darling, i

Всё началось в совершенно непримечательный день, который не предвещал ничего странного. И да, для Сиына и Сухо было обычным делом спать в одной кровати, просыпаться вместе, а затем завтракать. Для них такой распорядок вещей — норма. В конце концов они просто были действительно очень близкими друзьями. И пусть, когда Сиын поделился этим с другими своими друзьям, они отреагировали странно: Готак многозначительно хмыкнул, Баку залился смехом, а Джунтэ лишь слабо улыбнулся. Сиын старается игнорировать этот факт. Как и все обычные друзья, они часто моют посуду вместе. Привычный ритуал уже превратился в отлаженный процесс: Сухо намыливает тарелки, чашки, столовые приборы и передаёт их Сиыну; тот тщательно всё споласкивает, чтобы не осталось ни капли моющего средства, и аккуратно расставляет посуду для просушки. Обычно они не разговаривают во время этого занятия, но молчание между ними — тёплое и уютное. В такие моменты Сиын замечает, как напряжение уходит из его тела, плечи расслабляются. В такие моменты Сиыну кажется, что он наконец-то нашёл свой дом. Сухо вытирает руки и, проходя мимо Сиына, нарочно задевает его плечом. Тот замирает и смотрит другу вслед. Сухо, будто почувствовав этот взгляд, с фырканьем оборачивается. — Прости, Сиын-а. У меня скоро смена начнётся, я уже опаздываю, — ворчит он, переводя взгляд на часы. — Я немного потерял счёт времени. Давай поужинаем вместе, как ты на это смотришь? Сиын не успевает ничего сказать в ответ — Сухо уже скрывается в спальне, чтобы переодеться перед работой. Он задерживает взгляд на опустевшем дверном проеме, но через мгновение оборачивается к холодильнику. В последнее время Сухо часто жалуется, что бесплатные обеды на работе стали слишком однообразными. Однажды он вернулся домой голодным — его желудок не переставал возмущённо урчать — и пожаловался, что даже не смог притронуться к еде: одни и те же пресные блюда надоели до тошноты. Конечно, Сиын забеспокоился: в конце концов Сухо, который обычно ест за троих, отказался от еды — это дело серьёзное. Сиын переводит взгляд на часы: в принципе, время у него ещё есть. Он открывает холодильник и тянется за… Но нет, готовить сейчас — не вариант, время у него хоть и есть, но желательно иметь в запасе час или два на всякий случай. Сиын пока не мастер кулинарии — он только учится. Поэтому он просто достаёт остатки вчерашнего ужина, аккуратно перекладывает их в контейнер и упаковывает в пакет, найденный в шкафу. Затем снова открывает холодильник, хватает яблоко, моет, быстро нарезает его на дольки и укладывает рядом с остальной едой. Сиын придирчиво оглядывает пакет с обедом и морщится. Вышло, конечно, не идеально… Но в конце концов времени у него было в обрез, и Сухо, торопливо спотыкающийся о порог спальни, — лишнее тому подтверждение. Он молча наблюдает, как Сухо натягивает ветровку и мчится к двери, и колеблется. Но всё же берёт пакет с едой и протягивает его. Сухо замирает посередине движения, одной рукой придерживая ботинок, и смотрит на Сиына с немым вопросом во взгляде. — Что… — Не забудь пообедать. Вот, там просто остатки вчерашнего ужина, — неловко бормочет Сиын и решительно сует пакет в сторону Сухо. Но тот не торопится брать, просто стоит, как вкопанный, и смотрит на друга с беззвучным удивлением, слегка приоткрыв рот. А затем уголки его губ растягиваются в тёплой, благодарной улыбке. Сиын хмурится: — Ты чего? Поторапливайся, а то опоздаешь. — Да, точно, — голос Сухо звучит по-странному сдавленно, будто у него перехватило дыхание и выбило весь воздух из лёгких. Наконец он берёт пакёт, и его пальцы на мгновение — и вместе с тем дольше, чем нужно, — задерживаются на тыльной стороне ладони Сиына. Тот замирает, взгляд взлетает вверх — Сухо всё ещё ему улыбается. Сиын быстро одёргивает руку. Он молча наблюдает, как Сухо зашнуровывает кроссовки, щёлкает замком, открывает дверь. Но прежде чем шагнуть за порог, оборачивается — и в его глазах сверкает что-то такое: озорное, искристое, довольное — от чего у Сиына в груди становится странно. — Спасибо, детка, — бросает он на прощание. Дверь за ним закрывается с тихим щелчком. Сиын застывает, глупо уставившись на закрытую дверь. Он ничего не видит и не слышит — только стоит, остолбенев: глаза широко распахнуты, рот приоткрыт в удивлении, щёки полыхают румянцем. В мозгу прокручивается последняя осознаваемая сцена в его жизни: Сухо с этой его дурацкой совершенно прекрасной, обаятельной улыбкой, так крепко сжимающий пакет, будто боится его потерять или уронить ненароком, а затем это… Сердце пропускает удар. Он только что… Как он только что меня назвал?

