Всё, что тебе останется

Джек флегматично сидит на изношенном бордовом диванчике, единственном, на чём можно вообще сидеть в этой комнатушке: конспиративная дыра с одним протертым диваном, унитазом в углу, небольшим окном и лампочкой без люстры. Он ощущает, как жёсткие пружины царапают спину даже через одежду, и размышляет, когда его жизнь подошла вот к этой совершенно шизофренической пиздецовой точке? Брок даже в душевой редко членом светил, потому что «нех пялиться». А сейчас абсолютно плевать ему, что они втроем скрываются здесь, что Джеку попросту физически некуда да и нельзя выйти. Брок не может терпеть, и трахает Зимнего солдата, поставив на колени посреди комнаты. Броку совершенно плевать на всё, потому что его кроет от Зимнего как распоследнего конченого наркомана. У него ломка, и он не хочет и не может ждать другого места и времени. Он вообще подсел сразу, как ещё самосохранения хватило в штаны к солдату не на самой первой миссии полезть — непонятно. У Джека выбор так же богат, как у осужденного в день казни: смотреть на старый грязный сортир или на два обнаженных тела. Пока что он выбирает второе. Зимний выгибается, оглядывается за своё плечо на Брока, смотрит непривычно живо и просяще. Ловит ответный взгляд, абсолютно поплывший и голодный. Влажный язык раз за разом облизывает яркие, словно вымазанные ягодным сиропом губы. Они за мгновение сохнут под судорожными, бессильными стонами, выбивающимися из его горла с каждым сильным толчком. На виски липнут длинные пряди волос, падают на лицо, укрывая поалевшие скулы. Бледная кожа сияет бисеринками пота и расцветающими засосами. Джек проводит глазами по контуру челюсти Зимнего — такой, что и святому захочется протянуть по ней кромкой зубов и прикусить. Зимний красив как смертных грех. — Нравится? — Брок тяжело смотрит на Джека в упор, крючком оттягивает чужой взгляд от Зимнего. Сам наваливается на его спину, скользит левой ладонью под челюсть и двумя пальцами мажет по уголку рта. Зимний обхватывает их губами, туго втягивает в жаркий рот. Член у Джека дергается и давит на ширинку. — Хочешь, детка сделает тебе хорошо? В глазах Зимнего, почти пьяных от удовольствия, резко мельтешит что-то паническое. Он цепенеет на секунду, и неосознанно вжимается спиной в грудь Брока ещё ближе, будто хочет влезть под его кожу, скрыться там, внутри, от возможного постороннего прикосновения. Джека практически передергивает от этой сцены. Он мог бы заплакать, если бы был лет на двадцать моложе и не повидал в жизни некоторое дерьмо. На лице Брока едва держится кое-как налепленная ухмылка — не его, чужая, как криво вырезанная картинка из первой попавшейся газеты. А правая ладонь проводит Зимнему по ребрам, легко и успокаивающе, самыми кончиками пальцев, едва дрожащими. На рельефной спине остывают горячие узоры, выцелованные жадными губами. На плечах и шее следы укусов: зализанные, заласканные, залюбленные. Во всём этом больше признаний, чем Брок когда-либо мог произнести словами. Он отвратительно бесталанный актёр, но всё равно изо всех сил старается кого-то убедить, себя в первую очередь, что всего лишь трахает очень дорогую супер-игрушку Гидры. В двух разлитых чёрных безднах его зрачков Джек видит своё будущее, дотронься он до Зимнего хоть пальцем, не то что членом: Брок его возненавидит до бурлящей кровавой ярости. Себя тоже будет ненавидеть, потому что сам разрешил и сам предложил. Но себе Брок мстить не будет, а Джеку обязательно когда-нибудь подарит пару грамм металла в лоб, невзирая на дружбу, на годы рядом, просто потому что это для Брока ничто по сравнению с горячим сильным телом, которое изгибается под ним. Практически святыней, над которой безумный жрец вместо молитв проливает кровь. — Я не по этой части, ты знаешь, — качает головой Джек. Брок усмехается, медленно скользя по нему взглядом. — Неужели? — Просто физиология, бля. Вы тут порнушку вживую показываете, а я даже из зрительного зала выйти не могу. На Джека Брок больше внимания не обращает, словно отыграл свой низкосортный обязательный номер, а теперь смыл грим и вышел из театра в реальную жизнь. Его шёпот цепляется за воздух, и даже если бы слов было не разобрать, то глубокий, захлебывающийся и ломкий от нежности тон выдаёт всё. Ладони обхватывают талию Зимнего, большие пальцы находят ложбинки между рёбрами и медленно гладят кожу. — Детка, сладкий мой, только мой… Джек отворачивается, закуривая, размышляя о бренности бытия под аккомпанемент шлепков влажной кожи о кожу и сорванных выдохов. Он выкуривает пятую подряд, его уже тошнить начинает, когда Брок едва не рычит, кончая, а Зимний задыхается стоном на одной с ним ноте. Брок возится несколько минут с одеждой и плюхается рядом на диван, забирая зажжённую сигарету прямо из пальцев. — Брок… — Джек шепчет, хотя толку: вот он, Зимний, со своим супер слухом, как сомнамбула, покачивается после оргазма и с трудом попадает пальцами по своим застёжкам тактического костюма. Джека, конечно, на хер пошлют, но не сказать он не может. — Не будь мудаком. Брок поднимает брови, опять лепит на рот поверх мягкой улыбки кривую вырезанную ухмылку. — А? — Не козли и не делай вид, что считаешь его вещью. Не предлагай такого больше. — Жалко тебе его, что ли? — Жалко, — Джек даже не врёт. Хотя Брока ему жальче, потому что тот друг и идиот в одном флаконе. — Он же абсолютно любой твой приказ выполнит, даже без всех этих кодов, блять, просто не сможет тебе отказать. Не надо так. — Дядя Джек запрещает мне предлагать свои игрушки другим мальчикам? — Всё-таки придурок ты. Джеку его безумно хочется ударить, но — похрен. Жизнь всё равно долбанет гораздо сильнее. Может, после следующего обнуления что-то пойдет не так, и Зимний Брока больше не вспомнит и не подпустит к себе. А может, Пирс отберёт и спрячет в морозилку на пару лет. Брок ёбнется же без своей детки, точно ёбнется. Или сам Зимний наконец-то превратится из Пиноккио в настоящего живого мальчика — Джек просто жопой чует, что именно так когда-нибудь и случится — и сбежит на край света, а Брок поймет, как феерично проебал все свои шансы стать кем-то бо́льшим, чем командир, который просто между миссиями потрахивает лучшее оружие Гидры. Джек на всякий случай готовится к худшему, хотя и надеется на лучшее — и сам не представляет, откуда оно, это лучшее, вообще в их жизнях может взяться.