Волшебница и Волк

      Римус Люпин был скучным. Такой вывод делает Тонкс после пары встреч и первых собраний Ордена Феникса, куда её притащил Грюм. Вежливым, отзывчивым, в какой-то степени по-джентельменски обходительным, но скучным до скрежета зубов. Пожалуй, она бы и вовсе не обратила на него никакого внимания, если бы вечно угрюмый Сириус, воодушевленный встречей с племянницей, как-то не пригласил бы ее задержаться после собрания и даже после ужина. Вот с Сириусом ей очень легко, особенно когда он выныривает из своего унылого настроения, и Тонкс, смутно помнившая его ещё подростком, с удовольствием начинает болтать с ним обо всем подряд — рассказывает ему об Андромеде, обсуждает его любовь к мотоциклам и их схожие вкусы в музыке. Это приглашение повторяется ещё раз, а потом ещё, становясь вскоре вполне привычным — Тонкс даже обзаводится отдельной спальней, где остается иногда ночевать на Гриммо. Когда Сириус однажды начинает с хохотом рассказывать историю из своих школьных времен, в какой-то момент он оборачивается в сторону прохода и громко зовет:       — Эй, Римус, ты как раз вовремя! Помнишь, как мы подставили тогда Пивза?       — Да уж, славный наш пятый курс, — в руке у Люпина кружка с чаем, за которой он, по всей видимости, и спускался на кухню. Он приваливается к косяку и мягко улыбается, приветственно кивнув Тонкс. Та бросает ответное приветствие быстрым кивком и нетерпеливо поворачивается обратно к Сириусу в ожидании продолжения. Блэк машет рукой:       — Иди же сюда, Римус. А как тебе та история с навозными бомбами в подземельях?       — С нас сняли по пятьдесят баллов с каждого, — сокрушенно морщится мужчина, проходя в комнату и опускаясь на диван. Тонкс фыркает и думает, что он именно такой скучный зануда, которым ей и показался, но не озвучивает это мнение, оставляя за Сириусом право задавать тон этого вечера, потому что видеть, как тот сходит с ума от неспособности чем-то себя занять в стенах особняка, абсолютно невыносимо. А сейчас он смеётся, и, оказавшись в компании Римуса Люпина, начинает смеяться ещё сильнее и чаще. С этого дня Люпина в ее жизни становится чуть больше. Тонкс, в целом, не возражает — по крайней мере, он не вызывает у нее раздражения, а Сириус доволен ещё сильнее, отвлекаясь от собраний, чужих заданий и поручений, презрительного шипения Снейпа — а еще реже прикладывается к бутылке, что все тоже относят исключительно к плюсам.       Тонкс неминуемо начинает язвить, пробуя Люпина на прочность. Намеренно или нет, она делает так с новыми людьми всегда, будто очерчивая границы общения, отбирая подходящих себе людей. И это становится первым ее открытием — Римус Люпин отвечает. Не злится, не отстраняется, но возвращает ей колкости, умудряясь зачастую сделать это ещё более мягко, чем она сама. Вот теперь ей становится интересно, потому что Люпин явно представляет из себя нечто большее, чем пытается казаться, и эта стратегия поведения тоже, пожалуй, очень ей близка. Тонкс сама любит скрываться за своей способностью к метаморфмагии, прятаться за простым, удобным образом — каждый раз немного новым. Так, что любой, кто вглядывается в нее не слишком внимательно, не может уловить сути за бесконечной сменой носов и каждый раз новым цветом волос. Тонкс устраивает быть простой веселой непосредственной девчонкой в глазах других, и она может понять, что Люпина вполне устраивает его роль — добрый и понимающий школьный профессор. За смехом от выращенного орлиного клюва на лице все забывают на время о неудачах и неуклюжести. От плитки шоколада и мягкого голоса всем становится легче игнорировать заметный шрам, что наискосок пересекает переносицу, достаточно явно напоминая о его сущности. Никто, кажется, и вовсе не упоминает вслух о его оборотничестве, и Нимфадоре требуется некоторое время, чтобы осознать, как сильно Люпину стоит поперек горла это, как он абсолютно искренне уверен, проклятье. Она собирает это знание по мельчайшим обрывкам слов и взглядов, из разбросанных повсюду осколков, словно сложный паззл на кучу деталей: Люпин свое второе воплощение ненавидит.       Тонкс на удивление часто думает об этой особенности, и она не уверена, что признается в этом хоть кому-то на всем этом свете, но если вглядеться — куда-то сквозь его колючий свитер, ненавязчивую заботу и спокойный тон — в Римусе действительно есть что-то такое… хищное и дикое, как тот самый дремлющий внутри него волк. И волшебница не видит в этом ничего плохого, но, как она уже успела понять, сам Римус на этот счет иного мнения, так что она благоразумно оставляет эти размышления при себе, лишь иногда обрывая в своей голове мысли, что становятся в последнее время слишком навязчивыми. Она просто начинает чуть внимательнее ловить его движения: то, как он смеется вместе с Сириусом, как приподнимается его бровь, когда он отвечает на ее очередную язвительную шутку, как незаметно фыркает в свою кружку, слушая чьи-то препирательства на собрании.       Она оттаивает к Римусу быстро, признавая ошибочность своих первых суждений — с некоторой досадой, но ведь она благоразумно ни с кем ими не делилась, так что и оправдываться не перед кем — поэтому она без зазрений совести продолжает бесстрашно поддразнивать непреступного волка.       — Вообще-то, я неплохо играю в шахматы, — он скептически смотрит на залившуюся хохотом Тонкс, беспорядочно перебирая фигурки найденного в очередной заброшенной комнате набора. Нимфадоре пора срочно убегать, если только она не хочет опоздать на свою аврорскую смену, но и по пути к выходу она успевает ехидно протянуть:       — Готова поспорить, я с легкостью обыграла бы тебя. Даже дважды.       — В жизни не проигрывал в шахматы несколько раз подряд, — он хмыкает, захлопнув крышку, и Тонкс, сдернув со спинки кресла свою куртку, напоследок оборачивается, растопырив для наглядности два пальца на правой руке:       — Дважды! — ее звонкий голос растворяется в пыльных коридорах Гриммо, намеренно не дав ему времени хоть как-то парировать этот выпад.       Но отвечать за свои шутки все-таки иногда приходится. У Люпина тоже бывают свои приступы веселья. А Тонкс иногда — все чаще — думает, как же притягательна его улыбка, а следом тут же задается вопросом, какого черта это так сильно сбивает ее с толку. А еще сильнее бесит то, что он тоже это замечает, и — явно в отместку за все ее шутки — иногда точно этим пользуется. Она уверена.       В момент очередного спора о составлении какого-то отчета Римус просто разворачивается к ней, бедром задвигая обратно ящик, и складывает руки на груди. Он молчит, но во взгляде у него пляшет огонек, который так редко выбирается на волю, что у Тонкс абсолютно не было времени к нему привыкнуть, и сейчас этот прямой, наигранно-честный взгляд ее только смущает. А Нимфадора Тонкс терпеть не может смущаться, поэтому она делает крошечный, едва уловимый — хотя она уверена, что проклятый Люпин и это обязательно заметил — шажок назад и выдавливает из себя короткое:       — Прекрати! — получается скорее писк, чем восклицание, и это бесит ее еще больше. Люпин улыбается чуть шире, а потом слегка подается вперед, и Тонкс делает ровно такой же шаг назад уже слишком явно, чтобы не заметить его на этот раз.       — Что прекратить? — все так же невинно, несмотря на все более заметную улыбку, спрашивает он, наклоняя голову чуть набок. Тонкс старается изо всех сил скрыть смущение, еще не зная, что волосы уже от корней до кончиков налились помидорно-красным цветом, и все это бесполезно.       — Прекрати так смотреть, — уже лучше, учитывая, что ей удалось выдать такое невероятно длинное сейчас предложение и не задохнуться на середине. Улыбка Люпина становится откровенно издевательски-торжествующей, и он снова медленно, почти крадучись, движется вперед, заставляя ее пятиться неровными шагами. В какой-то момент она, ойкнув, упирается спиной в крепкий стол и, резко оглянувшись, обнаруживает наконец, что отступать дальше некуда. Тоже заметивший это мужчина, не торопясь, подходит еще ближе, вроде бы и выдерживая дистанцию, но одновременно опираясь руками об этот же стол с двух сторон от ее тела.       — Как смотреть, Нимфадора? — чтобы взглянуть ему в глаза, ей приходится чуть запрокинуть голову. — Я тебя смущаю? — на этих словах он что-то берёт со стола позади нее и, слегка отстранившись — Тонкс незаметно выдыхает и сглатывает, проклиная всё на свете — протягивает ей её собственную волшебную палочку, чуть покачивая ею, будто предлагая сделать свой ход. Тонкс хватается за древко ближе к кончику и пытается выдернуть её из его рук, но Люпин все равно на мгновение сжимает пальцы сильнее, не позволяя этого сделать, а потом поворачивает руку так, чтобы вложить в её ладонь основание палочки. Их руки при этом соприкасаются, а Римус не отводит от неё взгляда, ухмыляясь так, что сразу ясно, что делает он это намеренно. Тонкс, слишком торопясь выдернуть ладонь, в спешке чуть царапает его ногтями, отдергивая руку. Древко теплеет, реагируя на прикосновение хозяйки, но Тонкс лишь опускает палочку вниз, чувствуя себя невероятно глупо. Потому что невероятно глупо постоянно изводить Люпина, пытаясь поймать его на неловкости, если он, как оказалось, умеет делать это не хуже.       Впрочем, всё ее смущение испаряется за считанные секунды. Так же быстро, как меняют свой цвет волосы. Римус усмехается, наигранно серьёзно покачав головой, и провожает скакнувшую в коридор девчонку долгим взглядом. Удивительно, как ей удается провоцировать в нем такие чувства и толкать на абсолютно ребяческие глупости. Он каждый раз уговаривает себя, что он слишком взрослый и серьёзный человек для этого, но, видимо, одним из Мародеров он был вовсе не просто так. Правда, раньше эта часть его личности не вылезала так активно нигде, кроме общения с тремя школьными друзьями. Тонкс же зачастую удается достать из него это одной фразой. Римус качает головой теперь уже медленно, и слегка грустно усмехается в пустоту комнаты. Что же, ну и пусть. Внутри него живет и другая сущность, гораздо хуже задорного шутника, так что… приятно иногда обращать внимание на иные свои качества, верно?       Правда, вся благодарность испаряется из него быстро — ну, буквально при следующей встрече. На прошлом собрании Кингсли рассказал, что в Лондоне сейчас временно проездом остановился волшебник, занимающий не последнее место в рядах уважаемых политиков, и все говорит о том, что он может быть связан с Пожирателями. Именно этим им и предстоит заняться — попытаться в его отсутствие найти в его номере нужные письма. Римус проклинает себя за то, что его навыки кажутся Дамблдору подходящими, проклинает и Тонкс, которую по той же причине отправляют вместе с ним, потому что все ее назойливые шуточки уже поперек горла у него стоят — как будто ей доставляет какое-то особенное удовольствие его изводить. А еще он трижды проклинает то, что каждый ее смешок с недавних пор начинает вызывать у него ответную улыбку вместо вежливого недоумения. Вот и сейчас, когда они аппарируют и степенно вышагивают по направлению к огромному отелю для волшебников, она не может успокоиться, то и дело отпуская абсолютно неуместные в этот момент шуточки, и Римус, вместо того, чтобы призвать ее к какому-то подобию серьёзности, лишь так же язвительно комментирует ее реплики, не сдерживаясь иногда всё-таки от того, чтобы сдавленно фыркнуть.       — Прекрати, — он легко пихает ее под локоть, когда они приближаются ко входу. Тонкс закатывает глаза, и это, пожалуй, отлично подходит ее сегодняшнему образу — явно запоминающаяся дама с незнакомыми ему, строгими чертами лица. Надменно-скучающее выражение лица, которое она цепляет на себя, тоже приходится кстати. Как это и планировалось, именно она перетягивает на себя большинство внимания, даже поскандалив с администратором у стойки — это дает Римусу время и возможность считать несколько нужных страниц журнала посетителей так, что никто не успевает обратить на него внимание. Пожалуй, собственная невзрачность его всегда вполне устраивала, и не только в такие моменты. Он смотрит на Тонкс и ловит себя на мысли о том, что видеть ее такой собранной и отстраненно-холодной, зная, какая незамутненная, чистая непосредственность сидит в ней на самом деле, даже несколько некомфортно. И ее образ хорош, выше всех похвал, он цельный и убедительный, но Римус расслабляется только в ту секунду, в которую ловит характерный, знакомый жест, которым она откидывает волосы за плечо.       Измученный администратор, к которому уже выстроилась небольшая очередь, только рад отделаться наконец от назойливой дамочки, так что желает ей “хорошего отдыха” вполголоса, скороговоркой, даже не взглянув вслед. Жизнь здесь кипит во всю силу, так что и труда особого не составляет в этой суете свернуть в нужный коридор и захлопнуть за собой дверь явно давно уже не используемого хозяйственного помещения. Тонкс нетерпеливо оборачивается, вновь меняя облик, на этот раз на более привычный, похожий на нее саму. Римус даже не может уловить секунду, в которую черты ее лица будто плавятся, изменяясь, и в очередной раз восхищается про себя красотой этой магии и тем, как волшебница управлялась со своей способностью.       — Ну что? — она колдует зеркало, внимательно проверяя себя, и не забывает кидать на него нетерпеливые взгляды. — Получилось?       — Да, — Римус наконец отводит от нее глаза, расправляя копию пергамента. — Этот номер. Его не должно там быть ближайшие…       — Да-да, помню, — едва дослушав, Тонкс щелчком заставляет зеркало испариться, махнув в сторону Римуса рукой. Он скептически складывает руки на груди и с нажимом повторяет, не позволяя снова себя перебить:       — Ближайшие полчаса, и нам нужно успеть все осмотреть.       Над дверью в номер приходится повозиться — было бы проще, если бы им не нужно было оставить свое присутствие тайной, а так Римус тратит лишние минуты на то, чтобы осторожно прощупать защиту и выбрать способ проникновения внутрь поаккуратнее. Тонкс настороженно присматривается к коридору, хотя он пуст — на верхних этажах было поменьше комнат, да и далеко не всегда здесь одновременно собиралось большое количество постояльцев, которые могли себе их позволить. Римус увлеченно перебирает формулы, и в какой-то момент, когда полупрозрачная, раскинувшаяся под его руками сеть тоненьких ниточек загорается яркой вспышкой, он довольно изгибает уголок губ в ухмылке и щелкает пальцами, заставляя ее испариться.       — Ну? — нетерпеливо шикает Тонкс, не сдержав немного нервную барабанную дробь пальцами по поверхности своей палочки. — Если мы планируем тут заночевать, следовало снять номер.       Римус снова довольно ухмыляется, а потом шепчет что-то едва слышно, проделывая несколько быстрых и точных пассов палочкой. Замок тихо щелкает, и он делает театральный приглашающий внутрь жест. Тонкс фыркает, одаривая его скептическим взглядом, и перехватывает свое оружие поудобнее. Римус все-таки заходит первым, настороженно оглядываясь и проверяя помещение на наличие сигнальных и других охранных чар. Тонкс проскальзывает вслед за ним и ставит на дверь оповещающее заклинание.       — Здесь чисто, — коротко кивает он, и они, переглянувшись, быстро начинают обшаривать помещение, начиная с рабочего стола, на котором даже за пару дней его пребывания в Лондоне скопилось достаточно рабочих бумаг, а часть из них явно скрыта чарами.       В какой-то момент Римус слишком увлекается вскрытием полупрозрачного купола, который мягко мерцает, не позволяя так просто подступиться к стопке аккуратно сложенных писем, да и чужого появления, по правде говоря, никто из них в самом деле не ожидает, поэтому когда Тонкс вдруг окликает его взволнованным шепотом, он медленно и непонимающе поднимает голову, уже открыв рот, чтобы выразить свое недовольство отвлечением. Но тут же и его внимание занимает загоревшийся огонек сигнальных чар, да и чуткий слух следом улавливает чужие шаги. Тонкс вскидывает на него потемневший взгляд широко открытых глаз. Оба судорожно оглядываются и, понимая, что у них осталось несколько секунд до того, как их могут обнаружить, не сговариваясь бросаются к призывно приоткрытой дверце шкафа. Подлетевшая туда первой Тонкс мешкает, запнувшись о выступ, и Римус протискивается мимо нее, а потом железной хваткой цепляется за ее талию, одним движением перетаскивая ее через порог и подтягивая за собой дальше в глубину не такого уж и просторного шкафчика. Он быстро взмахивает палочкой, возвращая вскрытый замок в исходное состояние, а дверца шкафа, повинуясь ее движению, закрывается за ними ровно в тот момент, что открывается входная в номер, впуская за собой раздраженный голос владельца.       Они застывают, не смея дернуться ни на дюйм, лишь бы не издать ни звука. Тонкс, наверняка, боится что-то задеть и наделать шума, сгорбившийся, чтобы не удариться головой о перекладину, Римус тоже не шевелится, а еще через несколько секунд вдруг осознает, что по прежнему сжимает ладони на ее талии, прижимая ее к себе — возможно даже, слишком крепко от прилива адреналина. Пальцы Тонкс тоже не менее ощутимо впиваются ему в плечи, а еще Римус чувствует, слышит, как судорожно колотится ее сердце. Он вообще вдруг начинает чувствовать слишком много — обостренное обоняние не делает лучше, потому что он, практически уткнувшись носом в ее волосы, слишком отчетливо ощущает запах ее шампуня, духов, даже отголоски стирального порошка от ее одежды — о, он абсолютно уверен, что не путает его с тем, который чувствуется от висящих вокруг них рубашек и мантий. Но на самом деле, это все оказывается неважным, потому что под шелухой всех этих внешних, искусственных запахов он вдруг четко улавливает нечто иное. Это запах самой ее кожи. Резко хочется судорожно вздохнуть, впустить в себя еще больше пропитанного ею воздуха. Моргана, еще никогда он не находился к ней настолько близко, чтобы в полной мере осознать всю бедственность своего положения. Римус пытается дышать не так глубоко, но эти попытки имеют мало успеха, потому что перестать это делать вовсе он при всем желании уж точно не может.       Тонкс редко выглядит одинаково два раза подряд, а иногда, как сегодня, она и вовсе примеряет абсолютно другой образ, и это может сбивать с толку. Но сейчас, в темноте, так близко друг к другу, он не видит ничего внешнего, и полагаться остается только на свои чувства. И именно это наконец и есть она, настоящая Нимфадора Тонкс, сама по себе. Его прошибает холодным потом, и он сам не знает, чего хочет больше — чтобы этот момент как можно быстрее прекратился, или не заканчивался никогда? То, как Тонкс сама жмется к нему ближе, и ее сбитое, взволнованное дыхание греет грудь чуть пониже ключиц, тоже не помогает вернуть самообладание. Римус крепко-крепко зажмуривает глаза и старательно гонит от себя лишние мысли.       Шорох в комнате утихает, и они слышат шаги и щелчок дверного замка, после чего их вновь окутывает мертвая тишина. Они не спешат выходить, только Римус наконец выпрямляется, насколько позволяет ему это шкаф, спешко вскидывает голову от ее макушки, но намеренно не разжимает хватку на талии сразу, лишь слегка расслабив пальцы. Тонкс тоже молчит, но поднимает голову, пытаясь поймать в почти неразличимой темноте его взгляд. Римус зачем-то поддается ей, но от одного взгляда в ее потемневшие глаза в груди снова становится горячо-горячо, так что он резко обрывает этот зрительный контакт, моргнув и мотнув, кажется, головой. Тонкс начинает дышать гораздо спокойнее, но одновременно шумнее. Ее пальцы разжимаются, выпуская его пиджак из судорожной хватки, но она тоже не спешит выворачиваться из этих наполовину вынужденных объятий.       Римусу удается произнести фразу вслух только со второго раза.       — Нужно продолжать.       Тонкс заторможено кивает и, перед тем, как сделать шаг назад, на мгновение только крепче прижимается к нему всем телом. Если бы Римус был способен на связные мысли в этот момент, он бы точно заподозрил ее в том, что она сделала это намеренно, но первые секунды его хватает только на то, чтобы вспомнить, что такое дышать. Они осторожно выбираются обратно — Римус бдительно подставляет руку, когда Тонкс спотыкается о все тот же порог. Яркий, режущий после темноты шкафа свет отрезвляет, да и Люпин сам прикладывает огромное количество усилий, чтобы вернуться к работе, буквально приказав себе подумать об этом потом. Спустя еще несколько минут Тонкс победно хмыкает, помахав перед ним одним из писем. Римус проверяет и довольно кивает, потому что им удалось найти то, что нужно.       И когда они уже нарочито-неспешно шагают по оживленной улице, ища место для аппарации, Римус то и дело косится на Тонкс, пытаясь осмыслить хотя бы свои собственные чувства. Это, в конце концов, просто нечестно. Почему именно эта абсолютно невыносимая, взбалмошная, сумасшедшая девица стала первым человеком во всей его жизни, разбудившим в нем это ощущение горящего в груди пламени? Римус сам не замечает, как насупился сильнее обычного, пока Тонкс не косится на него и не сжимает требовательно ладонь на его локте.       — Что? — ворчливо откликается он, скосив на нее взгляд на долю секунды. Тонкс же всматривается в него гораздо внимательнее, а потом пожимает плечами, не ответив. Римус вновь отворачивается, утонув в непривычных для себя мыслях, и выныривает из них, только уловив сдавленный смешок.       — Да ладно тебе, Люпин, — она сверкает глазами, вновь взяв его под руку. — Признай, тебе тоже понравилось.       Римус тяжело вздыхает под ее хохот, уже не скрываясь.       “Тоже” в ее словах все-таки заставляет его улыбнуться в ответ.       Все быстро привыкают к череде собраний и заданий Ордена, и это уже скоро становится привычной рутиной, так что взбудораженные поначалу люди почти было успокаиваются, но их тут же настигает новость о скорой свадьбе Билла Уизли и Флер Делакур. Она, назначенная на конец августа, близится с немыслимой скоростью, поднимая на уши всю Нору, и чем ближе к заветной дате, тем больше гостей умудряется вмещать в себя дом Уизли, превращаясь в настоящий бедлам.       Тонкс, пусть и не остается в Норе ночевать, всю вторую половину августа проводит там почти любую свободную минуту, позволяя с головой увлечь себя в тот водоворот подготовки к торжеству. А еще она знает, что Чарли взял отпуск и приезжает из Румынии, и эта редкая встреча с лучшим другом тоже радует, заставляя почти приплясывать по пути до камина в главном холле Министерства. Тонкс сжимает в кармане письмо, в котором Чарли парой косых строк сообщил, что уже прибыл в Нору, и, бросив дома форменную мантию, аппарирует на задний двор, проскальзывая в приоткрытую дверь. Встретившиеся ей по пути Джинни и Гермиона вовсе не удивляются ее присутствию, мельком приветственно кивнув, и продолжают спор об уборке, когда Тонкс спешно несется наверх, перепрыгивая через ступени.       Добравшись до комнаты Чарли, Тонкс, не размениваясь на стук, толкает незапертую дверь. Радостное восклицание застревает в горле, когда вместо коренастого рыжего Уизли на нее оборачивается кто-то явно другой. Тонкс, растерянно повиснув между косяком и дверью, пару раз моргает, в упор рассматривая полураздетого Римуса Люпина. Тот, тоже замерев на пару секунд, выпрямляется, плавным движением затягивая до конца ремень — взгляд Тонкс скользит к пряжке, задержавшись на мгновение на крепком торсе, а мысли на мгновение улетучиваются куда-то очень, очень далеко — а потом, встретившись с ней взглядом, приподнимает бровь. Тонкс наконец закрывает рот, так и не произнеся адресованного другу приветствия, и легко качает головой, будто в попытке стряхнуть с себя наваждение.       — Ой, — решает она наконец выдать хоть что-то и пытается удержать себя от слишком уж широкой улыбки, прикусывая щеку. Римус, не сильно спеша, накидывает рубашку и медленно, мучительно медленно застегивает ее на пуговицу посередине, закатив на секунду глаза.       — Ну еще бы, чего стоило ожидать, — он пусть и несерьезно, но ворчит, и Тонкс пытается парировать, хотя это дается ей тяжелее, чем обычно, из-за тягучего ощущения жара, которое греющим клубком концентрируется внизу живота, заставляя шестеренки в голове активнее крутиться, чтобы подобрать нужные — да вообще хоть какие-то — слова:       — Я искала Чарли. Не подумала, что он будет не в своей комнате, — наверное, не очень прилично все еще пялиться, не отводя взгляда, на треугольник кожи, который открывает не до конца застегнутая снизу рубашка, но Нимфадора отметает эти мысли, не успев додумать их до конца. Слишком хорошо зрелище. У Люпина подтянутое, крепкое тело. А еще, правда, куча шрамов, бросающихся в глаза первее всего. Тонкс впервые задумывается, сколько боли это должно приносить ему каждый раз, и эта мысль, пусть и быстро улетучивается сейчас под напором абсолютно другого рода эмоций, все же остается где-то на подкорке, обещая еще напомнить о себе.       Люпин пожимает плечами и говорит, заставляя ее метнуться глазами к его лицу:       — Кажется, он должен быть в комнате с Биллом. Уж прости, что помешал, — он что, только что подмигнул ей? Тонкс теперь открыто растягивает губы в ухмылке, и внимательно сканирует его с ног до головы нарочито пристальным взглядом:       — Да так уж и быть, не извиняйся.       — Научись стучать, — поучительно говорит он, наконец доходит до самой нижней пуговицы, и ткань рубашки скрывает его живот. Тонкс перебегает глазами выше, на все еще доступную взгляду грудь, и отмечает еще один грубый, заметный шрам чуть ниже его левой ключицы. Обычно это место всегда скрыто за одеждой в его вечно до жути аккуратном образе, так что она не отказывается ни от одной лишней секундочки, которую может посвятить своему жадному разглядыванию, и лишь плотоядно усмехается, качнув головой:       — И начну пропускать все самое интересное.       Римус поправляет воротник и берет пиджак со спинки стула. Тонкс наконец отклеивается от двери.       — Ну ладно, Люпин. До встречи, — она машет рукой, и Римус, хмыкнув, кивает ей на прощанье. Тонкс мигом уносится прочь, спотыкаясь на узкой лестнице. Из-за двери комнаты Билла еще издалека слышны знакомые голоса, так что Тонкс — теперь уже гораздо увереннее — снова не стучится перед тем, как рывком распахнуть ее.       — Чарли! — радостно взвизгивает она, с разбега бросившись к нему. Тот хохочет не менее громко, крепко сжав ее в объятьях. Билл оставляет их, отбив ей по пути к выходу пять со звонким хлопком, и профилактически попытавшись отвесить младшему брату подзатыльник напоследок, от которого Чарли успешно уворачивается.       — Вали уже отсюда, женишок, — театрально машет он рукой в почти закрывшуюся дверь. Тонкс заваливается на кровать на место Билла, закидывая ноги на спинку кровати и мечтательно тянет:       — О-о-о, Чарли, ты не представляешь, что сейчас произошло!       — Так-так, — друг потирает руки, с любопытством взглянув на нее. — Я и дня в Англии не пробыл, а у тебя уже есть какие-то новые сплетни. Рассказывай.       — Это ты, кстати, виноват. Я, вообще-то, искала тебя, — Тонкс, едва заложив руки за голову и замерев на секунду, не удержавшись, тут же начинает активно жестикулировать. — Искала в твоей комнате, и ввалилась туда без стука.       — Не стоило ожидать чего-то другого, — фыркает Уизли, и Тонкс почти подскакивает:       — Именно это он и сказал!       — Кт.. че-е-ерт, Римус! — Чарли ударяет кулаком по своему колену. — Там остановился Римус. Он приехал пару дней назад.       — Да, и я не ожидала, что застану его в момент, ну, знаешь, — она щелкает пальцами, мечтательно прикрыв глаза. — Переодевания.       Чарли с любопытством прищуривает глаза:       — Я даже боюсь спрашивать, на какой именно стадии переодевания. Ну, с тебя станется оказаться там в самый интересный момент, — он выделяет последнюю фразу наигранным придыханием в голосе, и Тонкс слабо запускает в него попавшуюся под руку подушку. Чарли ловит ее на подлете. Тонкс издает разочарованный вопль.       — Он был в штанах, понятно тебе? И надевал рубашку, — от воспоминания о том, что она увидела, слова начинают путаться на языке, и Нимфадора замолкает, протяжно выдыхая из легких весь, кажется, воздух, до последней капли.       — Ты самое похотливое животное, с которым я только имел дело, — доверительно сообщает ей Уизли, скептически понаблюдав за тем, в какой хитрой ухмылке она изгибает губы, и поднимает вверх палец. — А я, хочу напомнить, с какими только животными дела не имел.       — Оч-чень смешно, — Тонкс закатывает глаза, но остается излишне задумчивой, не спеша продолжать.       — Он тебе нравится? — Чарли спрашивает напрямую, с любопытством разглядывая молчаливо прикрывшую глаза подругу. Тонкс слегка вскидывается, перебираясь в полусидячее положение, и молчит, а спустя еще несколько секунд пожимает плечами и немного дергано смеется:       — Черт, это же Люпин.       Чарли скептически приподнимает бровь, наблюдая за тем, как она дергает ногой, свисающей с края кровати, и милосердно оставляет тему, заговорив о предстоящем празднике. Тонкс подхватывает разговор мигом, усиленно топя в своем разуме каждое воспоминание, связанное с Люпином. С Люпином, намеренно прижимающим ее к столу на площади Гриммо. С тем, как она вжималась в его грудь в шкафу отеля, замерев от страха быть пойманной и наслаждаясь одновременно ощущением того, как его ладони грели кожу, крепко сжимаясь на ее талии. С видом его подтянутого тела, сплошь испещренного разной степени давности шрамами. Нет-нет-нет, так недолго поверить и в то, что он правда ей нравится.       