-`♡´-

Это происходит снова. Ситуация кажется похожей — но тем не менее, что-то меняется. — Ну, Сиын-а, — не перестаёт канючить Сухо в попытках получить ответ. — Давай же, скажи мне, что не так? Что я натворил на этот раз? Сиын, тихо фыркнув себе под нос, оборачивается к нему. Нет, Сухо совершенно ни в чём не виноват. Дело было в этом ужасном экзамене по истории, который прошёл удручающе плохо. Сиын только-только узнал оценки за него — и они оказались хуже, чем он ожидал. По правде говоря, для обычного ученика они были бы не такими уж и плохими, даже вполне себе удовлетворительными, однако в системе стандартов Ён Сиына баллы были ужасающе низкими. И конечно, он расстроился. Он должен был стараться лучше, выложиться на все сто процентов… Но вместо этого прямо посередине экзамена его мозг отключился: Сиын буквально забыл всё, что так старательно заучивал одинокими вечерами, пока пролистывал параграф за параграфом в учебнике. И ведь он даже не мог назвать причину, почему это случилось. Это так на него не похоже… Возможно, дело было в том, что он плохо спал перед экзаменом: всю ночь проворочался в попытке уснуть. А всё из-за того случая… Сиын не мог перестать прокручивать его в своей голове — снова и снова. (— Спасибо, детка. Детка? Серьёзно, детка? Неужели близкие друзья называют друг друга так? Если память Сиына не подводит, тот же Джунтэ таким образом к нему никогда не обращался.) Или он так плохо сдал экзамен, потому что не уделил достаточно времени подготовке: и всё потому что к нему завалился Сухо и настоял, чтобы они поужинали вместе — пусть и время для ужина уже было позднее. (Сиын не мог отказать ему — потому что еда была приготовлена и упакована бабушкой Сухо. Он никогда не признавался в этом вслух, но этот тёплый, приятный, слегка пряный аромат домашней еды и её насыщенный, богатый вкус смогли заполнить ту самую дыру в сердце Сиына, что мучила его тупой болью ещё с самого детства.) Подводя итог, можно сказать, что, технически, всё-таки это была вина Сухо. Потому что он действует на Сиына как отвлекающий фактор. А ещё по какой-то причине, когда он находится рядом, с сердцем Сиына творится неладное: оно то сбивается с ритма, то замирает, чтобы в следующую секунду зайтись галопом — совершенно странная реакция. — Ну же, давай, расскажи мне, — не перестаёт донимать Сухо, пока они идут к нему домой. — Я же вижу, ты на что-то дуешься. Весь день ходишь весь такой обиженный и грустный. А ты знаешь, что я не люблю, когда ты грустишь. Тогда твои глаза… Они становятся такими невозможно печальными, что цветы начинают увядать, а моё сердце сжимается в железных тисках грусти, и… — Ты что, решил стать поэтом? — холодно перебивает его Сиын, толкая входную дверь. Сухо громко стонет, протестуя. Ну что за капризуля? — Нет, — ворчит он, — я просто таким образом хочу сказать, что волнуюсь. Я же вижу: тебя что-то беспокоит. К тому же, я не вру: у тебя действительно очень красивые глаза… — Сухо, — Сиын оборачивается к нему, хмурясь. Тот замирает и смотрит на друга с нежной улыбкой на губах, которая одним своим видом всегда поощряет выговориться и поделиться самым сокровенным. 
