, почему он привел в пример именно это? — и рискует собой. Почему рискуют собой именно те, кого Цезарь хочет беречь? В любом случае, он проиграл. Все сказанные слова отскочили как пуля от брони и оказались бесполезны. Джоджо знает, почему Цезарь так остро реагирует на подобные способы заработка, но все равно действует наперекор. — Сиди ровно, это надолго. Сначала порезы обработаю, потом руку посмотрю, — он должен помочь, как бы ему не было сейчас противно от самого себя и всей ситуации. Как бы сознание не кричало искусственным голосом «это неправильно». Весь этот мир неправилен. — Стой, пить хочу ужасно, — Джозеф резво вскакивает с кушетки. Включает кран, терпеливо ждет, когда грязная вода чуть сольется и побелеет. Затем наливает себе в стакан, полоскает рот, сплевывает, наливает еще. После увиденного Цезарю хочется самому прополоскать рот и заодно глаза. Спросить про черную кровь, спросить-спросить-спросить — кричит здравый смысл, однако в глубине души ответов слышать совершенно не хочется. Угольный цвет означает, что человек сгорает изнутри посредством кровезаменителей. Кровезаменители вливают те, у кого больше пяти стигмат в теле. Цепочка из очевидных фактов складывается в логичное единое целое и работает детонатором к бомбе. — Не строй такую грустную мину. Никто не умер, — «пока что» — машинально продолжает Цезарь. Джозеф также бодро садится обратно на кушетку и позволяет осмотреть фронт работ, а именно все непонятные ссадины в районе лица. Цеппели достает флакончик антисептика, переворачивает вверх дном и надеется, что хоть несколько капель спирта там осталось. А когда прикладывает ватку к поврежденной щеке, Джозеф шипит, но не ругается. Затем поднимает руку, что значит «пауза» и жадно пьет, кажется, не воду с запахом ржавчины, а элитный ликер. Закашливается. Тут же судорожно ставит стакан в сторону и лишь потом, видя несколько капелек на механической руке, выдает красноречивое «упс». — Mamma mia, я тебя сейчас добью, чтобы не мучался, — Джозеф в ответ тихо хихикает, нисколько не пугаясь, — Благодари бога, что на поломку не попало, — а в месте поломки как раз торчит несколько проводков. — Очень страшно, — снова потирает подбородок, пытаясь избавиться от всех следов крови… точно, черной крови. Спросить… Цезарь еще ничего не сказал, но заранее чувствует, что его голос задрожит. Модуль в спине у Джозефа был еще до их знакомства. Что-то вроде моды у подростков далекие семь-восемь лет назад. Цезарь был таким же, пока не выдернул все лишнее из плоти. И всего один раз в качестве подарка юный «матрицодел» подогнал другу самодельную стигму, позволяющую иногда предсказывать реплики собеседника. Одну единственную — для нее никаких допингов не требуется. — Сколько у тебя стигмат? — Цезарь проводит ваткой по царапине цвета смолы и мимоходом задает вопрос, словно спрашивает о погоде и вероятности кислотного дождя завтра. Как говорят рекламы на голопроекторе: кровезаменители улучшают соединение модуля со спинным мозгом и в целом с организмом. Правда не всегда они помогают: подобные нелюди-киборги ловят сто побочных эффектов в виде полетевшей нервной системы. И кому нужно больше пяти стигм? Проще вставлять в модуль не три дешевых, а одну качественную с несколькими параметрами и улучшениями. У Джозефа их точно больше пяти — факт валится кирпичом на черепную коробку. — Меньше чем пальцев на руках, — затем исправляется, вспоминая про средний, — Ну, я имею ввиду, целых руках. — То есть? Девять? — полупустой флакон антисептика выпадает из рук, но Цезарь его рефлекторно ловит, — Где ты их достал? Боже, у каких-то барыг? Джозеф, ты в курсе, что они стигмы с трупов снимают и… — Стоп-стоп-стоп, Цезарино, — вовремя останавливает нескончаемый поток запугиваний, — Рекламы порносайтов у меня на лбу еще не высвечиваются, все нормально, — и пока один