В следующий раз они встречаются уже за ужином на заднем дворе Норы — внутри дома такое количество народу не поместилось бы. В полном составе все младшее поколение Уизли, что не так уж часто случается после того, как Чарли с Биллом окончили школу. Римус, как оказывается в итоге, принял приглашение и приехал на несколько дней, взявшись помочь с некоторыми моментами организации, и деловито переговаривается о чем-то с Артуром и Биллом. Все они периодически начинают тыкать палочками то в один, то в другой угол сада, о чем-то громко споря. Приглашенные также Гарри и Гермиона постепенно отходят от общего стола, прихватив с собой Рона. Кингсли вмешивается в спор Люпина и двух Уизли, только подбрасывая этим дров в огонь. Молли все никак не может сесть на место, то и дело порываясь понестись обратно на кухню за чем-то забытым, пока не находит затерявшуюся в переднем кармане своего фартука палочку и не распахивает выглядывающее в сад окно кухни, подзывая к себе теперь манящими чарами недостающие мелочи. Чарли, как будущий шафер, честно старается держаться к брату поближе и вникать в сложности организаци, а Тонкс увязывается следом за ним, вынужденно перебравшись ближе к спорящим. И Люпин и Артур, оба такие обычно спокойные и доброжелательные, не сойдясь в каком-то абсолютно незначительном вопросе, принимаются неожиданно горячо спорить, и их громкие голоса умудряются даже иногда перекрывать весь остальной шум. Билл, переглядываясь с Чарли, сползает ниже на своем месте и уже, кажется, мечтает просто исчезнуть, бросая изредка тоскливые взгляды на Флер, которой в окружении не менее навязчивых советчиков сейчас не сильно проще.       Тонкс посмеивается поначалу над всеми подряд, но чем дальше, тем чаще ловит себя на том, что слишком часто смотрит на Люпина — почти не отрываясь. Кухонное полотенце, с какой-то невероятной скоростью вылетевшее из окна на очередной зов Молли, пролетает совсем рядом, все-таки хлестнув ее напоследок по плечу. Тонкс отвлекается на секунду, и тут же, будто прийдя в себя, старается невзначай оглянуться в попытке понять, не заметил ли кто-то ее пристального взгляда. Приходится сосредоточиться, чтобы волосы остались нейтрального русого цвета. Она нервно хватает прядку, автоматически накручивая ее на палец. Римус откидывает со лба мешающие ему волосы. Тонкс, увлекаемая этим движением, возвращается к нему взглядом. Разгоряченный спором Люпин отрицательно качает головой, закатив при этом глаза, и Нимфадора почему-то думает, что если бы он спорил сейчас с ней, обязательно бы издевательски выгнул бровь а еще назвал бы ее по имени. Гортанная “р” в последнем слоге отзывается в памяти его голосом, и Тонкс напрягает бедра, окончательно теряя нить чужой беседы.       Она выпускает прядь волос из собственной хватки, но та не распрямляется, оставаясь лежать на плече легкой волной. Тонкс моргает, с внезапным ужасом сличая цвет своей шевелюры с волосами Люпина и находя слишком много сходства. Приходится сосредоточиться, чтобы плавно и незаметно для окружающих поменять его на темно-каштановый — этим она сосредоточенно занимается следующие пять минут, в которые в голову упорно лезет куча идиотских мыслей, от которых она усиленно отмахивается. В саду начинает темнеть, да и ужин подходит к концу. Тонкс, которая планировала отсыпаться весь завтрашний день — долгожданный выходной на работе после нескольких не самых простых дежурств подряд — вдруг решает, что все-таки заглянет в Нору и завтра.       Ну, вдруг кому-нибудь понадобится помощь с подготовкой.       Вовсе ни при чем тут то, что в Норе до свадьбы будет гостить Люпин.       Приняв это решение, она наконец гораздо спокойнее улыбается напоследок и подскакивает с места, бросившись на поиски незаметно ускользнувшего куда-то Чарли, чтобы попрощаться.       Римус провожает ее фигуру долгим взглядом и незаметно хмурится, с силой потирая шею. Каждый ее случайный взгляд сегодня — как и каждый раз до этого — ощущается почти физически, утягивая его куда-то далеко в странную смесь любопытства с опасением, оторваться от которой не представлялось возможным.       Он тяжело вздыхает и отворачивается, окончательно упустив ее из виду. Взгляд падает на сваленную невпопад кучу разномастных кирпичей, перегораживающих дорожку. Римус выпрямляется, удовлетворенно моргнув, и встает, чтобы найти Артура и предложить свою помощь с приведением сада в божеский вид. Ему определенно необходимо чем-то загрузиться, чтобы поменьше думать о Нимфадоре Тонкс.       Так что ближайшие пару дней он с преувеличенным усердием хватается за все подряд, радуя Молли своим рвением и заслуживая несколько признательных взглядов от тех, кто благодаря ему получает от нее чуть меньше нагоняев, чем она привыкла раздавать в последнее время. Иногда хохот Тонкс эхом раздается в стенах Норы, но ему удается утопить звук ее голоса в хоре других, которыми дом Уизли тоже вполне щедро полнится, так что Римус успевает даже расслабиться и почти забыть о навязчивых воспоминаниях о ее ярких волосах и вечных неуместных шутках.       Когда за несколько дней до свадьбы шатер для грядущего торжества наконец раскидывается во всю ширь сада, Римус и Артур опускают палочки, пожав друг другу руки. Уставший Артур спешит в дом, а Люпин решает задержаться в саду, потому что погода здесь явно получше, чем в доме, да и его чувствительный слух сильно устает от громких голосов, не стихающих ни на минуту.       Малина у ограды выглядит чудесно. Римус с удовольствием обращает туда все свое внимание, на пару минут забыв про весь остальной мир вокруг.       — Ага-а, — этот ее вкрадчивый шепот настигает его даже здесь. Римус выпрямляется, оторвавшись от куста, и медленно разворачивается, стараясь одновременно и приветливо улыбнуться, и унять прокатившуюся по его груди огненным колесом волну жара. Кажется, еще днем Нимфадоры Тонкс в Норе не было. Пусть в этой суматохе можно и тролля не заметить, ее присутствие Римус точно бы не упустил, в этом он отчего то уверен. Но сейчас она точно здесь, каким-то чудесным образом смогла подкрасться к нему со спины, и подчеркнуто театрально распахивает глаза, покачивая волшебной палочкой в руке. Она удерживает деревянную рукоять совсем невесомо, одними кончиками пальцев, и кажется, что стоит лишь улучить момент, чтобы верным, отточенным движением совсем легонько стукнуть ее по пальцам, и палочка выпадет на землю. Римус пару секунд всерьез примеряется сделать это, пока не вспоминает, что вообще-то считает себя достаточно взрослым и серьезным человеком для такого… откровенного ребячества. Да и пронзительный взгляд — сегодня глаза у нее прозрачно-голубые, кристально ясные и чистые, будто две льдинки — быстро отвлекает от своих мыслей, перетягивая на себя все внимание.       — Обворовываешь огород Уизли? — она невероятно довольна собой и своим наблюдением. Римус фыркает и вставляет:       — Ну только не арестовывайте меня, мисс аврор.       — Я подумаю, — довольно кивает она, одним движением куда-то убрав палочку, и упирает руки в бока, наклонив голову. Люпин улыбается чуть более заговорчески и доверительно понижает голос:       — А если так? — на протянутой к ней ладони лежат только что собранные с куста ягоды. Тонкс, тут же сгребая их к себе, тянет что-то одобрительное и одновременно сокрушенно качает головой:       — Попытка подкупа! Уж от кого от кого, а от вас, профессор Люпин, я такого не ожидала.       Ее пальцы умудряются оставаться прохладными даже среди той жары, которой полнится это лето, пусть даже уже заканчивается август. Римус молчит чуть дольше, чем следует, давя в себе порыв сжать в своих ладонях ее, чтобы хоть немного согреть. Или же, напротив, самому охладиться — прохлада бы ему сейчас не помешала — потому что даже просто стоять рядом с Нимфадорой Тонкс было все равно, что наткнуться на чистое горное озеро посреди пустыни.       — Ладно, — протяжно выдыхает она, перекатывая между пальцами последнюю оставшуюся ягодку. — На самом деле, не могу осуждать тебя за попытку скрыться от этого бедлама хоть на минутку. Даже могу посочувствовать — я хотя бы здесь не живу, а мне уже хочется сбежать куда подальше. Обвинения сняты, подозреваемый Люпин.       Римус слегка кланяется в ответ на ее последнюю реплику и усмехается:       — Ты очень тонко чувствуешь, что меня терзает.       Солнце припекает спину, так что они медленно отходят к Норе, пытаясь скрыться в тени дома. Тонкс усаживается прямо на ступеньки покосившегося крыльца, а Римус поднимается чуть выше, к приоткрытой входной двери. И пока они обмениваются впечатлениями о ритме жизни, при котором приходится совмещать работу, Орден и близящуюся свадьбу, в его голове медленно зреет… какая-то идея. Римус пытается прогнать эти мысли, но воспоминания о ее пристальном взгляде и улыбке только утверждают его намерения, так что в возникшую паузу он уточняет:       — Ты уже собиралась домой?       — Ну-у, — Тонкс трясет ногой, пытаясь вытряхнуть из обуви мелкий камешек, а потом, плюнув, стаскивает правую туфлю с ноги. — Наверное. У меня завтра намечается отвратительное дежурство с не менее отвратительным напарником, так что, вероятно, мне не помешает немного, знаешь, покоя перед этим.       Римус взвешивает все за и против в своей голове. Наверняка он будет чувствовать себя очень, очень глупо, если она не согласится, но даже маленькая вероятность положительного ответа толкает его отвлеченно, будто невзначай, протянуть:       — Возможно, ты не откажешься составить мне компанию?       Тонкс застывает на считанные доли секунды — если бы он не смотрел на нее так пристально, едва ли заметил бы это — и выпрямляется, медленно оборачиваясь и пытаясь одновременно уже на ощупь найти брошенную на землю обувь.       — Компанию в чем? — Римус незаметно выдыхает. Как минимум, это не однозначное “нет”, что уже видится ему неплохим раскладом.       — Ну, ты же хотела сбежать от этой суеты, — он прислоняется к косяку, складывая руки на груди. Тонкс фыркает, сдувая со лба челку ярко-фиолетового цвета, и приподнимает бровь в ответ:       — У тебя какое-то конкретное предложение?       — Вообще-то да. Здесь недалеко есть неплохое место, — ее глаза загораются интересом почти сразу, пусть эта невыносимая заноза еще несколько секунд картинно раздумывает, разглядывая его в ответ. Но в конце концов, она машет рукой, выдавая снисходительное: “Ладно уж”, и Римус давит улыбку, чтобы не показывать ей то, как сильно он доволен этим ответом. Тонкс, оперевшись на его протянутую руку, поднимается на ноги, и в момент, когда они уже почти спустились с крыльца, в доме раздается какой-то грохот и взволнованный голос Молли. Римус быстро переглядывается с Тонкс, и в следующую секунду, не сговариваясь, они хватают друг друга за руки, и Римус аппарирует — недалеко, всего лишь за пределы ограды Норы. Они оба замирают, напряженно вслушиваясь в отдаленные голоса, Тонкс крепко сжимает его ладонь, а Люпин все еще прижимает ее ближе к себе, и это так сильно напоминает ему о том чертовом шкафу в отеле, что приходится одернуть себя, чтобы вернуться в сегодняшний день. Когда становится ясно, что им удалось избежать встречи с кем-то, кому могла потребоваться немедленная помощь, они разворачиваются к Норе спиной.       — Мы такие ужасные люди, — хихикает Тонкс, покачав головой. Римус молча улыбается, не испытывая никаких угрызений совести.       — О, можешь вернуться, я уверен, занятие тебе найдется, — сам он вовсе не против пары лишних мгновений тишины и спокойствия, а жаркий день, зной которого, наконец, начал утихать к вечеру, только сильнее манит оказаться где-то подальше от всех. Он косится на Тонкс, которая вертит головой, то и дело спотыкаясь на неровной земле. Ну, почти от всех.       — Не-ет уж, меня тут один занудный профессор украл в неизвестном направлении. Боюсь, я уже никому не могу помочь, — хохочет Тонкс в ответ. Римус почти даже не обращает внимания на “занудный”.       Неторопливо шагая по проселочной, неровной дороге, они почти не переговариваются, действительно наслаждаясь спокойной природой вокруг. Римусу всегда нравилась Нора, и кто знает, что больше послужило этому причиной — такое искреннее гостеприимство семьи Уизли или расслабленная сельская местность Оттери-Сент-Кэчпоул. Природу он всегда любил, пусть и не желал признавать, как сильно эта любовь напоминала ему о своей второй сущности. Кажется, вдалеке от городских пейзажей волк внутри него свободнее поднимал голову. Тонкс отмахивается от назойливого насекомого, резко отскакивая почти ему под ноги, и Люпин отвлекается от нерадостных мыслей и, усмехнувшись, накладывает на пчелу замедляющее заклинание.       — Не благодари.       — Еще чего, — она отряхивает одежду от одной ей видимой пыли и снова ускользает вперед, будто знает, куда они идут. Римус хмыкает в сотый раз за этот вечер.       Абсолютно невыносимая.       Ее простое летнее платье спускается почти до самых щиколоток, но легкая ткань, повинуясь ее неровным, торопливым шагам, беспокойно вьется вокруг ее ног, а редкие порывы ветра ласково обнимают ее фигуру, очерчивая силуэт тела. Люпин отмечает это без всякой задней мысли, искренне любуясь тем, как легко и просто она вписывалась в окружающую их местность — даже вздыбленные до этого от суматохи волосы ядовито-фиолетового цвета теперь более спокойного, сиреневого оттенка, и уже не торчат во все стороны.       Он мягко придерживает ее за локоть, сворачивая с основной дороги на едва различимую в невысокой траве тропинку. Тонкс закатывает глаза, но явно не всерьез, потому что она улыбается краешком губ, мельком взглянув на него, и хватается за его плечо, сражаясь со все еще неровной землей под ногами. Холмистый склон, вид на который открывается перед ними спустя еще несколько минут пути, и правда выглядит превосходно: залитый солнечными лучами и цветущими растениями, он будто островок абсолютной безмятежности. Римус опускается на низенькую, почти ушедшую в землю деревянную скамейку, и вытягивает ноги, прикрыв глаза и подставив лицо назойливому солнцу. Тонкс, едва успев окинуть это все взглядом, уносится вперед, восхищенно перед этим выдохнув. Люпин очень надеется, что улыбку на его лице можно принять только лишь за довольство приятной погодой.       — Тут правда очень красиво, — она подходит ближе, довольно улыбаясь, но не спешит садиться рядом, вновь отворачиваясь к простирающемуся вниз склону. — Хочется просто лечь и раствориться здесь навсегда, — пока она мечтательно вздыхает, задумчиво приглаживая попавшийся под руку колосок, Римус молча усмехается и снимает с себя пиджак. Тонкс оборачивается на шорох, когда он уже раскидывает его рядом на траву и делает приглашающий жест рукой. Их взгляды встречаются, и оба замирают на несколько секунд. Из Тонкс, наконец, испаряется львиная доля того наигранного, абсолютно несерьезного недовольства, а Римус позволяет себе наконец открыто улыбнуться, не пряча это за приглушенным фырканьем или серьезным ворчанием. Стрекот насекомых разбавляет тишину, от чего она совсем не ощущается чем-то неловким. Тонкс кивает наконец и молча опускается вниз, растягиваясь на земле. Одну руку она подкладывает под голову, не переставая задумчиво трепать уже и без того измученный листочек какого-то растения в другой. Римус опирается рукой о скамейку, расслабленно откидываясь назад, но взгляд его то и дело возвращается к ее фигуре. Будто почувствовав это, Нимфадора чуть поворачивается на бок, к нему, подложив под щеку вытянутую вперед по земле руку. Размякшая и пригретая солнцем, она изучает его из-под полуопущенных ресниц, и Римус, замерев под ее взглядом, не может отвести глаз от того, как плавно, почти незаметно, ее волосы меняют цвет, становясь теперь желто-оранжевыми, будто подсвеченными солнцем, что потихоньку начинает клониться к горизонту.       