 — Да? — Всё дело в экзамене. Я плохо справился с ним, полученные отметки меня не обрадовали. Вот и всё, — Сиын отводит взгляд и наклоняется, чтобы положить вещи. За спиной слышится тихий шорох шагов — Сухо подходит ближе. В следующую секунду Сиын чувствует лёгкое прикосновение к руке — Сухо тянет его за ладонь, заставляя обернуться. Сердце снова странно и вместе с тем сладко трепещет внутри. На этот раз Сухо смотрит на него до невозможности ласково. Черты его лица смягчаются и лучатся согревающим теплом, а приглушенный свет от лампочки окутывает его легким сиянием. — Что? — спрашивает Сиын. Его голос едва заметно дрожит. — Ты же понимаешь, что в этом ничего такого нет? Это вполне нормально. По крайней мере ты готовился. Ты хорошо постарался, — улыбается Сухо. — Да, думаю, ты прав. Просто в следующий раз буду стараться лучше. Всё в порядке, — выдыхает Сиын. Сухо в ответ подбадривающе кивает: 
 — Конечно, Сиын-а. Но я буду гордиться тобой в любом случае. Ты же знаешь это, да? Сиын чувствует, как по шее растекается жар, в груди что-то сжимается и переворачивается. Ощущения — странные и непривычные. Непохожие ни на что из того, что он испытывал раньше — а всё из-за одной этой фразы. Каждый раз, когда он получал среднестатистические отметки — а то и ниже — его родители смотрели на него этим… Разочарованным взглядом. А затем просто говорили: «В следующий раз постарайся лучше». Но Сухо… Сухо всегда поддерживает его. И в ответ Сиын может выдавить из себя только короткое «Ага», хотя на самом деле с губ рвётся отчаянное, благодарное «Спасибо тебе». Ему хочется сказать: «Спасибо тебе, Сухо-я. За то, что всегда поддерживаешь меня. За то, что всегда веришь в меня и доверяешь». Но все эти слова остаются невысказанными где-то глубоко внутри. Улыбка Сухо становится шире. 
 — Я хочу, чтобы ты понимал: я готов поддержать тебя в любое время. Всегда буду рядом. А если тебе понадобится помощь — то я в принципе готов сдать экзамен за тебя. Это же легче лёгкого! Сделаю всё на высший балл, не сомневайся даже! Сиын закатывает глаза в ответ на это, но уголки губ предательски дёргаются в лёгкой улыбке. 
 — Конечно-конечно. Даже не сомневаюсь. Теперь, когда его тело расслаблено, он чувствует, как по венам растекается усталость. Сиын ощущает себя так каждый раз, когда узнает оценки за экзамен. Он не может сказать точно, из-за чего конкретно так происходит: то ли из-за облегчения, то ли из-за всеобъемлющей усталости — неизбежного следствия учёбы на износ, или из-за переживаний по той же причине. Сиын отворачивается. Эта крошечная, едва заметная улыбка исчезает с его лица. Ему нужен перерыв. Но он не успевает отвернуться полностью, как Сухо вновь подаёт голос: 
 — Солнышко, хочешь я тебя обниму? Дыхание спирает. Внезапно тело накрывает волна жара — температура в комнате подскакивает, словно кто-то без спроса включил обогреватель на максимум. — Я… — он поворачивается к Сухо, чтобы посмотреть на него широко распахнутыми глазами. Но не заканчивает фразу — просто не может. Вместо этого его взгляд скользит вниз — к широкой груди, к сильным, надёжным рукам. Недавно Сухо вновь начал заниматься спортом — и эти занятия, очевидно, возымели свой результат. Теперь Сиын с удивительной ясностью может видеть изменения в теле друга. Он снова встречается взглядом с Сухо и сглатывает — смущающе громко. Сиын открывает рот, чтобы сказать