смеется в лицо опасности, другой обретает возможность поседеть в двадцать три года, — Хотя… внимание! Скидка в пятнадцать процентов на месячную подписку, всего десять долларов! Совершенно несмешно. Абсурдные шутки Джозефа бывает поднимали настроение в самые мрачные времена, загораживали от вездесущих мегаполисных реалий, но сегодня имеют противоположный эффект. Уголки рта Цезаря даже не дернулись. Сознание как назло подкидывает миллион и один сюжет, как в Джозефа после боя исподтишка стреляют свинцовой пулей, а следующим днем на мобильник приходит сообщение, что арендная плата снижена — проживает ведь в студии один человек, а не два. — Перекур, — Цезарь последний раз проводит ваткой выше брови и отдает все в здоровую руку друга. ​Ему нужно как следует все укомплектовать в голове. Джостар понимающе кивает. Искать зажигалку оказывается трудно, когда в голове что угодно, кроме местоположения нужного предмета. Под руку попадается все не то: куча железок, на одну из которых Цезарь все-таки наступает, сломанные наушники, провода… наконец, зажигалка. «Джозеф еще жив» — единственная хорошая мысль мелькает в мозгу, когда юноша выскакивает из мастерской. «Какие у него побочные эффекты?» — когда поднимается по лестнице. «Есть ли смысл допрашивать дальше, если вместо ответов полетят сплошные юморески?» — дверь общего балкона распахивается, а лицо обдает прохладой. Глаза, привыкшие к желтом свету одной лампочки, рябит от многочисленных неоновых вывесок. Перила такие ледяные и грязные. Сначала не хочется их касаться, но Цезарь понимает, что держаться нужно хоть за что-то. Даже за эти кривые металлические конструкции. Взглядом юноша следит за одним дроном, пролетающим мимо, как за капелькой на окне после дождя. Успокаивает, заземляет и только резкий порыв ветра вынуждает вспомнить, для чего Цезарь как ошпаренный выскочил из дома. Нужно покурить — табачный дым свежее воздуха. Достает пачку, зажигает, вдыхает. Видеть в сигаретах спасение не есть хорошо, они вредны для здоровья и прочее, но что сейчас полезно? Кажется, существование в этом огромном городе каждый день губительно сказывается на человеческом организме. Хочется уехать, Джозефу тоже этого хочется. Он прилагает всевозможные усилия ради исполнения общей мечты… только какой смысл в стараниях, если до дня побега Джостар может не дожить. И что Цезарь будет делать с этими деньгами? Организовывать похороны, больше нечего. Сдачу сожжет. — Я понимаю, почему ты так реагируешь, — раздается за спиной после хлопанья двери, — Я знаю, что выгляжу глупым и безрассудным, но разве происходящее — это не лучший вариант из возможных? — Девять, блять, стигмат. — И одна из них твоя, то есть хорошая, не из трупа и так далее, — сразу пересекает Джозеф, — В модуле всего мест для десяти, и я не самый безумный! Да, из побочек ловлю кошмары, но я же не схожу с ума! — Ты не заметишь, как сойдешь с ума. Попозже замечу я, — Цеппели может свою жизнь поставить на то, что из побочных эффектов не только кошмары. Когда они молчат вдвоем, то Цезарю спокойно. Когда он слышит чужое дыхание, боковым взглядом видит этот дурацкий шарф — ситуация кажется не безнадежной. Однако стоит Джозефу Джостару всего лишь открыть рот… хочется стрелять. — Но если их вытащить, я буду уязвим в драке. Сейчас у меня много преимуществ, — чуть наклоняется, опираясь на перила, и берет из рук Цезаря сигарету. Затягивается, стряхивает пепел. — Нет, даже не перечисляй. — Не буду. Мне жаль… что я скрывал это от тебя, — и впервые за весь вечер его голос становится холодным как сталь. Жалость бессмысленна. Цезарь выбрасывает из рук товарища не докуренную сигарету вниз и пристально смотрит в раскаивающиеся зеленые глаза. Изменится ли хоть что-то после этого сумасбродного вечера? Нет рычагов давления, чтобы удержать Джозефа в зоне комфорта. Не придумали