this house ain't a home

Название: Гнездо, которое хранит тепло Фандом: RPF Рейтинг: NC-17 Предупреждения архива: нет предупреждений Категория: М/М Пейринг: Ким Хонджун/Пак Сонхва Персонажи: альфа!Ким Хонджун, омега!Пак Сонхва, альфы коммуны (как тебя зовут, красавчик с заседания?) Дополнительные теги: pwp, омегаверс, полиамория, динамика альфа/омега, течка, гнездование, коммуны, групповой секс, бридинг кинк, кинк на живот, поклонение партнёру, игры с телесными жидкостями, dirty talk, сенсорная перегрузка, Сонхва — коллективная жена, бридинг как командный вид спорта (олимпийская дисциплина), он сказал «ты особенный» и сказал это всем, альфа/альфа тактильность, молочная кухня открыта круглосуточно, я не романтизирую абьюз, я просто люблю токсичный яой, окей это липко, бета-ридера нет — мы погибаем как бравые мужи, траектория моей жизни навсегда изменилась, когда я увидела клип all the lovers. Объём: 1678 слов

If our love's insanity, why are you my clarity?

      Гнездо было пропитано им до последней нитки. Подушки держали в себе столько жара, что казалось, они мягко пружинят от каждого вдоха. Простыня, сбившаяся в ком, пахла потом, феромонами и чем-то густым, сладким, от чего кружилась голова. Воздух висел неподвижно, тяжёлый, липкий, будто его можно было зачерпнуть ладонью и выпить.       Хонджун стоял на коленях у гнезда, как стоял бы у подножия алтаря, и смотрел на него снизу вверх. Свет падал на плечи Сонхва, очерчивал линию шеи, тянулся по его ключицам, будто всё в этой комнате было создано, чтобы выделить его. Бёдра раздвинуты, его кожа сияла, будто натёртая золотом, и каждая капля пота сверкала, как драгоценность, оставляя дорожки на ключицах, животе, вдоль линии паха. Его запах бил в голову, как пар: тёплый, пряный, с металлической ноткой, которая пробуждала в теле что-то первобытное.       Альфа стоял на коленях между его ног, и всё вокруг уже работало против него: феромоны обвивали его, тянули, дразнили, сжимали грудь изнутри. Каждое движение ближе к Сонхва было как шаг вглубь вязкого тумана, где все мысли утопали в одном: дотронуться скорее, вдохнуть глубже, остаться дольше.       Сонхва поднял взгляд, ленивый и влажный, и провёл вытянутым носком по животу Хонджуна, задержавшись чуть ниже пупка. Жест, от которого внутри альфы всё сжалось.       — Ты красивый, — прошептал он, и в голосе было что-то больше, чем просто вожделение. Это была и мольба, и утверждение, и клятва.       Омега лежал, опершись на локоть, и рассматривал его с лёгким прищуром.       — Я знаю, — ответил он и облизнул губы, оставив на них блеск, как будто пригласил попробовать.       Хонджун подался вперёд, едва касаясь губами его бедра. Медленно, будто боялся нарушить что-то священное. Каждое касание было осторожным, выверенным, как ритуал.       Сонхва позволял. Не торопил, только слегка склонил голову, наблюдая. Его пальцы лениво скользнули в волосы Хонджуна, и этот жест был больше, чем ласка. Это было разрешение.       — Продолжай, — сказал он тихо, и в этом было ровно столько тепла, сколько нужно, чтобы тот почувствовал себя избранным.       Хонджун провёл ладонями от бёдер Сонхва к животу, задержавшись на мгновение в центре, чуть надавил и почувствовал, как под кожей откликнулось тепло. Он наклонился и втянул носом воздух у самого паха, где запах был почти обжигающим. Сонхва вздохнул и с силой вплёл пальцы в его волосы, потянув, как поводок.       Пальцы альфы скользнули внутрь, и Сонхва сразу сомкнулся вокруг них — туго, горячо, с обещанием, что скоро пустоты не останется вовсе. Хонджун тут же вошёл, наблюдая, как мышцы живота напряглись, а губы Сонхва чуть приоткрылись, выпуская тихий стон.       — Посмотри на меня, — сказал омега, и Хонджун поднял взгляд, не останавливаясь. В глазах Сонхва было что-то лениво-хищное, истомляющее, как жара в полдень.       — Вот так. Ты любишь меня?       — Да, — выдохнул он, и это слово сорвалось как рык, — я дышу тобой.       Сонхва позволил ему лечь ближе, впустил глубже. Движения стали медленнее, вязче, словно время в этой комнате подчинялось только им. Тяжёлый запах феромонов пропитал воздух и заполнял грудь без остатка.       — Может быть, сегодня, — протянул Сонхва, проведя пальцами по его щеке, — может быть, именно ты...       Хонджун сжал его крепче, задыхаясь от этой мысли, от того, как она разлилась по телу горячей волной. Он входил плавно, ради удовольствия омеги, но с каждым толчком чувствовал, как желание растворяет остатки мыслей, превращая всё в одну цель — наполнить его.       Сонхва выгнулся, подставляя тело, и это было высшей милостью.       — Пусть будет твоё.       Альфа вцепился в его бёдра, прижал к себе, держа так, чтобы узел вошёл полностью. В этот момент он уже не двигался, просто чувствовал, как их тела заперты друг в друге, как каждое биение отдаётся в оба живота.       Ладонью Хонджун скользнул по линии живота Сонхва, чуть ниже пупка, задержался, как будто пытался почувствовать, есть ли там уже что-то.       Дверь приоткрылась, и в тяжёлый, сладкй воздух гнезда ворвалась новая, терпкая волна запахов. Но феромоны Сонхва уже стояли такой плотной стеной, что дух альф растворялся в них, становясь частью одного общего облака.       Хонджун был глубоко внутри, узел запер его в омеге, и в этом замке уже чувствовалась собственная жизнь: медленные, плотные пульсации, толчки тепла, которые расходились по обоим телам.       Первый альфа подошёл сзади к Хонджуну, прижался всем телом, обхватил его за талию, а руки пошли выше: сжали грудь, щипнули соски так, что он зашипел, но не отстранился. Он прикусил Хонджуну шею, чуть выше плеча, и оставил там глубокий, влажный след.       Второй сел у бока Сонхва, ладонь легла на живот мягко, но с явным нажимом. Он начал водить круги вокруг пупка, то ускоряясь, то замедляясь, при этом чуть встряхивая, будто проверял, насколько глубоко внутри сидит узел.       Третий опустился к паху, его пальцы сразу нашли тёплую влагу, вытекающую из-под узла. Он собрал её кончиками пальцев и размазал по внутренней стороне бедра, а потом скользнул обратно, чуть касаясь входа, как будто хотел почувствовать движение изнутри.       Четвёртый оказался у головы Сонхва. Ладони легли на грудь, пальцы зажали соски, и он наклонился к уху:       — Уже полная… чувствуешь? — пальцы мягко тянут соски, потом отпускают и снова сжимают. — Я представляю, как они будут наливаться. Тяжелеть. Будет больно без нас, да?       Сонхва вздрогнул, звук вырвался из горла: не приказ, а низкий, почти жалобный стон.       — Мы все будем ждать, — альфа чуть прикусил мочку, — стоять вот так, а ты будешь нас кормить. Сразу всех. Сначала его… — голова кивнула в сторону Хонджуна, — потом меня. Потом остальных. Каждый день.       Соски сияли от слюны, пальцы растирают их с нажимом, давят в центр и водят круги всё быстрее.       — Ты будешь таким тёплым, и молоко будет пахнуть тобой. Будет сладким, как сейчас воздух. Мы будем пить и оставлять следы на тебе, липкие, чтобы все знали, чьё это.       Сонхва запрокидывает голову, губы приоткрыты, дыхание рвётся. Пах стал горячее, бедра дрожат.       — А живот… — в этот момент второй альфа на животе надавливает сильнее. — …будет тугой, как сейчас узел. Тугой и полный.       — Полный нами, — шепчет тот, кто у груди, жадно её обсасывая между слов, — и мы будем это чувствовать каждый раз, когда тронем тебя.       Феромоны ударили новой волной, тяжёлой, липкой, почти металлической, и все четверо альф двигались в своём ритме. Грудь, живот, пах, спина Хонджуна — всё это складывалось в одну тягучую, безвыходную спираль.       Сонхва уже не командовал, не контролировал. Его тело принадлежало всем сразу, а голос был только звуком, пропитанным феромонами и теплом, которое никто не собирался отпускать. Он лежал в центре гнезда, бёдра раскрыты до предела, мышцы внутренней стороны дрожали, но он не сводил их, держал узел Хонджуна глубоко, до упора. Запертый внутри, он пульсировал медленно и мощно, как второе сердце, бьющееся прямо в нём. Кожа блестела от плотного слоя пота и феромонов, свет цеплялся за влажные соски и за дорожки пота, стекавшие по животу.       