хоть что-то — хотя понятия не имеет, что говорить. В голове пусто. Однако Сухо его опережает. — Можешь не отвечать, я вижу: тебе это нужно, — мягко смеётся он. — Давай, иди ко мне. И в следующую секунду притягивает Сиына к себе — прямо к своей широкой груди, в объятия этих сильных, надёжных рук. Сиын на короткое мгновение колеблется, но тут же растекается в чужих руках — слишком быстро и слишком доверчиво, но с Сухо всегда так. Это смущает. Он прикрывает глаза и прерывисто выдыхает, позволяя собственным рукам обвиться вокруг Сухо. Он позволяет себе прочувствовать этот момент: крепкая хватка широких ладоней на его талии, призрак тёплого дыхания на его шее. Это успокаивает. А затем он резко открывает глаза — до него внезапно доходит. Солнышко? Наверное, новое прозвище должно было заставить Сиына почувствовать дискомфорт, возможно, даже отстраниться от объятий. Но наоборот: благодаря этому ласковому, нежному «солнышко» он ощущает, как внутри него всё светится, сияет — казалось, это самое солнце поселилось внутри него; и по телу разливается тепло, кожу приятно покалывает. Вдруг он обнаруживает, что льнёт к Сухо ближе — даже не замечая, как подаётся вперёд, буквально вжимаясь своим телом в тело друга. Сиын зажмуривает глаза, крепче цепляясь за Сухо. С губ срывается тонкий, непроизвольный стон. Сухо слегка вздрагивает от этого звука, но в следующую секунду обнимает Сиына ещё сильнее. И Сиын чувствует, как его губы сами растягивается в едва уловимую улыбку.

-`♡´-

Это повторяется — снова и снова. Каждый раз — новое прозвище. И каждый раз, когда он слышит ласковое, нежное слово, которое Сухо кидает в его сторону, у Сиына голова идёт кругом. Это смущает до невозможности. С каких это пор у Сухо появилась эта странная привычка называть его всякими ласкательными именами? И почему у Сиына от этого сердце замирает в груди — каждый чёртов раз? Сиын зевает, продирая глаза. Солнечный свет заливает комнату, и он бросает взгляд на часы, чтобы проверить время. Чтобы в следующую секунду подскочить с кровати. Он проспал. На целых три часа! — сбил свой привычный режим. К счастью, на сегодня не было запланировано чрезвычайно важных дел, но тем не менее он всё равно старался придерживаться расписания даже в такие не обременённые срочными делами дни. Сиын никогда не любил спать слишком много — в отличие от Сухо. Так он чувствовал, что тратит драгоценные секунды нового дня понапрасну, вместо того чтобы заняться чем-то действительно полезным. Он не любил валяться в кровати до полудня — предпочитал просыпаться пораньше и заниматься своими делами, чтобы побыстрее их закончить и всё успеть. Всё ещё находясь в состоянии полусна, он встаёт с кровати, открывает дверь, выходит из комнаты — и замирает на месте с широко раскрытыми от удивления глазами. Сухо уже бодрствует: стоит на кухне у плиты и готовит завтрак. Точнее, наверное, уже не завтрак, а, скорее, ранний обед — ведь Сиын проспал достаточно сильно. Сухо чувствует его присутствие и говорит, не оборачиваясь: — Доброе утр… Точнее, день, Сиын-а. Как тебе спалось? Хорошо? Выспался? Сиын в ответ лишь тихо мычит и подходит ближе. Его взгляд прикован к спине Сухо, широкой и наверняка тёплой, — и вдруг его накрывает желанием обнять Сухо прямо сейчас, щекой прижаться к его спине, закрыть глаза и… Наверное, он бы тут же снова заснул. Сухо в это время заканчивает с