еще таких клеток, способных поймать за хвост его вечную самоуверенность. Душе хотелось немногого: потрепанный одноэтажный домик в пригороде, просторный зеленый двор, газетку по утрам и настоящее мясо на мангале по вечерам, а Джоджо где-то под боком. Не спит валетом вместе с ним на кушетке, а под боком. — Зря ты думаешь, что мне плевать на твои переживания, — продолжает Джозеф и неловко касается здоровой рукой плеча друга, — Мне тоже хочется быть рядом с тобой, жить, защищать, эм… что мне еще сказать в такой момент? — Ну, уж точно не какую-то херню, — приятно слышать словосочетание «рядом с тобой». Да, стать ближе, чем они находятся сейчас, но не в плане сантиметров. В плане сантиментов. Говорить друг другу правду, как минимум иногда. — Хорошо, ты победил. Переезд немного затянется. Буду получать копейки на шабашках, хотя мог бы уже через неделю…! — Джозеф цокает, странно поглаживая ладонью по плечу, будто чистит ткань футболки, и абсолютно точно не нервничает, — Неважно. Вытащишь из меня стигмы завтра, кроме одной. Цезарь изумленно приоткрывает рот, а брови уже лезут на лоб. Джозеф никогда в жизни не соглашался ни на что, вечно искал какие-то окольные пути, но сейчас пошел на абсолютные уступки. — Следующая реплика: «Быть не может. Это точно тот самый Джостар, которого я знаю?» — Быть не может. Это точно тот самый Джостар, которого я знаю? — на лице Цезаря появляется странное подобие улыбки. Сделанная им стигмата исправно работает, — Верится с трудом. Джозеф слабо усмехается, убирает руку с чужого плеча и замирает на мгновение, словно что-то вспомнил. Делает крохотный шаг на встречу. Его глаза отражают кислотно-розовые вывески, ссадины на коже выглядят еще чернее. В нос ударяет запах антисептика и сигарет — восхитительный аромат, лучше роскошных духов. Цезарь чуть подается вперед, колеблется, но не отстраняется. Мир проще, чем таблица умножения. Все становится до примитивного глупым, что думать не хочется ни о заработке, ни о продуктах, ни о стигматах. Лишь жужжание дронов, чьи-то крики на улице вдалеке и прерывистое дыхание рядом в один такт с собственным. Как они до такого докатились? Цеппели все равно. В момент шум города исчезает, будто кто-то выдернул штекер. Нужна разрядка, нужны касания и близость. Знак того, что юноша не одинок, и его не оставят снова во имя «великого блага». Поэтому Цезарь нисколько не сопротивляется, когда чужие губы мягко ложатся на свои. Какой же Джозеф дурак — не мог придумать ничего лучше, чтобы помириться. Однако каким бы ни был его план очевидным, он работает, и тревога уходит на задний план. — Видишь, ты уже теряешь рассудок, — вытирает рот, отводя взгляд. — Цезарино, это самое осознанное, что я делал в своей жизни, — рукой-протезом он держит подбородок друга, пока средний палец все еще безвольно болтается, — Но если хочешь, сделаем вид, что ничего не было, м-м… у меня просто сбой из-за этих всех приблуд, да? — Замолчи, — сегодняшним вечером появилась новая опция для затыкания друга, и ей пора воспользоваться. Тянет и так растянутый шарф ближе к себе, быстро целует и только потом продолжает, — Сейчас идем домой, ужинаем и ложимся спать. Джозеф несколько раз моргает, виснет подобно ноутбуку с тридцатью открытыми вкладками и лишь потом кивает. Несколько раз для убедительности. — Цезарино, я… — останавливается на полуслове. — А ты ключ-карту не забыл, надеюсь? Я не брал, — он уже почти подошел к двери балкона, но оборачивается, — Что? Ты что-то говорил? — Ой, ключ-карту… — тут же делает наигранно испуганное лицо, выжимая максимум из своих артистичных навыков и вынуждая Цеппели вспомнить сто матов на итальянском, — …Впервые не забыл! Все нормально, идем. Цезарь утомленно выдыхает и ступает на лестничную площадку. Может, из-за таких шуток он Джозефа и любит. Или ненавидит — еще не определился.