Настоящая лесная нимфа. Сейчас ее собственная нелюбовь к звучному имени ощущается как особенная глупость. Римус пытается увести взгляд в сторону, но ее глаза будто магнит, не позволяют сбежать. Да и бежать ему — практически первый раз за всю жизнь — никуда не хочется.       Удивительно, но оказывается, и на четвертом десятке лет своей жизни все еще может найтись что-то, чего ты никогда до этого не ощущал. Или, может быть, это с ним что-то не так, и всем нормальным людям обычно доводится испытать это раньше, и только он всю жизнь бежал от подобных эмоций, обрывая возникающие импульсы на корню. Вот только от Тонкс сбежать не получилось. Никогда не представлялось возможным, во всем, что ее касалось. Римус смотрит на Нимфадору с благодарностью, потому что это за этим чувством, сколь бы не было оно пугающим для него, прячется что-то до одури человеческое и живое. Нечто, убеждающее его в том, что он далеко не то чудовище, каким зачастую привык и сам себя считать. Тонкс ведь ни разу не отшатывалась от проскальзывающих в нем хищных повадок. Они ее не пугали, ни разу, и если поначалу это казалось ему лишь незнанием, то, наблюдая за ней все это время, Римус с удивлением понял, что она вполне неплохо осознает вероятность исходящей от оборотня опасности.       И это все еще ее не пугает.       Римус не может не быть за это признателен. Он готов показывать свою благодарность любым способом, а так уж вышло, что Нимфадора Тонкс больше всего на свете любит шутливый флирт и идиотские — Римус абсолютно не заметил, как полюбил их тоже — шутки над всем подряд. Хорошо, что иногда даже ее беспокойный разум нуждается в минутах безмятежности, как сейчас. Она наконец прикрывает глаза, не переставая перебирать свободной рукой травинки, до которых дотягивается. Римус тянется к цветущим рядом со скамейкой колокольчикам и, сорвав небольшой цветок, легким движением палочки отправляет его ближе к ней. Тонкс открывает глаза, когда стебель касается тыльной стороны ее ладони, и мягко улыбается, переводя взгляд на Римуса.       — Почему колокольчик? — даже непривычно слышать от нее больше двух лишенных наигранной язвительности реплик подряд. Люпин пожимает плечами:       — Подходит твоим волосам. Ну, до этого, — он неопределенно кивает головой, имея в виду тот цвет, с которым встретил ее сегодня в первый раз. Она принимает объяснение, осторожно приглаживая нежные лепестки подушечками пальцев.       Римусу бы хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался никогда, но постепенно уходящее солнце раскрашивает небо во всевозможные оттенки розово-фиолетового, и это, пожалуй, тоже кажется невероятно подходящим для Тонкс антуражем. Возвращаются к Норе они тоже пешком, неспешно и почти молча. Римус хотел бы говорить больше, но он опасается спугнуть нечто хрупкое и едва ощутимое между ними, что незаметно соткалось из самого воздуха и солнечных лучей на той поляне.       Тонкс, едва успев зайти с ним в дом, тут же будто растворяется в его стенах, напоследок снова бросив на него какой-то до невозможности непривычный взгляд — абсолютно лишенный присущей ему язвительности и игривости, теплый и настоящий вместо этого. Цветок колокольчика, который она явно очень старалась не измять в руках по дороге, постоянно одергивая себя, находит наконец свое место в петельке на поясе ее платья. Тонкс с неприсущей ей внимательностью закрепляет его там с помощью заклинания и осторожно поправляет, прежде чем унестись куда-то на кухню. Римус усмехается ей вслед, явно чувствуя, что этот день надолго останется в его воспоминаниях почти осязаемыми прикосновениями солнца и ее внимательного взгляда. Даже жаль отпускать этот момент, быстро тонущий в привычном гомоне и топоте многочисленных ног.       В оставшиеся дни Римус еще не раз воскрешает в памяти картину залитой солнцем поляны, и думает о том, как много свободного места было рядом с ней на его кинутом на траву пиджаке. Наверняка хотя бы в какой-то вселенной он мог бы спокойно растянуться рядом, просто смотреть на нее и очерчивать ладонями ее острые лопатки под тонкой летней тканью, ни о чем не думая. Удивительно, что эти мысли вызывают не так много горечи, как это было бы привычно, потому что впервые кажутся такими осязаемыми, возможными.       Когда все, как и положено порядочным людям перед свадьбой, окончательно выдыхаются за пару дней до самого события, решено наконец отдохнуть, и гости, беспорядочно разбредаясь по уже приведенному в полный порядок саду, восторженно переговариваются и стараются не сильно забивать себе животы — а учитывая то, как Молли, что называется, вошла во вкус, это сложно как никогда.       Тонкс с Чарли, практически не расставаясь, никак не могут наговориться, радуясь редкой в последние года встрече. Им обоим есть, что рассказать друг другу, а расслабленная атмосфера вечера только подогревает эмоциональный диалог. Тонкс, попытавшись оттереть с джинс только что пролитое вино, в итоге бросает это занятие, с ногами забираясь на скамейку под навесом и смеется над историей про строптивого дракона. Громкий лай обращает на себя ее внимание, и Тонкс давит очередной смешок: Сириус, который наотрез отказался пропускать все веселье, после нескольких жарких споров с Грюмом теперь щеголяет в своей анимагической форме. Ну, почти — вместо грозного черного волкодава по саду носится абсолютно белая собака. Заколдовавший его Римус отнесся поначалу к этой идее скептически, но понаблюдав, как издевательски Тонкс хохотала над своим дядюшкой, даже добавил ему гораздо более пушистую и мягкую шерсть, что вызвало у нее еще более громкий взрыв смеха. Вот и теперь Блэк, явно проклиная всех их про себя, ведет себя абсолютно по ребячески, бросаясь на каждого проходящего человека и пачкая их землей со своих лап. Тонкс задвигается еще глубже, чуть не свалившись со скамейки с другой стороны. Сириус определенно запомнил ее гомерический смех над новым образом, так что попадаться под его лапу у нее нет никакого желания.       Чарли, высунувшись из-под навеса, отвлекается на то, чтобы незаметно для Молли увести со стола еще одну бутылку. Когда она, увлекаемая манящим заклинанием, прилетает ему в руку, он возвращается обратно, довольно ухмыляясь, и они в который раз за вечер наполняют бокалы, звонко стукнув ими друг о друга. Тонкс смеется все громче, ощущая, как мир вокруг медленно расплывается, а тело будто становится невесомее. Уже в который раз за вечер — который раз за последние недели — она возвращается взглядом к Люпину, что беседует сейчас с Кингсли, сидя к ней вполоборота. На этот раз, будучи уже гораздо более пьяной, она задерживает взгляд дольше и почти не скрываясь. Навес, глубоко под который они забились, достаточно надежно скрывает ее от глаз всех вокруг. Только Чарли наблюдает за подругой, подперев подбородок рукой, и громко хмыкает, отвлекая от созерцания.       — Все-таки он тебе нравится, да? — она недовольно переводит на него взгляд и тяжело-тяжело вздыхает.       — Это же Люпин, — повторяет она ровно то же самое, что и пару дней назад, но разгоряченный смехом и алкоголем Уизли на этот раз не намерен довольствоваться уклончивым ответом.       — Ну так и что?       — Ну, он же ведь… — она недовольно морщится, повращав в воздухе рукой и в итоге только крепче вцепившись в бокал. Чарли не намерен униматься:       — Что он? Какой?       — Скучный, — выдыхает она, качнувшись к Чарли ближе. — Он… зануда, разве нет? А еще он иногда какой-то невыносимо по тоскливому печальный. И при этом постоянно улыбается. И он очень, — Тонкс вяло щелкает пальцами, пытаясь подобрать слова, которые вовсе не желают сейчас складываться в цельное предложение, с трудом поддаваясь ей. — Очень… отзывчивый? – Тонкс утыкается лбом в плечо друга, обхватившего ее рукой, и заплетающимся языком продолжает неразборчиво бормотать уже вполголоса. — Чертов бывший Мародер. Поверить не могу, что этому зануде удавалось вгонять меня в краску. Меня, Чарли!       Чарли, уже какое-то время едва заметно вздрагивающий от смеха, не выдержав, взрывается приступом хохота в голос. Тонкс лениво бьет его по колену, едва не промазав.       — Он интересный, — доверительно шепчет наконец она, выворачиваясь из-под его руки и выпрямляя накренившийся в слабой хватке бокал. — А еще постоянно улыбается.       — Это ты уже говорила, — Чарли, кажется, вытирает слезы, выступившие от смеха, и заливается вновь.       — Но он правда постоянно улыбается, Чарли.       — А еще ты начала с того, что он скучный, — услужливо напоминает он. Тонкс почти воет в голос:       — Че-ерт, Уизли, заткнись. Просто заткнись, пожалуйста.       — Да я-то молчал, — Чарли подхватывает ее за локоть, помогая удержать уже опустевший бокал от встречи с деревом скамейки. Тонкс цепляется за его руку, рассеянно хихикая громче прежнего, и ловит на себе чей-то внимательный взгляд. Она поднимает голову, пытаясь сфокусировать плохо поддающееся зрение на лицах, и почти сразу напарывается на взгляд карих глаз Римуса Люпина. Тонкс пялится в ответ, потому что какого-то черта среди расплывающихся ярких пятен, в которые превратился весь окружающий мир, его глаза она видит очень отчетливо, будто он не на расстоянии в парочке-другой десятков футов от нее, а совсем-совсем близко. Она растерянно выдыхает и благодарит про себя ту стадию опьянения, в которой встать с места уже достаточно сложная задача, потому что если бы не заплетающиеся ноги и не ощущение, что держит ее прямо только тело Чарли, находящегося неподалеку, то она бы мигом соскользнула со скамейки и пошла бы вперед. Ближе к нему — черт знает, зачем. Просто нужно. Не важно, что дни стоят теплые, потому что все это тепло — ничто по сравнению с тем, какое могли дарить его глаза одним мимолетным взглядом. И Римус не отводит его долго, будто тоже рассматривая ее в ответ, а потом вдруг моргает и слегка пошатывается на месте от того, что огромная пушисто-белая псина всем своим весом наваливается на него, пытаясь то ли убить всерьез, то ли поиграть — Тонкс не могла с уверенностью исключить ни одну из этих версий.       — У меня проблема, Уизли, — заговорчески шепчет она, дергая друга за локоть и рассеянно хихикает. — Он мне правда очень нравится.       Продолжение вечера как-то незаметно растворяется в хохоте Чарли и остатке вина в ее стакане. А на утро просыпается Тонкс очень медленно и неохотно, впрочем, по живости собственных мыслей делая вывод, что вчерашнее опьянение все-таки не было настолько фатальным. А еще подушка под носом и одеяло пахнет чем-то неуловимо-травяным, отчего-то очень приятным и даже чуточку знакомым. Тонкс даже глаза открывать не хочется, так что она позволяет себе не думать ни о чем, крепче обнимая одеяло, и лишь переворачивается на бок, уплывая еще глубже в это абсолютно блаженное состояние. Правда, планы ее рушит какой-то грохот, а еще шум шагов — Тонкс левой пяткой чувствует, что это по ее душу, а поэтому все-таки открывает глаза. Слегка проморгавшись, она несколько озадаченно констатирует, что точно находится в Норе. А если быть точнее, она вроде как в комнате, которая когда-то принадлежала Чарли. Эта мысль почему-то беспокоит что-то в ее сознании, но Нимфадора не может вспомнить, почему, так что просто протяжно вздыхает и сгребает себя в кучу, садясь на кровати и заворачиваясь в одеяло. Взгляд падает на стул у небольшого рабочего стола, и на пиджак с заплатками, что висит на его спинке. Все это вместе — запах травяного чая, комната и очень знакомый пиджак — начинает со скрипом собираться наконец в ее голове в цельную разгадку, но сделать итоговый вывод мешает распахнувшаяся с шумом дверь.       Тонкс медленно поворачивается к ней и очень усиленно старается сфокусировать свой взгляд на рыжей макушке. Чарли издает разочарованный возглас, заставляющий ее поморщиться:       — Эй, ну так не интересно, я был готов разрушить твой сладкий сон, а ты уже сама проснулась!?       — М-м, — неразборчиво тянет она, потихоньку воскрешая в своей голове воспоминания о каком-то очень, очень странном разговоре про Люпина. — А что я делаю здесь? — выделяет она голосом последнее слово, пару раз моргнув. Чарли очень довольно усмехается и двигает стул ближе к кровати, садясь на него верхом:       — О-о, ну, мы неплохо вчера накидались, если помнишь. Уж ты особенно, — Тонкс тяжело вздыхает, поставив локоть на коленку и оперевшись подбородком на свою ладонь, потому что, очевидно, выдержать этот поток подколов ей в любом случае придется. — Так что я решил, что тебе лучше переночевать тут — тем более, кто у нас тут в последние дни только не ночует — ну, а наш джентльмен великодушно уступил тебе свою кровать. Без себя в комплекте, — беспечно хохочет он в ответ на ее быстрый взгляд, и Тонкс все-таки закрывает глаза, сползая ниже в одеяло.       — Мерлин, — глухо бурчит она из-под слоев ткани, но выныривает обратно за новой порцией свежего воздуха. Уизли и не думает ее щадить, безжалостно добавляя подробностей прошедшего вечера:       — Угадай, кто помогал мне дотащить вверх по этим лестницам твое не очень помогающее мне тело. Да-да, — без всякой жалости добивает он. — Именно Римус.       — Чарли, ты издеваешься?       — Нет.       Он определенно издевался. Тонкс чуяла это по одному его голосу.       — Вообще, не переживай, я полагаю, что сегодня почти все присутствовавшие будут мучаться от последствий своих вчерашних решений и количества выпитого. Кажется, подготовка к свадьбе добила всех сильнее, чем созыв Ордена, — Тонкс давит смешок и восклицание: “Когда я, по твоему, о таком переживала?”, и согласно кивает головой на последнее утверждение. — Мама, как только успокоилась насчет Флер, развернула активную деятельность. В жизни не вспомню, чтобы этот дом настолько сильно напоминал проходной двор, даже при условии, что с ним это иногда все-таки случается. Слава Мерлину, я не планировал жениться никогда в жизни.       Тонкс все-таки поднимается, слушая его болтовню, и отыскивает взглядом свою джинсовку.       — А где наш джентльмен? — пытается она невзначай ввернуть в поток его слов вопрос, но Уизли не оставляет его без внимания:       — Как мило, что тебя интересует его судьба!       Она в очередной раз недовольно выгибает бровь. Чарли в очередной раз это игнорирует.       Можно было бы сказать, что она по человечески переживает о том, кого невольно выгнала из привычной постели, но Чарли уж точно не поверит. Да и, кажется, вчера она сказала ему больше, чем успела признать даже для самой себя. Правда, загвоздка в том, что она очень, очень плохо помнит, что именно говорила. Тонкс протяжно вздыхает и машет рукой, вторя собственным мыслям. Позориться, так уж наверняка. Да и перед кем, если не перед лучшим другом — он и не такое видел.       — Что я вчера несла? Про Римуса.       