готовкой и перекладывает жареный рис на тарелку, прежде чем наконец-то повернуться к Сиыну. Он смотрит на Сиына с мягкой улыбкой и в его глазах — океан тёплой, сбивающей с ног нежности. В следующую секунду он коротко смеётся — и тут же подносит руку ко рту, заглушая невольно сорвавшийся звук. Сиын смотрит на него с недоумением: — Что такое? — Ну что за куколка, я не могу. У Сиына перехватывает дыхание. Неужели Сухо только что сравнил его с… Сухо коротко кивает и с намёком смотрит на его волосы. Сиын кидает на него взгляд в ответ — подозрительный и настороженный — а затем тянется рукой к голове. Пальцы нащупывают спутанные пряди, и тогда он ощущает весь масштаб катастрофы. Вот что происходит, когда он спит слишком долго: волосы начинают жить своей жизнью, кудрявятся и путаются, топорщатся в разные стороны причудливыми завитками. — Ох. — Да, спалось тебе, очевидно, очень хорошо — не стоило и спрашивать, — поддразнивает его Сухо. Сиын хмурится, чувствуя, как по щекам вновь растекается предательский румянец. Резко разворачивается, пытаясь пригладить волосы и распутать непослушные пряди, но конечно же, усилия оказываются тщетными. Сухо недовольно щёлкает языком, а в следующую секунду Сиын чувствует тёплое, надёжное присутствие у себя за спиной. Сухо обхватывает его за плечи и мягко поворачивает к себе лицом — Сиын невольно задерживает дыхание. Пальцы погружаются в его волосы, осторожно, чтобы не причинить боль, распутывая колтуны. Сиын расслабляется и неосознанно тянется к бережным прикосновениям. Он помнит, как однажды чуть не прибил Баку за подобную вольность. Но Сухо… Сухо всегда был исключением для него. — Ты как щеночек, — мягко смеётся тот, замечая, что Сиын едва-едва держит веки открытыми — ласковые касания убаюкивают его. — Ну что за милашка. Сиын в ответ недовольно бурчит что-то себе под нос, но тем не менее отстраниться не пытается. Всё внимание поглощено пальцами Сухо, что медленно и аккуратно перебирают волосы, разделяя пряди и распутывая колтуны. Это ощущается так приятно, что Сиыну приходится бороться с вновь нахлынувшей сонливостью: ему просто хочется заснуть вот так, стоя, с ладонями Сухо на его голове. Он продолжает до тех пор, пока волосы не ложатся ровно, как обычно. Но даже после этого его рука не исчезает: тяжёлая, тёплая, она остаётся на затылке Сиына, продолжая мягко и нежно гладить. Сиын смотрит на него — в глазах плещется недоумение, пухлые губы приоткрыты — он не знает, что делать дальше, как реагировать на происходящее. Единственное, в чём он уверен: ему не хочется, чтобы этот момент прекращался. Не хочется отстраняться. Сухо смотрит на него так нежно и тепло, что Сиын понимает: их желания совпадают. Затем Сухо выдыхает — нервно, сдавленно, словно ведёт какую-то внутреннюю борьбу. Он улыбается Сиыну, а потом это повторяется: — Вот так, куколка, — Сухо отстраняется и отходит. — Не… — Сиын уже хочет огрызнуться, попросить Сухо не называть его больше так, но останавливает себя, стоит ему заметить, как Сухо смотрит на него. Так, будто он красивый. Так, будто Сухо не может не смотреть на него — не может налюбоваться им. Это заставляет Сиына проглотить все протесты — и он, ошеломлённый и потрясённый этим открытием, молча следует за Сухо в сторону кухни. Куколка. Сиын чувствует, как сердце бешено бьётся в груди — и мотает головой. С ним определённо творится что-то неладное.

