Сердце

Элли на маковом поле – Сад твоего имени;

      С губ срывается горькая усмешка.       Так близко к разгадке Джиюн ещё не была. Её уже не пугала неизвестность, не пугало столкновение с Ним.       Эдем.       Сколько раз она воображала его? Как заставит его ответить за смерть сестры, как разоблачит, как уничтожит, как добьётся справедливости. Как он выглядит? Мерзкий, с кривой ухмылкой, самонадеянный, как все те, кого она встречала в клубе. Липкий взгляд и руки в крови, расслабленные плечи того, кто упивается властью. Как он, гордый и неприступный, надзирает над своими падальщиками с высоты своего величия. Как сталкивает фигуры лоб в лоб, делает все грязные дела чужими руками…       Эдем?       Он дышал ей в спину, натачивая нож. Когда все разбежались он был тем, кто остался. Был ближе всех. Дороже всех. Казался надёжнее всех. Так, что именно в его руки она падала, когда опять сталкивалась со сложностями. Именно его размеренный голос успокаивал её во время очередных истерик. Именно на его плече она могла найти покой и умиротворение, не думая об интригах и бедах, обрушившихся на агентство. Она не боялась его. Смело смотрела в глаза, сжимала его ладонь, не предполагая, что она окрашена родной кровью, прижимала щёку к его шраму на груди, улавливая дорогое сердцебиение.       И он — или они? — подпустили её к себе. Вначале — с насмешкой, затем — с трепетом и надеждой на следующую встречу, а после — с любовью и ненавистью. Два сильных, но полярных чувства объединялись в единое, совершенно безрассудное, уничтожающее изнутри. Невозможность контролировать свои же желания, отклики тела и ритм дыхания, желание защитить — отклики любви, что растворялась в злости от своего бессилия. Непрошенные мысли и фантазии, стоящее перед глазами прелестное лицо, ускоренное биение измученного сердца взывали к самому светлому, что в нём осталось. Чего уже не могло быть. Она вызывала диковатое чувство, незнакомое его душе, и ложную, наивную веру в лучшее. Но её было не остановить. Рано или поздно её расследование погубит их. То, что выстраивалось с таким трепетом, попыткой в нежность, привязанность и доверие, разрушится, сгниёт, как в тисках сознания Донхёна гниёт Юнги.       Смешок.       Эдем.       Нужно не смотреть, а видеть.       Нет, он не мерзкий. Его уста не искривлены ухмылкой, а сложены в ласковую улыбку. В глазах — отчаяние и обречённость, но не самонадеянность. Его тело слабее, дух сломлен, он разбит на два осколка, ведущих бесконечную войну друг с другом, он не может совладать с собой. Он сдался. Он борется. Он любит — и он же ненавидит. Он улыбается. Он плачет. Он так сильно хочет победить, что готов проиграть. Он тянется к ней, стоя на коленях, и он же приставляет к её шее нож. Он — искра, неуловимое мгновение, падающая звезда и расколотое «я».       И она перед ним, совершенно разбитая. Не удивлена, не испугана, не сломана – подавлена, полна горечи и сожалений. Тот, к кому она привязалась, кого полюбила, кого была готова защищать от Эдема… Нуждается ли он до сих пор в её защите? Она проглотила встрявший в горле ком и отвернулась к ночным огням, сияющим в панорамных окнах. Хотелось разбиться и физически. На месте, где сердце, болело. Ныло, скулило. Теперь их объединяло кое-что ещё.       Нежное касание — кого именно? — и она подняла на него глаза. Но кто именно смотрел на неё? Чьи губы она хочет целовать и в чью шею утыкаться? Кого она полюбила? Эдема. Убийцу. Чудовище, что не должно было родиться.       Но от последней мысли Джиюн только болезненно поморщилась. Часть её жаждала его появления в своей жизни и больше не могло без него, другая — готовилась нажимать на курок.       Он мягко вложил ей в руки пистолет, предлагая выбор, как когда-то её сестре. Он снова видел эти одинаковые глаза, лицо, только в этот раз он был готов зацеловать каждый участок кожи, каждую родинку. Её лицо сводило с ума, ведь он видел его мёртвым, безжизненным и холодным. Она уже умирала в его руках. От его рук.       Джиюн слабо сжала рукоятку, не отводя взора от глаз Донхёна. Сколько раз она смотрела в глаза врагу? Она упрямо стиснула зубы и вскинула пистолет, упираясь ему в грудь, в самое сердце. Он не моргнул. Наоборот, в его глазах засветилась тень облегчения, жажда освободиться от оков, в которые загнала его жизнь, родители, тень умершего брата, клуб. Она мечтала убить его. Она мечтала отыскать, уничтожить, испепелить, воздать по заслугам. Мечтала — и спустя долгий путь мечта вот-вот исполнена…       Она медлила.       