Его держал десяток рук, пальцы вцепились в бёдра, фиксируя раскрытие, ладони обхватывали грудь, тянули и скручивали соски, крепкие запястья упирались в талию, удерживая, руки в волосах стягивали голову назад, открывая горло. Одна тяжёлая ладонь лежала на животе, прямо над местом, где билось это второе сердце, а пара пальцев, ушедшая глубже, нащупывала его ритм изнутри, будто проверяя пульс, и каждый такой удар отзывался во всём теле омеги.       Все эти касания разные: одни гладили, другие сжимали, третьи держали настолько крепко, что не оставляли шанса пошевелиться. Но вместе они делали его тёплым, скользким, пахнущим центром, через который проходил общий ритм, и в этом ритме существовал каждый.       Когда узел начал медленно сходить, Сонхва чуть зашевелился, но тут же почувствовал, как руки ухватились за его ноги. Один альфа удерживал их вместе, коленом упираясь сбоку, чтобы не дать их свести. Другой мягко, но неотвратимо подталкивал бёдра омеги вверх.       Третий опустился вниз и, как только узел освободил вход, скользнул пальцами внутрь. Не глубоко, чтобы не дать семени вытечь. Он держал кисть неподвижно, чувствуя каждое слабое сокращение.       Четвёртый, сидя сбоку, подложил подушку под таз, и Сонхва оказался чуть приподнятым, как тогда, когда всё только начиналось. Его живот всё ещё подрагивал, и кто-то провёл ладонью по нему ласково, почти гордо.       Никто не торопился уходить. Они ждали. Слушали его дыхание, ловили запах, чувствовали, что тепло остаётся внутри. Пробка встала плотно, заперев всё, что было внутри, и альфы знали: цель достигнута. Но феромоны в гнезде были такими густыми, что дышать ими было всё равно, что пить тёплый сироп, не глотая, и ни у кого не было желания останавливаться.       Первый альфа устроился между бёдер Хонджуна, прижался плотно и стал двигаться медленно, но с таким упорством, что каждый толчок заставлял Хонджуна плотнее вжиматься в Сонхва, заставляя его разнеженные бёдра покачиваться.       Второй альфа сел сбоку, его рука скользнула вниз и обхватила сразу двоих — Хонджуна и себя. Толчки в его ладони совпадали по ритму с альфой позади Хонджуна, скольжение было общее, и каждый раз, когда их головки тёрлись друг о друга, Хонджун глухо стонал, а Сонхва за ним вздрагивал, ловя эти звуки вместе с пульсом внизу живота.       Третий альфа был у паха Сонхва. Он не касался пробки, но губами обводил внутреннюю сторону бедра, вдыхая запах и оставляя влажные метки, пока его ладонь скользила выше, размазывая сперму и пот по коже. Иногда он тихо стонал сам, как будто насыщался запахом и близостью тел вокруг себя.       Четвёртый сидел у изголовья, грудь Сонхва в его руках была в постоянном движении. Пальцы то скручивали, то тянули соски, рот то втягивал их глубоко, то оставлял на коже след зубов. Он шептал в ухо:       — Держи до утра…       Все они двигались в своём ритме, и его центр оставался неизменным. Горячий, влажный, пахнущий, запертый, лежащий в середине гнезда. И даже без проникновения каждый из них оставлял на нём своё — руками, телом, дыханием, запахом, звуками. Пробка сидела так надёжно, что каждый толчок, каждое движение вокруг отдавалось движением жидкости внутри.       Первый альфа, между крепких бёдер Хонджуна, ускорился, вжимаясь в него всё сильнее, пока не вцепился его талию и не замер, выдыхая хрипло, кончая на внутреннюю сторону его ног.       Второй, лежавший сбоку, сжал члены в ладони крепче, ускоряя ритм, пока тепло семени не пролилось в руку, смешавшись, скользя между пальцами, и он тихо выругался, сжимая обоих ещё раз, до дрожи.       Третий у паха Сонхва чуть приподнялся, чтобы кончить прямо на его бедро, сперма густо пролилась по его коже и стекла к пробке, где он ладонью медленно втёр всё.       Четвёртый, у изголовья, втянул в рот сосок и держал его до последнего, до фиалки засоса, пока не застонал в голос, выпуская семя на живот омеги, и тут же провёл ладонью, растирая, смешивая с потом и уже осевшими метками.       Все замерли на несколько секунд. Только вязкое, изнеможённое дыхание. В этом доме делится всё.