-`♡´-

Сухо никогда не скрывал своей симпатии к Сиыну — всегда прямолинейно говорил, что считает его красивым. Да, иногда Сиын не обращает внимания на очевидное, но такое сложно не заметить. После очередной совместной ночёвки они обычно просыпаются вместе, Сиын выходит из ванной, уже полностью одетый и готовый к новому дню, в то время как Сухо всё ещё сидит на кровати. И тогда тот поднимает на него взгляд и расплывается в тёплой, очарованной улыбке. И совершенно неважно, во что одет Сиын: в обычное серое худи или в огромный свитер, на размера три больше его обычного — с губ Сухо непременно сорвётся тихое «вау» на выдохе, и он будет смотреть так ласково и восхищённо, словно Сиын — само чудо. Это уже стало привычным: в таких случаях сам Сиын обычно кидает в его сторону острый взгляд, в то время как внутри у него всё переворачивается и сладко сжимается — чувство совершенно необычное, доселе незнакомое ему, но вместе с тем по-странному приятное. Или иногда Сухо пролистывает галерею своего телефона, специально останавливаясь на фото Сиына. Обычно он разглядывает их и удовлетворённо мычит. Когда Сиын вопросительно смотрит на него — Сухо глядит в ответ, взглядом скользя по чертам его лица, прежде чем произнести что-нибудь странное вроде: — Нет, всё-таки камера не способна запечатлеть всю полноту красоты человека. Был ещё один случай: какой-то одноклассник прошептал за спиной Сиына, что его глаза кажутся очень грустными, и от этого он выглядит слишком измотанным и даже пугающим. Обычно Сиын не обращает внимания на перешёптывания подобного рода — просто игнорирует и идёт дальше. Но в тот день он почему-то решает обернуться и видит этого одноклассника на полу: тот пугливо прикрывал лицо, а над ним стоял Сухо с занесённым для удара кулаком. И вот сейчас они прогуливаются по берегу реки. Взгляд Сиына поверхностно скользит по открывшемуся пейзажу, пока идущий рядом с ним Сухо делится всякими забавными историями с работы. Сиын всегда внимательно слушает, несмотря на свой часто отрешённый вид. Поэтому когда Сухо окликает его, чтобы убедиться, что он с ним, а не уплыл куда-то в свои мысли, Сиын тут же оборачивается к другу. Как только их глаза находят друг друга, происходит странное: воздух вокруг сгущается, между ними пробегает заряженная волна электричества. Сухо тут же замолкает и с шумом ловит воздух ртом. Его взгляд скользит по чертам лица Сиына, спускаясь от глаз к губам — и задерживаясь там. — М-м? — недоумённо мычит Сиын. — Продолжай, я слушаю. — Я… — Сухо запинается. — Закат. Сиын хмурится: до этого Сухо рассказывал о том, как Ёнъи случайно перепутала заказ бедного ребёнка и принесла ему не то, что тот хотел. При чём тут закат? — Закат… При чём тут это? Сухо закашливается. — Ох, я имел в виду… — он отводит взгляд, прикусывая нижнюю губу. — Ты так красиво выглядишь сейчас в лучах заката… Просто прекрасно, аж дух захватывает. От неожиданности Сиын замедляет шаг. — Ты весь светишься изнутри. Как ангел, — продолжает Сухо, его тон становится более игривым и менее серьёзным. Он подмигивает Сиыну — чтобы окончательно разрядить ситуацию. Впрочем, это не особо помогает. Сиын уже чувствует себя потерянным в пространстве из-за происходящего: тело ощущается чужим и неповоротливым, как будто сердце, вновь сбившееся с привычного ритма, заодно нарушает работу всего его организма. В конце концов он запинается. Не сильно, недостаточно, чтобы упасть, но Сухо всё равно тянется к нему и обнимает за талию, надёжной хваткой притягивая к себе. Глаза Сиына расширяются в удивлении — и он в тишине момента поднимает взгляд на Сухо. — Но, конечно же, настоящий ангел — это я. Твой ангел-хранитель, — Сухо снова подмигивает, и Сиын фыркает, отталкивая его от себя. Но губы всё же дёргаются в едва заметной улыбке. Сзади них раздаётся тихий смех. Сухо тут же разворачивается и начинает канючить, как маленький ребёнок: — Бабуля, ну же, хватит скрываться. Ты как будто специально отстаёшь от нас, — ворчит он. — Давай же, присоединяйся к нам. На самом деле именно бабушка