Чарли довольно хмыкает, но неожиданно решает сжалиться, и вполне мирно поясняет:       — Ты пришла к выводу, что он интересный. А еще раз сто отметила его улыбку.       Тонкс склоняет голову набок, разминая затекшие мышцы. Не так уж и плохо. Правда, воспоминания о его улыбке рождают в теле странное тянущее чувство. Не менее приятное и греющее, чем прямой взгляд его карих глаз. Нимфадора с досадой закусывает губу. Быть не может, чтобы она всерьез попалась на кого-то вроде Люпина. Чарли получает профилактический тычок в бок, когда она проходит мимо, пытаясь отыскать свою обувь. Левый кроссовок все никак не найдется, и в конце концов она призывает его чарами — тот вылетает из-под стола. Чарли успевает ухватить его за шнурок, не пуская к ней. Правда, в следующую секунду наверняка жалеет о своем решении, когда Тонкс, наоборот, отталкивает его заклинанием в другую сторону, ударяя Уизли по плечу. Именно на этом моменте их и застает Римус, приоткрыв дверь.       — Доброе утро, — он приподнимает бровь, наблюдая за тем, как Чарли отряхивает плечо, а Тонкс балансирует на одной ноге, все еще не вызволив второй кроссовок. — Я услышал ваши вопли и решил, что все уже проснулись.       Тонкс моргает, пытаясь не обращать внимание на то, что он явно имеет в виду ее. Кашляющий Чарли, пытающийся замаскировать под это свой смех, вовсе ей не помогает. Нимфадора наконец с силой дергает кроссовок, наконец отвоевав его окончательно, и выпрямляется, стараясь мило улыбнуться.       — Точно. Спасибо, Люпин, за… — уже выпалив это, Тонкс судорожно пытается понять, что конкретно хочет обозначить за причину своей благодарности. Шутки про ночь в его кровати страдающему похмельем разуму вовсе не кажутся сейчас смешными. Чарли, правда, наверняка другого мнения, так что ему уже даже кашель не помогает скрыть свое неуемное веселье, поэтому он, крадучись, за ее спиной пробирается к двери и, побуждая этим Люпина уступить ему место и зайти в комнату, мигом выскальзывает в коридор, вовсе не заботясь о том, что хлипкая дверь не глушит его громкий гогот. Тонкс заправляет за уши волосы, уже со смирением замечая, что кончики их начинают алеть, и тоже пятится к двери. Уголки губ Римуса подрагивают, а взгляд и вовсе в открытую лучится весельем.       — За что спасибо? — невинно уточняет он, не спеша отодвигаться с пути к выходу. Тонкс наклоняет голову, слегка прищурившись.       — За мой спокойный сон, — решительно вздергивает она подбородок. Римус кивает, но все еще облокачивается о стену совсем рядом с дверью. Тонкс подходит к нему близко-близко, так, что чтобы поймать его взгляд, ей нужно запрокинуть вверх голову.       — Я у вас в заложниках, мистер Люпин? — собственная идея уже не кажется такой удачной, когда эта близость возрождает ощущения тягучей неги, растекающейся по всему телу от одного его присутствия здесь, совсем рядом.       — Даже и не думал, — он понижает голос, довольно усмехнувшись, и отталкивается от стены. Чтобы свободно разойтись из этого положения в узком проеме между дверью и стоящим тут шкафом, требуется определенно больше пространства, чем имеется в их распоряжении. Римус кладет ладони ей на плечи и осторожно переступает в сторону, меняя их местами. — Ты абсолютно точно вольна идти.       Улыбнувшись еще раз, он отходит к столу, начиная что-то там искать и вообще будто забыв о ее присутствии. Тонкс же кладет ладонь на ручку двери, но оборачивается, прикусив губу. Веселье вдруг растворяется в полном тоски вопросе, который внезапно возникает в ее голове, перебивая все остальные мысли.       “А что, если я не хочу уходить?”       Тонкс с ужасом мотает головой и все-таки вываливается в коридор, хлопнув дверью чуть более шумно чем, возможно, следовало. Подвернувшийся тут же под руку Чарли, так и не ушедший далеко, снова получает легкий подзатыльник для вида и даже не шутит, взглянув на ее краснеющие волосы и смятение на лице. Ну, после того, как все-таки бросает:       — Тяжелый случай, понятно.       Легкое похмелье улетучивается неохотно, но в день свадьбы Тонкс уже абсолютно готова к новым свершениям. Предвкушение праздника витает в воздухе, и пусть Нора по прежнему гудит от несмолкающих голосов, на этот раз никто не занят уборкой и масштабными приготовлениями — скорее, всюду шуршат праздничные наряды, по воздуху носится посуда, а еще чихать хочется от смешивающихся запахов духов.       Тонкс, вместе с Джинни и Гермионой буквально забаррикадировавшаяся в их комнате, в очередной раз нервно одергивает платье. У нее, вообще-то, нет проблем с любыми образами — этого требовала работа, а еще собственное неуемное любопытство всегда подстегивало примерять на себя что-то новое. Но одно дело, когда ты делаешь это, чтобы притвориться кем-то другим, находясь на задании или претворяя в жизнь собственноручно придуманные шалости, а совсем другое выбрать настоящий образ для себя. Утонченный внешний вид никогда не был про нее, это Тонкс прекрасно знала и уживалась с этим знанием без всяких возмущений. Ее устраивало и то, как она выглядела в своей обычной жизни, сколько бы не вздыхала Андромеда — вот уж кто точно был воплощением элегантности во всем. Но сейчас из зеркала на нее смотрит она сама, но выглядит до жути непривычно. И волосы ее, вообще-то, по прежнему цветные, и каблук низкий и устойчивый даже для ее неуклюжести, а платье вполне удобно, но что-то все еще заставляет ее вздыхать и ерзать на своем месте, пока Джинни носится вокруг, закалывая волосы в нарочито-небрежный пучок. Младшая Уизли, уже справившаяся даже с непослушной шевелюрой Гермионы, творит настоящее, по меркам Тонкс, волшебство. Точно что-то, сродни темной магии, потому что эта наука всегда была выше ее понимания, несмотря на любовь к ярким макияжам и красивой одежде. Волосы всегда можно сделать просто розовыми, или синими, или зелеными, внезапно укоротить или позволить им завиться, этого обычно вполне достаточно, чтобы не мучаться не поддающимися ей прическами. Джинни, украдкой вытащив палочку, поправляет какие-то локоны, всерьез увлекшись этим занятием, а Тонкс все пытается найти объяснение охватившей ее растерянности. Мысль о том, что ее всерьез может волновать, как она выглядит в чужих глазах — в чьих-то очень конкретных, ужасно теплых карих глазах — заставляет ее вслух недовольно зашипеть, мотнув головой. Джинни ругается, шутливо ткнув ее палочкой по лбу. Тонкс фыркает, грозно щелкнув в ее сторону зубами, но успокаивается, послушно замерев. Нет уж, не собирается она нервничать из-за этого.       Джинни, воинственно одернувшая свое платье, гордо сообщает, что она закончила. Тонкс еще раз оглядывает себя в зеркале и довольно улыбается, уже гораздо более уверенно подмигивая собственному отражению.       Стоит только спуститься вниз, как тут же теряешься в нескончаемом водовороте событий, не позволяющем отвлечься ни на секунду. Прибывают гости, которых нужно встретить и провести на огороженную чарами территорию, Молли просит отнести к столам недостающие приборы, Артур с Чарли расставляют стулья в шатре, пытаясь сосчитать недостающие. Тонкс помогает Гермионе застегнуть цепочку на шее и тут же попадается под руку Аластора, которого абсолютно не убеждает ее праздничный наряд, ведь ему кажется, что укрывающие сад чары необходимо проверить прямо сейчас. Тонкс шутливо переругивается с наставником, воинственными движениями палочки раздвигая кусты у ограды, лишь бы не зацепиться за какую-нибудь торчащую ветку, а еще не может перестать вертеть головой, ежеминутно отвлекаясь от всего подряд. Потому что среди всей толпы ей все еще никак не удается разглядеть Люпина, хотя ей постоянно чудятся отголоски его голоса и прожигающий взгляд.       Увернуться от Грюма удается только чудом, так что Тонкс почти прыжком отскакивает за угол Норы, тут же опасливо выглядывая из-за него, и медленно отодвигается назад. Скрип двери за спиной заставляет резко выпрямиться, но не успевает она придумать, куда исчезнуть отсюда, как замирает, встретившись взглядом с только что вышедшим человеком.       — Римус, — выдыхает она, и этот полушепот тут же тонет в достигающей и этого уголка музыке, но он слышит, торопливо спускаясь по покосившимся ступенькам и кивая ей. Тонкс одергивает собравшееся на бедрах платье и только очень, очень сконцентрировавшись, невероятным усилием воли заставляет свои руки замереть, чтобы не начать беспорядочно перебирать ими каждую деталь своей одежды, выдавая этим свою нервозность.       — Тонкс, — наконец приветствует он ее вслух, подходя ближе. Пиджак у него все тот же, привычно заплатанный, зато рубашку эту она ни разу не видела, как и аккуратно завязанный галстук. Она улыбается, без ехидства и не прячась за шутками, просто показывая, что правда рада его видеть. Римус отвечает ей тем же.       — Выглядишь… — он поднимает руку, скребя пальцами по своей шее, и сбивается с мысли на секунду, тут же опомнившись. — Прекрасно выглядишь.       — Спасибо, — стоит только открыть рот, чтобы спросить что-то ещё, из-за угла на них вылетает всклоченный Артур и с облегчением всплескивает руками:       — Римус, слава Мерлину, ты здесь! Я могу попросить тебя встретить Мюриэль? Там нужен человек с поистине ангельским терпением, все надежды на тебя.       — Конечно, Артур, — Тонкс понимающе улыбается на его прощальный, извиняющийся взгляд, и даже подмигивает.       Это ее игривое движение полностью занимает все его мысли, и даже брюзжание тетушки Мюриэль, граничащее периодически с почти прямым хамством, не может его вытеснить. Римус осознает, что глупо улыбаясь в ответ на замечания о своем внешнем виде и на недовольство местом проведения праздника, он наверняка выглядит, как идиот, но это сейчас мало его волнует. Он даже желает этой милейшей бабуле хорошо провести время, вместо того, чтобы молча и побыстрее исчезнуть с ее глаз.       Свадьба проходит весело — едва ли может быть по другому, когда развлечения берут в свои руки Фред с Джорджем, которые не дают никому спуску, вовлекая в самые дурацкие развлечения самых серьёзных людей, разве что Грюма опасливо обходят стороной. А еще все явно настроены отдохнуть и отвлечься, так что с удовольствием потакают даже самым глупым идеям близнецов. Даже Римус позволяет себе потерять львиную долю своей сосредоточенности, чувствуя, как уже к середине вечера у него скулы сводит от не сходящей с лица улыбки. И когда голова окончательно начинает идти кругом от перенасыщения звуками, запахами и светом, он выныривает из шатра, с радостью окунаясь в прохладу той части сада, что не была так активно вовлечена в празднование.       Дверь дома, ведущая на задний двор, открыта, и приглушенный, желтый свет из коридора выливается на улицу, растворяясь в траве. Римус, едва взглянув в ту сторону, замечает стоящую на крыльце фигуру, и ноги сразу же сами несут его туда, не дожидаясь дальнейших размышлений.       Небо уже успевает начать темнеть, но вид на окрестности от этого становится еще более очаровательным. Сменившаяся на что-то более плавное музыка слышна, вроде как, не сильно тише, чем внутри шатра, но этот десяток футов будто проводит незримую, но очень важную черту, словно наблюдаешь за происходящим из-за стекла. Он шагает тихо, хотя вовсе не планировал скрываться. Тонкс, опираясь локтями о перила, наблюдает за его приближением сквозь полуприкрытые веки, явно наслаждаясь чем-то таким, что невозможно увидеть. Ощущением, зарождающимся где-то глубоко внутри. Порывом ветра, остужающим разгоряченные мысли. Римусу тоже сейчас хочется впитать в себя шорох листвы, вплетающийся в музыку, будто диковинный инструмент, и навсегда запомнить, как ощущается под пальцами гладкая ткань собственного галстука, который он все никак не может перестать поправлять.       Римус подходит к крыльцу, останавливаясь у подножья покосившейся лестницы, и поднимает вверх голову, не нарушая тишины. Взгляд Тонкс на секунду затуманивается, а потом вновь возвращается к нему обратно, и Римус ясно понимает в этот момент, что она тоже это чувствует. Всю тонкую хрупкость этого момента, что если сделать все сейчас правильно, он останется в воспоминаниях навсегда. Римус очень старается так и поступить, так что когда мелодия сменяется, он вполголоса признается:       — Я бы очень хотел пригласить тебя потанцевать.       Тонкс чуть опускает голову, все же улыбнувшись — Римус завороженно следит, как в полумраке мягко поблескивают тени на ее глазах — и задумчиво тянет:       — Это же медленный танец. Не моя сильная сторона.       — Предоставь это мне, — пожалуй, ей все-таки невозможно не улыбнуться в ответ, когда она делает это не ради шутки или из упрямого ехидства, а так вот просто и живо. И Римус улыбается, так искренне, предельно честно и открыто, как, кажется, не позволял себе улыбаться еще никому. Тонкс заправляет за ухо прядку волос и выпрямляется, постукивая по перилам пальцами и рассматривая его с высоты своего положения:       — Я же отдавлю тебе все ноги. А еще запутаюсь где-нибудь посередине.       — Не страшно, — Римус даже моргнуть боится, опасаясь спугнуть все очарование момента. — Просто соглашайся. Если хочешь.       Тонкс тихо усмехается, а потом быстро, нетерпеливо кивает. Римус поднимает руку ровно в ту секунду, что она тянет свою, и их ладони соединяются, будто два кусочка пазла стали на место по задумке самой вселенной. Тонкс торопливо спускается с крыльца, и Римус задерживает на ней взгляд, стараясь охватить ее всю, целиком, так жадно, будто у него никогда больше не будет шанса это сделать. Он хочет отпечатать в своем сознании каждую секунду происходящего: мурашки на ее голых плечах от все более ощутимого холода, выбившиеся из собранной прически прядки, которые треплет ветер, заставляя ее недовольно морщиться и поправлять их то и дело, звук, с которым ее каблук соприкасается с каменными ступенями, а платье шуршит, неохотно расставаясь с шершавыми перилами.       У Тонкс сердце в груди колотится с такой силой, что умудряется заглушать отзвуки доносящейся и сюда мелодии, а еще она очень надеется, что Римус не обращает слишком много внимания на то, как подрагивает ее рука от нахлынувшего волнения. Танцы, определенно, не ее конек, но вместе с этим ощущение теплых пальцев, осторожно сжимающих ее ладонь, пьянит гораздо хлеще выпитого.       Затеряться в толпе уже разбившихся на пары людей оказывается проще простого. И рядом с Римусом все, казалось бы, по прежнему легко и спокойно, как было всегда, но вместе с тем она почти физически чувствует, как что-то меняется в том, как они оба начинают двигаться, как Люпин притягивает ее к себе в очередном движении, как вообще смотрит на нее. Тонкс ловит его взгляд почти случайно, и уже не может отвести в сторону, так и продолжая танцевать и даже не заметив, что внезапно получается ни разу не оступиться. Ей будто вообще не приходится заботиться о порядке движений, потому что Римус, касаясь ее спины кончиками пальцев, привлекает ее чуть ближе, настойчивее, и ведет сам. Тонкс охватывает какое-то безудержное веселье, хотя обстановка медленного танца намекает держаться серьезнее. Но она видит точное отражение своих чувств в глазах Римуса: то самое почти дьявольское веселье, которое он редко себе позволяет, и которое из-за этого так сильно ее манит.       