Он смотрел в ответ, стараясь запомнить её такой, побеждающей его. Сильной и волевой. Той, кто взяла контроль в свои руки, несмотря на преграды и запреты. Его смелая Джиюн.       По её щекам полились слёзы.       Она беспомощно опустила руку, сдерживая всхлип и вновь отворачиваясь, чтобы скрыть свою боль. Ей было стыдно перед сестрой. Она возомнила себя храброй и решительной, идущей до конца, невзирая на обстоятельства. Видит ли её Союн? Что она думает о ней, потерявшей голову от её убийцы? Презирает, насмехается над возникшими чувствами, которых не должно быть? Как много «не должно», но оно всё же произошло.       Глядя на равнодушные огни Сеула, Джиюн поднесла пистолет к своему виску и прикрыла глаза, представляя его облик. Худощавое телосложение, изящную линию подбородка, длинные чёрные волосы, тонкие губы и шрам, рассекающий его грудь в районе сердца. Даже сейчас ей хотелось коснуться его губами. Приготовилась. Так проще. Ей нужно отпустить всё. Понять, что она — лишь мелкая часть в этом мире. Её смерть не разрушит страну, не перельёт океаны через берега, не поменяет солнцу и луну местами… Ничего не изменится. Был человек — и нет человека. Легко и просто. Зато не больно.       Донхён вдруг притянул её к себе, и она почувствовала предательской облегчение, оказавшись в его объятиях. Он судорожно обхватил её голову ладонями, прижимая к своей груди. Его пальцы дрожали, как и её. Пистолет со звоном упал, а Джиюн, содрогаясь от рыданий, прильнула всем телом к нему. Хотелось, чтобы ничего на самом деле не произошло. Хотелось забыть о том, кто он и зачем они здесь собрались. Хотелось раствориться друг в друге, стереть прошлое. Его холодные губы мягко коснулись виска — там, куда прижималось дуло пистолета. Неуклюже соскользнули к скуле, выпивая её солёные слёзы, прямиком к губам. Поначалу нежно, трепетно, даря остатки ласки и любви, на которые он ещё был способен. Стоило ей ответить — его душа затрепетала, а темп поцелуя нарастал. Он превратился в жадный, рваный, ненасытный. Словно он хотел загладить вину перед ней за всю причинённую боль. Тонкие пальцы легли на девичью шею, где пульсировала сонная артерия, оглаживая нежную кожу. Дыхание и движения тел слились в единое целое, занимая друг у друга силу и умаляя тоску. Разгоревшееся пламя согревало души, дарило мимолётное утешение. Остановиться — означало вернуться к вражде, оказаться на холоде, выброшенными за борт. Здесь же они могут только враждовать за место того, кто прижмётся ближе, кто любит сильнее. Здесь между ними не существовало границ — зримых и незримых. Одно общее желание, невозможное к осуществлению, и тепло тел.       Ресницы дрогнули — Джиюн приоткрыла глаза. Она впервые видела лицо наставника так близко. Сейчас он казался прежним, как в те многочисленные дни в его кабинете. Его плечи сохраняли незыблемое напряжение, но лицо… Умиротворённое, светлое, с дрожащими веками. Его губы замедлились, наполнившись нежностью и трепетом, словно боясь навредить. Пальцы с безграничной любовью огладили её щеки, заправляя промокшие от слёз пряди волос за уши. Глаза открылись, желая узнать, как она выглядит в такой момент близости. И, кажется, результат его удовлетворил. Он прижался к ней лбом, запоминая её тепло, ласку. Запоминая её любовь, которую она смогла подарить ему. Он всегда был недостойным её, павшим так низко, что терял веру на возрождение из пепла и театральный второй шанс, предоставляющийся каждому чудовищу, в котором есть хоть капля человечности. Был он человечным? Или врачи, в попытке вылечить его сердце, взяли и избавились от него, оставив в насмешку шрам?       Джиюн оперлась ладонью ему в грудь. Её сердце колотилось, отчаянно разбиваясь о грудную клетку, а его – словно замолкло. Было ли оно? Этот поцелуй… снова всё усложнил. Разве его целью не было сгубить её, а теперь благородно предотвратил её самоубийство?       — Где твоё сердце, Донхён?.. – прошептала она ему в губы.       Где-то внизу визжали сирены полицейских машин. Уже близко. Так скоро… Джиюн почувствовала, что близка к истерике. Она поймала его. Она обрекла его на заключение. Почти победила. Но почему не чувствует радость от долгожданной победы? Она думала, что его поимка вызовет прилив радости, облегчения и гордости, но сейчас ощущала себя так, словно теряла больше, чем получила.       — Ты можешь всё закончить. Пока не поздно.       Уже поздно, Эдем.       Она не смогла.