Сухо предложила всем вместе выбраться на прогулку. Но стоило им добраться до набережной, как она стала нарочно идти позади, оправдываясь тем, что не хочет прерывать их и что им вдвоём нужно проводить больше времени вместе, а ей достаточно просто наблюдать, держась на расстоянии. Возможно, именно по этой причине Сиын чувствует подступающее волнение: ладони потеют, он начинает нервничать. Потому что от этого всего кажется, что они с Сухо тут наедине, гуляют по набережной, тёплый ветер треплет волосы, а лучи заходящего солнца ласкают кожу, и… Всё это до странного похоже на… Свидание. Сиын мотает головой в попытке вытряхнуть из неё странные мысли. В последнее время рассуждения подобного рода часто затуманивают его разум. Слишком часто. Бабушка тут же отмахивается в ответ на предложение Сухо. — Не переживайте обо мне! Я просто любуюсь открывающимся видом. Вы вдвоём такие милые! Сиын прокашливается и смущённо смотрит вперёд, не желая видеть выражение лица Сухо или его бабушки. Он готов сгореть от стыда. Однако всё равно слышит, как позади него Сухо смущённо смеётся, прежде чем сказать: — Ну ладно, как скажешь! Но, бабуля, когда мы пойдём обратно к дому, ты обязана будешь присоединиться к нам — и никаких отговорок! — Ладно-ладно, — довольно отвечает она. — А теперь продолжайте путь, голубки. Сухо следует её совету и разворачивается, чтобы продолжить прогулку с Сиыном. Тот же чувствует, как ладони становятся всё более влажными и липкими от пота. Может, всё дело в том, что он засунул их в карманы худи, и ему стало слишком жарко? Или, возможно, дело в этих постоянных намёках со стороны бабушки Сухо — непозволительных и таких стыдных, заставляющих Сиына сгорать от смущения, а сердце — сходить с ума. Он вытаскивает руку из карманов в надежде, что прохладный ветер поможет ему остудиться. Но в следующую секунду его ладонь случайно задевает руку Сухо — и жар накрывает с новой силой. Он оборачивается и замечает, что его щёки стали очаровательного нежно-розового оттенка. — Сухо… — голос срывается: Сиын чувствует, как мизинец Сухо касается его. Мгновение — и их пальцы переплетаются — прямо как в детстве, когда клянутся на мизинчиках. Прикосновение осторожное и ласковое, до дрожи заботливое — Сиын резко втягивает воздух. Переводит взгляд на их соединённые мизинцы и слегка отстраняется. — Что ты делаешь? — шипит он. Сухо всегда был достаточно уверенным в себе человеком: действовал без лишних мыслей, шёл напролом. Но в этот самый момент он кажется растерянным и взволнованным потерявшимся щеночком. — Прости. Наверное, мне стоило сначала спросить разрешение, — слабо, почти фальшиво смеётся он. — Просто мне показалось, что ты нервничаешь, и я хотел поддержать тебя… — О, — тихо выдыхает Сиын. Неужели Сухо заметил его мысленные метания? Неужели он тоже думает, что эта их прогулка напоминает свидание? Неужели тоже обратил внимание на то, что бабушка назвала их голубками? Заметил, что… — Я знаю, что прошло много времени… Меня не было рядом почти два года, — начинает Сухо. Сиын мгновенно понимает, к чему он ведёт, и в горле тут же образуется ком. — Но я правда не хочу, чтобы в наших отношениях что-то менялось. Хочу, чтобы всё было по-прежнему. Я так люблю проводить время с тобой. И я понимаю: тебе, наверное, непривычно вновь вот так вот гулять вместе, как раньше, поэтому… Может, это поможет, — он кивает на их руки, мизинцы до сих пор держатся друг за друга — как мост между телами, между той жизнью и этой. Взгляд Сиына смягчается. Кажется, Сухо и не замечает, что в их отношениях всё-таки кое-что изменилось: теперь они цепляются друг за друга гораздо сильнее, чем раньше, ищут прикосновений друг друга. Теперь взгляды стали нежнее, и в них читается что-то такое, чему Сиын не может дать названия. А Сухо как будто и не замечает — или игнорирует шепотки окружающих: кажется, их общие друзья и бабушка Сухо начинают подозревать, что между ними что-то происходит. Всё выглядит так, словно Сухо просто всецело нацелен на то, чтобы сохранить уже существующее между