Он проводит по всему ее предплечью, отстраняясь на миг, и это выходит у него настолько пронзительно-чувственно, что Нимфадора на секунду даже пораженно прикрывает глаза. Ее до сих пор каждый раз заново удивляет, что тот самый спокойный и рассудительный Римус Люпин умеет быть и таким — более свободным, более настойчивым. Как этот их внезапный танец, в котором он вел ее уверенно, но не позволяя своим прикосновениям быть излишне грубыми и властными. Отчего-то Тонкс была сейчас уверена, что даже если бы она захотела — случайно или намеренно — нарушить этот тщательно выстраиваемый им порядок, Римус с легкостью позволил бы ей, придумав, как справиться с ситуацией без особых потерь.       Когда он так пристально смотрит на нее, так трепетно касается и улыбается одними уголками губ, вовсе не сложно признаться хотя бы себе, что он правда ей очень нравится.       Когда они замирают вместе с музыкой, Тонкс молчит лишних пару секунд, пытаясь унять обжигающую вспышку самых разных, смешавшихся в одно чувств, пробирающую до мурашек. Римус тоже не спешит отстраняться, чуть сильнее сжав в ладони ее пальцы.       — Ты полон сюрпризов, — наконец находит она слова и шепчет это ему, чуть склонив голову на бок. Люпин фыркает:       — Ты тоже, ведь уверяла, что у тебя плохо с танцами. Или так хотела от меня сбежать? — добавляет он в свой голос провокационного ехидства. Тонкс приподнимает бровь, а потом выдыхает еще тише, зато очень честно:       — От тебя бежать не хочется.       Почти осязаемый восторг в его взгляде греет лучше любых чар. Это ответ на ее сомнения, на боязнь ошибиться и воспринять все происходящее не так.       Это ощущение предвкушения, такое сильное, что от него кончики пальцев покалывает, держится с ними весь остаток вечера. Они расходятся после танца, но постоянно переглядываются, даже сидя по разные стороны столов. Чарли, которому буквально приходится в какой-то момент щелкнуть по лбу подруге, чтобы она обратила на него хоть капельку внимания, тяжело вздыхает, качая головой, но не выдерживает и пяти секунд этого нарочито-строгого взгляда, тут же нетерпеливо затормошив ее за рукав.       — Что-то я уже и не припомню, когда ты в последний раз ходила с таким блаженным видом, будто тебя кирпичом по голове огрели.       Тонкс отмахивается, не сумев стереть с лица довольную улыбку, и ничего так и не отвечает, лишь фыркнув:       — Ведешь себя как сплетница-пятикурсница.       — Ещё бы я себя так не вел, ведь моя подруга втрескалась в настоящего школьного профессора. Чудеса-то какие.       Тонкс угрожающе покачивает в руке яблоко, но в итоге просто вгрызается в него зубами, махнув в сторону Уизли рукой.       — Что, даже никаких попыток рукоприкладства в мою сторону? — неверяще округляет он глаза. Тонкс радостно скалится:       — У меня хорошее настроение. Я же втрескалась в добродушного школьного профессора, Чарли. Такое не каждый день случается.       После секундной паузы они одновременно начинают хохотать так сильно, что в их сторону оглядывается добрая половина стола.       Август заканчивается быстро, но даже в начале сентября погода продолжает радовать теплом. Тонкс, задержавшаяся на Гриммо, чтобы не тащиться домой на короткий промежуток между собранием и очередным заданием, на которое они должны пойти вместе с Люпином, неспешно собирается, витая в своих мыслях. Незадолго до нужного времени стук в дверь вырывает ее из мыслей, и Нимфадора высовывается в коридор, к своему удивлению обнаружив там привалившегося к стене рядом с ее дверью Люпина.       — Привет, — здоровается он, и Тонкс без зазрений совести разглядывает его, способная лишь глупо улыбаться.       — Что ты здесь делаешь? — интересуется она вместо приветствия и не может удержаться от того, чтобы фыркнуть. — Или заблудился?       Потому что нет уж, так расплываться от одного его присутствия — это слишком. Да и Римус всерьез не обижается, разве что поучительно изрекает:       — Вообще-то, не заставлять девушку себя искать невесть где — это просто хороший тон.       Тонкс, призвав заклинанием свою мантию, выходит в коридор, пытаясь унять желание абсолютно по идиотски рассмеяться — а еще, пожалуй, вцепиться в воротник его куртки и притянуть к себе ближе, увлекая обратно в комнату. В конце концов, в предвкушении тоже есть своя прелесть. Но удержаться от того, чтобы провести ладонью по его предплечью, проходя мимо него к лестнице, все-таки не получается.       — Я тоже рада тебя видеть, — многозначительно подмигивает она.       Что-то поменялось между ними, но на удивление, это вовсе ее не пугает, даже несмотря на то, как сильно эта симпатия не похожа на то, что ей доводилось испытывать раньше. Рядом с Люпином всегда все получалось само собой, так органично, что ей до сих пор не удавалось проанализировать, что именно привело их в эту точку. И шутки, которыми они перебрасываются все время, стараясь не отвлекаться, тоже будто становятся иными.       На их пути обратно небо уже успевает потемнеть. Грозные, объемные тучи лениво плывут по небу, а поднявшийся ветер заставляет натягивать на запястья рукава верхней одежды и неуютно ежиться. По крайней мере, Тонкс запахивает мантию плотнее, оглядываясь на Римуса, который так и продолжает идти следом, даже куртку свою не застегнув. Она не успевает улыбнуться своим мыслям, потому что ее отвлекает быстро начинающийся дождь.       Она морщится, едва заметно двинув палочкой, сжатой в руке, и крупные дождевые капли теперь стучат о незримый купол водоотталкивающего заклинания, не касаясь одежды. Пары лишних секунд, что она тратит, чтобы оглянуться и найти Римуса взглядом, хватает на то, чтобы ливень разыгрался по-настоящему. Стоит, пожалуй, найти укромный уголок, из которого они могли бы аппарировать поближе к площади Гриммо, но вместо этого Тонкс вдруг снова становится беспричинно смешно       — Люпи-ин, — тянет она, приостанавливаясь и дожидаясь, пока Римус поравняется с ней на узком тротуаре. Он приподнимает бровь, вопросительно что-то промычав, но Тонкс не удовлетворяется этим ответом, закусывая губу, лишь бы не рассмеяться в голос прямо сейчас. Римус наконец выныривает из задумчивости, смотрит на нее внимательнее и немного непонятливо хмурится, вопросительно дернув подбородком. Лёгкий смешок наполовину растворяется в шуме барабанящих всюду капель, но Римус наверняка его слышит, пока Тонкс шагает ближе. Безудержное и слегка даже безумное веселье лишь усиливается от хмурого вида напарника. Она быстро касается палочкой его плеча, снимая водоотталкивающее, и отскакивает прочь, уносясь по пустой дороге вперед, хохоча. Мигом промокший Римус что-то рассерженно восклицает, бросаясь вслед за ней, но почти сразу Тонкс слышит его веселый и слегка зловещий смех, потому что он посылает ей вслед такое же заклинание, и ледяные капли дождя тут же обрушиваются ей прямо за шиворот, заставляя взвизгнуть от неожиданности. Она резко тормозит, подняв ногами веер брызг и разворачивается, оттягивая руками от шеи промокший сразу же ворот своей одежды.       — Ты что, с ума сошла? — Римус поднимает руку, демонстрируя вымокший рукав одежды, а Тонкс лишь фыркает, широко раскинув руки и запрокинув вверх голову:       — Наслаждайся моментом, Люпин! Когда еще у тебя будет такой шанс!?       Римус пытается выглядеть поучительно-недовольно, но не может сопротивляться ее сверкающим глазам и воодушевленному лицу. Когда он вдруг не отводит взгляд от нее дольше, чем этого можно было бы ожидать, Тонкс сама собирается выпалить какой-то отстраненный вопрос, но вместо этого почему-то замечает только то, как его вымокшие волосы слегка вьются от влажности, а взгляд внезапно смягчается. Тонкс делает шаг ближе почти на автомате, не успев ни о чем подумать.       — У тебя тут… — Римус вдруг поднимает руку к ее лицу, и Тонкс тянется к его ладони, позволяя ему плавным, мягким движением приподнять подбородок и скользнуть большим пальцем по щеке. — Тушь растеклась, — он почти шепчет, и Тонкс заторможенно хихикает:       — Тушь, ага. Спасибо, — она даже взгляд не может отвести от прилипшей ко лбу пряди волос и от теплых-теплых карих глаз. Очередная дождевая капля падает ей на ресницы, заставляя быстро моргнуть, но даже это не может ее отвлечь от осознания, что его рука все еще касается ее самыми кончиками пальцев. Тонкс вдруг вскидывает свою ладонь, накрывая ей его руку, заставляя чуть плотнее прижаться к своей коже.       — Что ты делаешь? — очень мирно спрашивает он, не сопротивляясь, лишь крепче переплетая их пальцы. Тонкс пожимает плечами:       — Не знаю, — ливень начинает успокаиваться так же резко, как и начался, каждое слово слышится теперь гораздо отчетливее, и уже нет необходимости кричать, чтобы хоть что-то расслышать.       — Хорошо, — он усмехается на долю секунды, а потом все так же покладисто кивает и плавным движением тянет ее подбородок вверх. Тонкс успевает выдохнуть с восторгом и ошеломлением одновременно — посмотрите только, настоящий хищный волк — прежде чем он вопросительно приподнимает бровь, а потом она отвечает на это немое приглашение, накрывая его губы своими.       Она медленно пропускает его нижнюю губу между зубами, сразу же требовательно зарываясь холодными пальцами в его вымокшие волосы. Римус дышит медленно, тяжело, и стоит только ей добавить в этот поцелуй язык, жадно и с нажимом скользнувший по губам, он перехватывает инициативу, будто ждал этого всю жизнь. Его ладонь ложится на шею, чуть ниже затылка, привлекая ее ближе, а второй рукой он пробегается по ее талии и кладет ее на поясницу, тоже заставляя сделать еще один шаг к нему. И Тонкс поддается с удовольствием, льнет к его сильному телу, изучает руками его лицо, не в силах остановиться. Она тает в этой ласке, в ощущении его уверенности и желания, и то, как он отстраняется на секунду, рождает у нее недовольный судорожный вздох, но Римус тут же продолжает, непрерывной дорожкой коротких, но жадных поцелуев добираясь до ее шеи. Здесь его касания нежные, почти невесомые, но чуть ниже уха он все так же мягко, чтобы не оставить следов, прикусывает ее кожу и сквозь сжатые зубы шепчет ее имя:       — То-онкс, — ей требуется крепко уцепиться за воротник его куртки, чтобы обрести устойчивую опору, потому что от его хриплого шепота все плывет в глазах. — Ты даже не представляешь, какая же ты… — он не договаривает, шумно втягивая в себя воздух, щекоча носом кожу за ее ухом. Ей требуется несколько мучительных секунд, чтобы собраться и обуздать разлившийся по всему телу жар от его подрагивающего, сдавленного голоса. Она отклоняется, чтобы взглянуть на него, и хитро усмехается:       — И кто из нас сошел с ума? — Римус подставляется под пальцы, оглаживающие его лицо, и качает головой, не открывая глаз:       — С тобой это недолго, — он все же ловит ее взгляд и, снова очертя пальцем линию подбородка, с явным сожалением отстраняется. Когда его тепло рядом исчезает, Тонкс резко начинает ощущать, что в мокрой одежде не очень приятно находиться под утихающим, но все еще дождем. Или эта дрожь пробивает ее по другой причине?       — Пойдем-ка, — он обхватывает ее рукой за плечи, увлекая за собой, и одновременно вытаскивает палочку, укутывая ее согревающими чарами. Горячее, возбуждающее тепло во всем теле контрастирует с собственными пальцами, ледяными и мокрыми. Тонкс послушно прижимается к его плечу, шагая вместе вперед, но как только они сворачивают в подходящий переулок, разворачивается, сжимая обеими руками воротник его куртки.       — Нам нужно на Гриммо, — напоминает Римус, едва оторвавшись от ее губ после еще одного поцелуя. У Тонкс точно другие планы. И, прижимаясь к Римусу так близко, она тоже чувствует, насколько сильно и его возбуждение, так что упрямство Люпина в какой-то мере даже восхищает — у Тонкс все мысли, кажется, расплавились в сплошное, жаждущее большего марево. Собрание все равно только вечером. До вечера еще есть время. Римус неразборчиво мычит на это утверждением что-то согласное, и ей хватает этого, чтобы аппарировать к себе домой, утягивая его за собой.       Не успевшая высохнуть одежда липнет к телу, неохотно поддаваясь торопливым попыткам стянуть ее к черту. Римус, на которого она наваливается всем телом, едва успевает переступить порог комнаты, чтобы вписаться в дверной проем из коридора.       — Я ошеломлен в некоторой степени, — сообщает он, послушно поднимая руки, чтобы Тонкс могла снять с него футболку. — Но не могу не сказать, что твой энтузиазм мне нравится.       — Не ври, Люпин, — Тонкс откидывает волосы за спину, морщась от того, как они, мокрые и холодные, касаются шеи. — Про свое удивление.       Он сжимает ладонями ее талию, забираясь под одежду. Руки у него даже сейчас умудряются оставаться теплыми, контрастируя с заледеневшей под мокрой футболкой кожей. Тонкс блаженно прогибается в спине, прижимаясь к его оголенному торсу и тянется ближе, мучительно медленно проведя языком по его шее. Хватка на талии становится на мгновение крепче.       — Я настроена ошеломить тебя еще капельку больше, — мило улыбнувшись, она кладет обе ладони на его грудь, чтобы надавить сильнее и заставить опуститься на кровать. Римус вопросительно приподнимает бровь, все еще мягко усмехаясь, но как только она отстраняется, начиная опускаться ниже, его взгляд темнеет. Нимфадора не разрывает зрительного контакта, на ощупь найдя пряжку его ремня.       — Твою же мать, — хрипло выдает он в момент, когда ее пальцы, справившись с ремнем, гладят напряженный член через ткань белья. Тонкс все еще ловит его взгляд и ухмыляется:       — Ты, оказывается, умеешь сквернословить?       — Только в исключительных ситуациях, — голос у него почти срывается, но Люпин находит силы язвить в ответ. Тонкс понятливо кивает, безмолвно побуждая его приподнять бедра, чтобы полностью стянуть вниз штаны вместе с бельем и отвлекается на секунду, чтобы откинуть назад мешающие волосы.       — Ну, я рада приложить к этому, — короткий смешок, — руку, — уже вполне согревшейся ладонью она действительно обхватывает член, вырывая у Римуса дерганый, рваный стон.       — Только руку? — он дергает бровями, приподнимая голову, и Нимфадора задумчиво облизывает губы, медленно, нарочито неспешно и дразняще, наблюдая, как он ловит каждое мельчайшее ее движение, затаив дыхание.       — Раз ты настаиваешь, — даже если бы Римус хотел бы что-то ответить и на этот выпад, Тонкс ему такой возможности не дает, наконец обхватив его губами, так что ему остается только сжать в руке сбившееся покрывало и раздосадованно глухо рассмеяться. Тонкс начинает медленно, изучающе, пытаясь отследить его реакцию на свои движения. Она гладит его второй рукой по бедру, и Римус находит ее ладонь, накрывая своей, сжимая сильнее с каждым новым ее движением.       Размеренности быстро становится мало и ей самой, стоит лишь чуть-чуть привыкнуть и начать понимать, что вызывает у Римуса самые яркие реакции. В обезоруженно дышащем от твоих движений мужчине определенно есть что-то восхищающее, это Тонкс всегда знала, но когда именно сдержанный, серьезный Люпин зажмуривается от избытка эмоций, крепче стискивая ее руку, в то время как вторая ладонь зарывается в волосы, иногда мягко сжимая их у корней, но ни разу не попытавшись притянуть ее ближе, позволяя ей самой задавать темп – это нечто особое.       Нетерпеливый хищный волк был готов делать только то, что она захочет сама. Вот что сводит с ума сильнее всего.       Тонкс закрывает глаза и берет его глубже, протяжно простонав. Римус неосознанно начинает подаваться бедрами вперед на каждое ее движение. И Тонкс поддается его нетерпению, послушно ускорившись, помогая себе рукой, чувствуя, что сама возбуждается не меньше от этой дикой, до одури горячей смеси тактильных ощущений и звуков, заставляющей вздрагивать каждый взбудораженный нерв в теле.       Язык скользит по напряженной плоти, с нажимом проходясь по чувствительной коже, и дыхание Люпина становится все прерывистее, напряженнее, так что она сжимает руку на его бедре, предлагая наконец перехватить контроль, позволяя направлять ее так, как это было ему сейчас нужно. И когда он в последний раз стонет, практически обмякнув под ней всем телом, Нимфадоре самой нужно отдышаться, но она игнорирует эту потребность, вместо этого выпрямившись. Римус окидывает ее расслабленным взглядом из-под полуприкрытых век и вдруг выдает все еще сбившимся, приглушенным голосом:       — Какой-то беспредел то, что ты все еще почти полностью одета, — Тонкс согласно качает головой, шлепнув его по бедру:       — Именно, Люпин. Это точно нужно исправить.       Она нетерпеливым рывком сдирает с себя футболку и получает в награду за это еще один восхищенный взгляд. Римус смотрит пристально, изучает каждый доступный взгляду участок тела, а потом поднимает глаза и слегка приподнимается на локтях, предлагая:       — Я тоже могу…       — Потом, — Тонкс мотает головой, очерчивая обеими руками его торс и нетерпеливо ухмыляется. — Сейчас я очень хочу, чтобы ты просто меня трахнул.       — Мне нужна минутка, — честно предупреждает Люпин, но несмотря на свои слова тянется к ней, явно намереваясь поучаствовать в освобождении от лишней сейчас одежды. Тонкс предвкушающе стонет от его рук, которыми он гладит ее тело, задерживаясь на груди, мягко сжимая ее одной ладонью, пока вторая пытается без особого успеха стащить джинсы вниз. Тонкс возвращает ее на свою талию, вместо этого сама справляется с остатками своей одежды гораздо ловче.       — Ты такая невероятная, — он притягивает ее к себе ближе, смыкая руки за ее спиной, задерживаясь в этом объятье, и оно выходит таким искренним и теплым, что даже распаленная желанием Тонкс послушно замирает, задерживаясь в нем, прильнув близко, утыкаясь лбом в его плечо. Сердце разгоняет кровь по телу, стуча так сильно, что она слышит это, чувствует кожей. У него или у нее? Наверное, не важно. Все не представляется достаточно важным, кроме этого ощущения его объятий, его тела, в котором она готова раствориться вся, целиком. От него пахнет недавним дождем, пыльными переулками Лондона, по которому они шатались полдня, пытаясь узнать что-то полезное. Это отличается от ее воспоминаний об августе, пронизанном солнцем, природой, запахом листвы и трав, обычно всегда сопровождающими Люпина, но Тонкс нравится эта возможность построить свою особую, отличную от всего привычного ассоциацию к происходящему. Она вдыхает глубже воздух у его кожи и не может удержаться от того, чтобы провести языком по его шее. Римус нетерпеливо прижимает ее к себе крепче, довольно что-то проурчав в ее волосы.       — Нимфадора, — шутливый предупреждающий укус в шею, который он получает за это, вовсе ни в чем его не убеждает, так что Люпин смеется и наконец подтягивается выше. — Ладно-ладно, прости.       — Уговори меня, — мстительно фыркает та, очерчивая кончиками пальцев только что оставленный на его шее след. Римус обезоруженно поднимает руки:       — Я весь в твоем распоряжении.       — И правда, — ее рука скользит вниз, убеждаясь в твердости его намерений, и она цокает языком. — А все прибеднялся и стонал что-то там про минуту.       — Я сегодня уже много что стонал, — пыхтит Люпин, когда Тонкс случайно заезжает ему коленом в живот в попытке развернуться. — Но вообще-то, это все исключительно твоя вина.       Он вжимает ее в матрас чуть сильнее, нависая сверху, и целует — долго, глубоко, снова как-то по особенному чувственно, так, что от этой искренности у нее разве что слезы не наворачиваются. Римус ловит растерянность в ее взгляде и отстраняется, осторожно поглаживая большим пальцем ее щеку:       — Тонкс?       — Все хорошо, — шепчет она, прикрывая на секунду глаза и снова улыбается. — Все хорошо, я просто…       Она не уверена, что кто-то на свете придумал нужные сейчас слова, ну или это она не может их подобрать, потому что все то, что она испытывает сейчас, не похоже ни на один легкий, шутливый флирт, в котором она не терялась ни разу в жизни. Тонкс обхватывает его тело ногами, притягивая ближе к себе.       — Ты просто чертовски мне нравишься, — озвучивает она наконец что-то относительно безопасное, а следом ухмыляется. — И я очень хочу тебя прямо сейчас, Люпин.       — Это взаимно, — его голос снова становится ниже, а глаза зажигаются чем-то темным и манящим. Тонкс ловит его взгляд и тонет в глубине этой многообещающей темноты, а потому то, как его пальцы, скользнув под все еще оставшееся на ней белье, касаются напряженного тела, становится для нее неожиданностью, и Тонкс ахает, подавившись своим судорожным вздохом, захлебываясь этим болезненным удовольствием.       — Люпин, — требовательно стонет она, зажмурившись от сводящего с ума ощущения того, как его пальцы дразняще кружат у самого входа, растирая влагу по горячей коже и задевая клитор, каждое касание к которому посылает по телу разряд тока.       — Я надеялся, что заслужил что-то поласковее своей фамилии, — оповещает ее Римус тем же низким, грудным шепотом. Тонкс возмущенно распахивает глаза и подается бедрами вперед, упрямо пытаясь насадиться на его пальцы.       — Уговори меня.       — Что-то такое я недавно уже слышал, — задумчиво тянет он, поддаваясь ей и войдя внутрь. Второй палец скользит за первым так же легко, но Тонкс все еще недостаточно и хочется большего.       — И пообещал после этого, что ты в моем распоряжении, — напоминает она, снова настойчиво двинув бедрами.       — Твоя правда, — охотно соглашается он, припав на пару мгновений с чередой коротких, отрывистых поцелуев к ее груди, и она наконец чувствует, как он медленно толкается в нее, снова наблюдая пристально за реакцией, за тем, как она выгибается, звучно простонав что-то невразумительное. Нимфадора цепляется за его плечи, чудом находя в себе силы на то, чтобы открыть глаза, поймать такой же, как у нее, полный пьяного восторга и наслаждения взгляд.       — Еще, — почти требует она, и Римус подается вперед, входя глубже, а потом отстраняется и повторяет движение. — Еще, Римус, да-а, — ее разгоряченное, напряженное до предела тело не требует осторожности, но он медлит еще немного, убеждаясь в этом, и только потом начинает двигаться резче, быстрее, что рождает в груди такие же отрывистые, быстро срывающиеся с губ стоны и вздохи. Ноги в каждой попытке сжать их вокруг его тела сильнее, рвано подрагивают от каждого его толчка, поэтому в итоге Тонкс сдается, просто раздвинув их шире, позволяя прижать бедро к постели, потому что все, чего вообще сейчас хочется — сполна насладиться этим ощущением. Тем, как привыкший прятаться за свитером и чашкой чая Люпин, наконец не стесняющийся этой хищной, жадной части себя, вытрахивает из нее любую связную мысль, жадно сжимая ее бедра, подтягивая на себя, не позволяя ни на секунду отвлечься.       И когда напряжение достигает крайней своей точки, когда она чувствует, как Римус не может сдержать иссупленных вздохов, двигаясь в ней быстрее, приближаясь к финалу, Тонкс с трудом отрывает руку от его плеча и отстраняется, откидываясь назад, освобождая пространство между их телами, чтобы иметь возможность скользнуть своей рукой вниз и помочь себе достигнуть такой желанной разрядки. Римус послушно отстраняется, лишь крепче сжав ладони на ее бедрах. И когда он последний раз толкается вперед, еще резче, чем до этого, Тонкс даже не раздражает собственное имя, вылетевшее у него вместе с хриплым стоном. И этот его стон, смешавшись с собственными уверенными движениями, доводит наконец и ее.       — Черт, — Римус, рухнув рядом и тут же притягивая ее к себе, обессиленно выдыхает, потеревшись носом о ее щеку. Тонкс мычит что-то неразборчивое и смеется, пытаясь выровнять дыхание. — Теперь мне точно нужна минутка.       — Только одна? — интересуется она, очерчивая пальцем шрам на его груди, тот самый, что запомнился ей еще с комнаты в Норе. Римус замирает на секунду, скосив глаза на ее жест, но тут же фыркает и мотает головой:       — Ну, мне же уже не двадцать.       — Расска-ажешь, — Тонкс легко шлепает его той же рукой по плечу, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть на него сверху вниз. — Что еще? Ты у нас слишком стар, беден и опасен?       Римус молчит и мягко улыбается, сжав в своей руке ее ладонь и потянув на себя, оставляя легкие поцелуи на костяшках. Во взгляде его нет привычного веселья.       — Это правда, Нимфадора, — тихо замечает он, не отводя от нее взгляда. Тонкс наклоняет голову и прикусывает губу, пытаясь не ошибиться в словах, пытаясь понять, что именно убедит его сейчас в достаточной мере.       — Это не все правда. А если и да, мне плевать. И вообще-то, как настоящий джентльмен, ты должен был либо думать об этом до, либо не сбегать сейчас после произошедшего, ты знаешь? — пытается пошутить она, пряча за смешком свою нервозность. Глаза Римуса теплеют, когда он смотрит на нее в ответ, Тонкс сама не замечает, как уголки губ начинают подрагивать от попыток не улыбнуться, и, пытаясь не так откровенно светиться, она запоздало возмущается:       — И не называй меня Нимфадорой!       — Кажется, пять минут назад тебе понравилось, — глумливо усмехается Люпин, не удержавшись от того, чтобы заправить ей за ухо прядь ярко-розовых волос. Тонкс шумно фыркает и опускается обратно, положив голову ему на плечо. Римус гладит ее по волосам и серьезно добавляет:       — Я знаю, Тонкс. Но если ты когда-нибудь сама захочешь уйти, я пойму.       — Зануда, — с некоторой долей восхищения закатывает она глаза.       — А настоящему джентльмену, — назидательно говорит Люпин, — Стоило бы выждать время между поцелуем и…       — И тем, что мы здесь устроили, — подхватывает Тонкс, довольно потягиваясь.       — И, вообще-то, нам все еще нужно вернуться на Гриммо.       — За-ну-да.       Гораздо веселее получать внимание Люпина не случайным образом, а чувствовать на себе его вполне намеренный взгляд, таящий в себе ту самую дьявольщину, которую он, наконец, учится не скрывать. Тонкс не думала, что именно в стремительно меняющемся мире ей повезет получить что-то, наполняющее ее таким чистым счастьем, но, кажется, получилось.       Идти рядом с Римусом по осеннему Лондону не из-за очередного задания, а просто неспешно прогуливаясь, тоже в новинку, но Тонкс уверена, что сможет к этому привыкнуть. Она не может прекратить болтать, и не может прекратить наслаждаться теми внимательными взглядами, которые Люпин кидает на нее, не упуская момента вовремя подставить свой локоть в ту секунду, когда асфальт оказывается слишком коварным к каблуку ее ботинок. Промозглая осень слишком быстро растворила в дождях и сырости все летнее очарование природы, но занятая другими думами Тонкс будто совсем не заметила, когда это успело произойти.       — Обожаю, когда ты так на меня смотришь, знаешь? — обрывает она саму себя на половине фразы, крепче сжав его руку. Римус, не останавливаясь, поворачивает к ней голову и очень серьезно заверяет:       — Это отлично, потому что я не планировал заканчивать так на тебя смотреть, Тонкс. Хотя, боюсь, это было бы невозможно, даже если бы я захотел, — они незаметно останавливаются, и Тонкс, развернувшись, преграждает ему путь, с улыбкой сложив руки на груди. — Потому что ты выглядишь прекрасно.       Его взгляд действительно скользит по ее фигуре с неприкрытым восхищением, и Нимфадора пытается одернуть себя, чтобы волосы не меняли цвет посередине маггловского парка. Римус, кажется, именно этого и добивается, но вовсе не расстраивается, когда не получается. Вместо этого он протягивает вперед руку, поймав развязанный пояс ее пальто, и, намотав его на руку, хватается и за другой конец, мягко притягивая ее к себе. Тонкс хохочет, вынужденно делая к нему шаг и чувствуя вскоре его руки на пояснице.       — Поцелуй меня, — просит она, когда их лица застывают в считанных дюймах друг от друга. Римус на мгновение опускает взгляд на ее губы, накрашенные сегодня ярко-красной помадой, и наигранно-тяжело вздыхает:       — Только потому что ты просишь.       Впрочем, недовольным он явно не выглядит, тут же напористо шагнув ближе и прижав ее к себе крепче. И Тонкс отдается моменту целиком, без остатка, наслаждаясь только тем, как его прикосновения греют получше всякого пальто. А вид того, как от жадного поцелуя следы этой чертовой помады остаются на его губах, определенно заставляет коленки дрогнуть.       — Судя по твоему лицу, ты просто в восторге, — ворчит Римус, пытаясь стереть с лица помаду. Та поддается его действиям плохо, пока он не роняет украдкой из рукава волшебную палочку, опасливо оглядевшись. Тонкс хищно ухмыляется, даже не пытаясь справиться с беспорядком в своем макияже:       — Ты даже не представляешь, в каком.       В очередной вечер погода слишком дождлива, чтобы проводить время где-то на улице, да и Тонкс слишком устала после работы, чтобы куда-то идти, так что, пригласив к себе Римуса, она даже честно пытается заняться чем-то, похожим на ужин. В число ее любимых занятий готовка, определенно, не входила никогда, так что наверняка не очень удивительно то, что Римусу быстро удается отвлечь ее на что-то гораздо, гораздо приятнее. А родившаяся в ее голове после прошлой прогулки навязчивая идея требует реализации. И на этот раз Римус, которого она всем телом прижимает к спинке дивана, оседлав его колени, даже не возмущается тому, как ее вновь накрашенные алым губы впиваются в его шею, осыпают чередой поцелуев ключицы и грудь.       — Ведьма, — шепчет он, сжимая ее бедра. Тонкс дьявольски усмехается, согласно качнув головой, и с восторгом осматривает результат своих усилий в виде испещренного следами поцелуев тела Люпина под ней. В этом точно есть что-то, высвобождающее диковатое, первобытное веселье. В самом Люпине всегда было что-то такое, и Тонкс рада в который раз отдаваться этому полностью, без всяких сомнений.       Несколько позже Тонкс, без всякого желания перебраться в место поудобнее, заворачивается в плед, а не до конца одевшийся Римус возвращается с кухни, задумчиво покачивая обугленным ломтиком картошки в руке:       — Кажется, наш ужин сгорел.       — Пустяки, — расслабленно машет Тонкс рукой, не высказывая сильного расстройства. — Все равно мало кому способно понравиться то, что я готовлю.       — Мне нравится.       — Тебе нравлюсь я, Люпин, это другое.       — Точно.       Определенная прелесть в том, чтобы проводить время с Римусом так по домашнему, точно присутствует, но иногда Тонкс даже скучает по самому началу их общения, а потому исправно старается напоминать о том, какой занозой она умеет быть при желании. В библиотеке на площади Гриммо мрачно, но свечи добавляют такого необходимого этому места уюта. Римус невозмутимо обмакивает кончик пера в чернильницу, всем своим видом демонстрируя, как ему неинтересны все попытки его отвлечь, но Нимфадора видит, как иногда подрагивают его губы от не сильно то и сдерживаемой улыбки. И в определенный момент Тонкс получает то, чего добивалась последние полчаса всем своим абсолютно бессовестным флиртом, когда Люпин одним движением отодвигает в сторону стопку пергаментов и поднимается с места. Тонкс сидит на столе, болтая ногами и лишь ухмыляется в ответ на его взгляд, но когда он подходит к ней почти вплотную, так, что ее коленки упираются ему в живот, она чуть умеряет веселье, тем не менее не отводя взгляд — для этого теперь приходится чуть откинуться на отставленную назад руку, запрокинув голову.       — А тебя всегда в этой библиотеке тянет прижать кого-нибудь к столу? — припоминает она ему, но Римус быстро отвлекает ее от прошлых воспоминаний:       — Не надо меня дразнить, — он произносит это чуть ниже, чем обычно, а говорит и вовсе вполголоса. Тонкс незаметно прикусывает губу, стрельнув глазами в точно незапертую дверь библиотеки, и фыркает:       — Это еще почему? — его ладонь опускается на бедро, заставляя запнуться к концу фразы, но Тонкс все еще уверена, что едва ли Люпин пойдёт дальше. Не в этом положении,уж точно. Римус улыбается ей в ответ и медленно оглядывает ее с головы до ног, не пропуская, кажется, ни единой детали:       — Потому что я тоже умею, — на этот раз совсем тихо, почти шепотом, и ее будто жаром обдает сначала от этого тона, а потом и от того, как его руки скользят вниз, нащупывая под ее длинной юбкой голые лодыжки, как он обхватывает их и теперь снова возвращается наверх, задирая вместе с этим юбку. Он медлит, остановившись чуть выше коленей и вернув взгляд к ее лицу. Даже дышать ровно теперь тяжелее от того, как его большой палец поглаживает нежную кожу на бедре. Тонкс порывисто выдыхает, когда второй ладонью он обхватывает ее подбородок, мягко развернув на себя.       — Мстишь мне за мои подразнивания? — она охотно подставляется под его прикосновения. Римус подается ближе, коснувшись ее лба своим и тягуче шепчет:       — Или, может, хочу вернуть долг? — она хочет хихикнуть, но вместо этого из легких вырывается только порывистый, тяжелый смешок. Римус застывает на пару мгновений, касаясь ее кожи, сжимая ладонь на бедре слегка сильнее, поглаживая подбородок, а потом вновь выпрямляется.       — Скажи мне остановиться, — как только он это предлагает, волна протеста тут же поднимается внутри нее, и Тонкс спешно мотает головой и тянется к нему ближе. Они целуются быстро, рвано, будто куда-то спешат, и чуть отстранившись, Римус ухмыляется:       — Это значит да?       — Да, — шипит она, обезоружено выдохнув, и закатывает глаза. Его руки быстро пробираются выше, оказавшись на талии, но под тканью ее платья, и он тянет её на себя, подтягивая к самому краю стола, оказываясь между ее ног, и неспешно целует девушку снова, начиная с шеи, и подбираясь постепенно к губам. Тонкс сама не замечает, как дыхание становится хриплым и редким, замирая от ощущения его горячих губ на коже. Он вытаскивает одну руку, перемещая её назад, и пытается нащупать замок платья. Когда это наконец ему удается, он настойчиво стягивает ткань ниже, высвобождая больше оголенной кожи, и Тонкс приходится приложить усилие, чтобы не издать ни звука, кроме еще одного резкого вздоха. Римус не оставляет без внимание ни единого доступного ему дюйма тела, и распаленная этим девушка подается вперед, стараясь плотнее прижаться к его телу.       Отзываясь на эту немую просьбу, он наконец запускает вторую ладонь под ткань белья. Очень медленно, неторопливо, он будто вовсе не спешит, и Тонкс явно протестующе стонет что-то ему в ухо — почти неслышное, и получает в ответ такую же едва ощутимую ухмылку. Он не двигает ладонью, но давит чуть сильнее, и когда наконец задевает нужную точку, повторяет это снова, и Тонкс становится гораздо сложнее сдерживаться, но она помнит о том, что даже дверь сюда не заперта, не говоря уже о звуках, поэтому упрямо молчит, прикусывая вместо этого кожу на его шее. Она подается вперед бедрами, пытаясь заставить его наконец продолжить, и помучив ее еще несколько мгновений, его пальцы начинают двигаться, без какого-то плавного перехода от бездействия, сразу же, напористо, так, как нужно, чтобы почувствовать, что сходишь с ума. Тонкс зажмуривается, ощущая, как ее всем телом бросает в жар, и кто бы знал, что тому виной — духота самой библиотеки, или же то, что намеренно творит Люпин точными, уверенными движениями. Она сжимает бедра сильнее, но это не помогает его остановить — напротив, он толкает внутрь два пальца, в очередной раз заставляя задохнуться сдавленным стоном. Девушке кажется, что её всю трясет от того, как сильно она пытается сдерживаться, и когда вытянутая до дрожи нога нащупывает оставленный в сторону стул, она упирается носком в его перекладину, и эта опора на секунду позволяет ей вздохнуть, так что она поднимает голову и требовательно тянется рукой к его лицу, попытавшись потянуть его на себя. Римус послушно наклоняется, ни на секунду не прекращая свою сладостную пытку, но когда он тянется за поцелуем, девушка мстительно поворачивает голову, вместо этого снова припадает к его шее, оставляя на ней след. Он терпит это ещё раз, а потом его ладонь скользит по затылку и мягко сжимает волосы, заставляя запрокинуть голову назад, открыть шею, и теперь засос на нежной коже оставляет он, спускаясь ниже, к ключицам, мягко прикусывая и их. Тонкс шипит и стонет, плавится под его взглядом и касаниями, будто на июльском солнце, впиваясь ногтями в его плечи. Он недовольно шипит в ответ, а потом отпускает волосы и мягко давит вместо этого рукой на ребра, заставляя опуститься на стол полностью, и опускается ниже сам.       То, что он убирает руку, отзывается в груди глухим протестом, но в следующую секунду он с двух сторон цепляет ткань белья, стягивая её вниз, и, сжав её бедра, наклоняется, одарив сначала внутреннюю поверхность бедра длинным влажным поцелуем. Повторив это со вторым, он с ухмылкой наблюдает за ее реакцией, за искусанными в попытке удержаться губами, а потом тянет, склонив голову на бок:       — Кстати, я поставил заглушающее ещё в начале, — договорив, он тут же склоняется, с нажимом пройдясь языком с первой лаской, и наслаждается этим не меньше, чем ее наконец по-настоящему громким, не сдержанным стоном. Его горячее дыхание между ног, влажные касания языка и твёрдость пальцев заставляют задыхаться и почти скулить в голос, и Тонкс даже внимания не обращает на то, как в ребра ей неудобно упирается острым углом оставшаяся на столе книга, а поверхности стола не хватает, чтобы можно было удобнее откинуть на неё голову. Все это лишь усиливает возбуждение, но в момент, когда она уже практически чувствует, что на грани, Люпин замедляется, чуть отстраняясь, и слегка подтягивается наверх. И пускай он не убирает руку, движения его пальцев внутри становятся гораздо неспешнее, и разочарованно выдохнувшая Тонкс обессиленно качает головой в ответ на его издевательскую усмешку. Она ерзает на месте, пытаясь ускориться навстречу его движениям, но мужчина хватает её второй рукой за бедро, останавливая, и так же насмешливо-медленно целует место чуть выше выступающей косточки таза.       — Ненавижу тебя, Люпин, — сдавленным шепотом проклинает она, приподнявшись на локтях. Тот смиренно кивает, поймав ее затуманенный взгляд, тянется выше, окончательно стягивая верх ее платья к поясу — Тонкс приходится оторвать локти от стола, и он подставляет ладонь под поясницу, помогая ей удержаться на месте — а потом мягко сжимает в ладони ее грудь. В противовес своим словам Тонкс сразу же прогибается в спине, подставляясь под его касание, чувствуя, как он вновь неспешно зацеловывает ее ключицы, шею, линию подбородка. Вдоволь насладившись этой пыткой, он отстраняется, снова сползая вниз, и с жаром продолжает прерванное — еще быстрее, напористее, за считанные минуты нагоняя упущенное. Тонкс уверена, что сейчас не смогла бы сдержаться даже не зная о поставленном заглушающем заклинании — ее голос все чаще и громче нарушает привычный для библиотеки покой, сбиваясь иногда от изменившегося ритма, но когда он замедляется во второй раз, снова за несколько мгновений до желаемого финала, ей кажется, что она взорваться готова от напряжения. Люпин же не настолько изверг, чтобы оставить её в таком состоянии, правда? Она выражает свое разочарование протяжным стоном и умоляюще смотрит на мужчину, на этот раз не отстранившегося далеко — она чувствует его дыхание на коже, и эта близость сводит с ума. Он перехватывает руку, которой она тянется к нему, плотно прижимая её к столу, и шепчет, в бесчисленный раз за этот день ухмыльнувшись:       — Попроси меня об этом.       — Ненавижу тебя, — повторяет она снова, втягивая в себя воздух с полувсхлипом-полустоном. Он лишь приподнимает бровь, лениво проведя большим пальцем по ее все еще сжатой в своей хватке ладони. Тонкс упрямо прикрывает глаза, но мужчина не согласно качает головой:       — Просто посмотри на меня и попроси, — его шепот разъедает все мысли в голове, как кислота. — И я сделаю все, чего ты хочешь. Всё, — поцелуй в бедро. — Что ты, — ощущается как разряд тока по всему телу. — Захочешь.       — Пожалуйста, — она выдыхает это, не в силах терпеть ещё дольше, и в ту же секунду он послушно склоняет голову, вырывая у неё финальные стоны, наслаждаясь тем, как сокращается каждая мышца в ее теле, обессиленно наконец расслабляясь на проклятой столешнице.       Тонкс хочется прямо сейчас высказать Люпину все, что она о нем думает, но ей явно нужна минутка, чтобы соскрести себя с места. Может, даже две. Или черт знает, сколько вообще проходит времени до момента, пока она наконец не приподнимается, пытаясь восстановить все еще взбудораженное дыхание. Римус сидит поперек стула, опираясь на его спинку, и поймав ее затуманенный взгляд, так театрально облизывает влажные пальцы, что даже у Тонкс алеют растрепанные волосы, а после встаёт и протягивает ей руку. Девушка обжигает его возмущенным взглядом, но все же хватается за нее и сползает наконец со стола. Ватные ноги почти подкашиваются, а черт знает как перекрутившееся платье не помогает, но мужчина подходит ближе к ней и, не обращая внимания на мимолетный протест, заботливо помогает ей разобраться с рукавами и застёжками, поправляя все то, что сам и натворил. И, развернув ее, он застегивает последним штрихом молнию на ее спине и, уткнувшись носом в волосы, обвивает руками за талию, привлекая ближе к себе.       — И у кого теперь лучше получается дразнить? — невинно спрашивает он, потеревшись носом о ее ухо. Тонкс качает головой, не желая ничего признавать, и Римус смеется, на этот раз и правда восхищенно.       — Кто сказал, что мы закончили это выяснять? — фыркает она, и Римус обхватывает ее подбородок, разворачивая её голову к себе, и целует — мягко, нежно, долго, пытаясь выразить мелькнувшую в голове мысль “Надеюсь, мы не закончим это никогда.”       Потому что ему определенно не хочется упускать ни секунды общества Нимфадоры Тонкс.       Так что несколькими днями позже, даже когда они вместе с Сириусом и правда заняты, а Тонкс, развернувшись на своем стуле, явно отвлекается, он даже не отводя взгляд от книги перехватывает ее ногу, настойчиво пинающую его стул, и кладет к себе на колени, мягко погладив. Ее это более чем устраивает, а вот у Сириуса сегодня настроение жутко сварливое, так что заметив очередное, далеко не первое за сегодня посягание на внимание Римуса с ее стороны, он не упускает момента, чтобы и на это побурчать:       — Вы бы еще на этом столе потрахались, — больше для порядка, но все же недовольно ворчит он, лениво продолжая строчить заметку на пергаменте.       Римус, так и не перевернув страницу, застывает, смотря куда-то в потолок, и очень, очень задумчиво чешет подбородок. Тонкс начинает очень внимательно рассматривать свои ногти. Сириус, отвлекаясь от своей писанины, кидает на них случайный взгляд и напрягается:       — Не-ет, нет-нет-нет, — начинает он горестно причитать, со священным ужасом оглядывая их блаженные ухмылки. Тонкс первая не выдерживает и разражается смехом. Римус наконец перестает рассматривать потолок и посматривает на нее, сдержанно ухмыляясь. Сириус мотает головой, будто все еще отказываясь верить в случившееся, но вдруг машет куда-то вниз и мечтательно усмехается:       — Эту старую каргу инфаркт бы хватил, — он, кажется, сильно утешается этой мыслью, мгновенно повеселев, но тут же грозит им пальцем:       — Веселитесь, детки, но пожалуйста, избавьте меня от подробностей. Не хочу ничего знать, ни о едином тронутом вами предмете мебели и интерьера.       — Тебе и в этот раз никто не рассказывал, — многозначительно приподняла бровь Тонкс. — Но я рада знать, что даже спустя столько лет одиночества твоя фантазия все еще не отказывает тебе в том, чтобы найти предметам интерьера иное применение.       Римус не может сдержать за приглушенным смешком свое веселье:       — Знаешь, Сириус, за последние пару лет своих приключений в Хогвартсе ты явно заслужил нечто подобное. Скажи спасибо что это была всего лишь библиотека.       — Спасибо, — страдальчески морщится Блэк. — Спасибо за предупреждение, начну тщательнее запирать дверь в свою комнату.       — Эта берлога? — возмущается Тонкс, подскакивая на ноги. Римус притягивает ее ближе, толкнув наконец книгу дальше по столу, и обнимает ее ноги, поддержав:       — Там точно делать нечего.       — А вот ковер в гостинной неплохо выглядит, что скажешь? — мурлычет Тонкс, запустив пальцы в волосы Римуса. Сириус на фоне страдает очень громко и выразительно.       — Ладно-ладно, мне пора, — снисходительно машет рукой она, потянувшись за своим пергаментом и, дописав на ходу что-то еще, оставляет его сверху, многозначительно подмигнув Римусу перед тем, как исчезнуть из комнаты. Римус бросает взгляд на Сириуса, но тот, уже успокоившись, вновь погружается в свои заметки, и только тогда Люпин тянет оставленный Нимфадорой пергамент на себя.       Чтобы сохранить спокойное выражение лица в следующую секунду ему требуется вся своя выдержка, потому что подробно расписываемая схема древнего заклинания заканчивается наспех написанной только что ее почерком фразой:       “Про ковер я, к слову, абсолютно серьезно”