ними в целости и сохранности. Он постоянно старается выкроить свободную минутку, чтобы вытащить Сиына на вечернюю поездку на мотоцикле, забрать его с подготовительных курсов или то и дело предлагает прогуляться и полюбоваться закатом — всё в точности так, как они делали раньше. Кажется, он делает это для того, чтобы в конце концов удостовериться: Сиын всегда будет рядом с ним, у него под боком, в пределах досягаемости. Его первый друг — и вместе с тем главный, единственный, кто имеет такое значение в жизни Сухо. И это осознание… От этого осознания на губах Сиына расцветает улыбка. Глаза Сухо расширяются от удивления: — Ты… Ты улыбаешься. Улыбка Сиына тут же исчезает с его лица. — Нет, тебе показалось. — Нет, не показалось! Ты только что улыбался, я могу поклясться, — выдыхает Сухо полным неверия голосом. — Неужели это означает, что тебе нравится, когда мы… — он резко замолкает, переводя взгляд на их сплетённые пальцы. — … Или тебе просто нравится, когда мы гуляем вместе? В голосе Сухо столько надежды и вместе с тем любопытства, что уголки губ Сиына вновь приподнимаются в улыбке. — Мне нравится и то, и другое. Сухо переводит на него полный удивления взгляд: — Вау. Сиын-а. У меня от тебя мурашки по коже, а в животе — те самые бабочки! Ты хоть представляешь, как я себя чувствую? — Я всего лишь сказал несколько слов, — закатывает глаза Сиын. — Ага, и эти несколько слов пошатнули мой мир. Ты хоть представляешь, как много они для меня значат? Сиын в ответ лишь смеётся — мягко, ласково и вместе с тем без намёка на насмешку. Сухо подхватывает его смех. Он не перестаёт смотреть на Сиына, словно не может налюбоваться им таким: радостным, смеющимся, улыбающимся, довольным и счастливым. Сзади раздаётся ещё один смешок. Оба оборачиваются и замечают, что бабушка Сухо держит в руках телефон и пытается сделать фото, наведя на них камеру. Сухо снова начинает жаловаться: — Бабушка! — Что? — в ответ смеётся она. — Я не смогла сдержаться, вы вдвоём так хорошо смотритесь. Не судите старушку слишком строго. Лучше, давайте-ка, попозируйте для меня. Закат такой красивый, нужно запечатлеть этот миг. Сухо недовольно вздыхает, но всё же Сиын успевает заметить едва уловимую довольную улыбку на его лице. Он молчаливо наблюдает, как Сухо встаёт так, чтобы на фото было видно и реку, и небо, залитое насыщенным оранжевым цветом — такое красивое, что захватывает дух. Сиын не двигается, его вполне устраивает стоять в стороне. Но затем Сухо зовёт его к себе: — Иди ко мне, ненаглядный мой. И в следующую секунду он обхватывает его запястье и тянет Сиына к себе под бок. Щёлк! Щёки обжигает жаром. Сиын спешно пытается перевести взгляд с Сухо на камеру, но уже слишком поздно — фото сделано.

-`♡´-

Домой они возвращаются все вместе: бабушка Сухо идёт рядом с Сиыном, и он замечает, как она тихо посмеивается, разглядывая фотографию в телефоне. Он переводит взгляд на Сухо — тот идёт чуть впереди — и только потом поворачивается к ней и молча смотрит с немым вопросом в глазах. Она в ответ лишь улыбается шире и поворачивает к нему экран. Сиыну приходится немного наклониться ближе, чтобы разглядеть сделанную недавно фотографию. И стоит ему увидеть её, как он тут же морщится. Сухо прекрасен — впрочем, как и всегда. На фото он сжимает запястье Сиына в своей ладони, притягивая его к себе и улыбаясь прямо в камеру — ослепительно ярко и абсолютно счастливо. В то время как внимание Сиына целиком и полностью поглощено Сухо: он удивлённо смотрит на него, глаза широкие, как блюдца, щёки пылают алым, губы слегка приоткрыты. — Так мило, — говорит бабушка, слегка толкая его локтём в бок — жест очевидного поддразнивания. Сиын обречённо вздыхает: — Только ему это фото не показывайте, пожалуйста. — Ладно-ладно, — смеётся бабушка, а затем поднимает руку и нежно и ласково треплет Сиына за мягкую щёку. — Как там Сухо назвал тебя? Ненаглядный мой? Сиын чувствует, как по щекам вновь разливается румянец. — Честно, я даже не знаю, почему он обратился ко мне так… До этого никогда такого не было. — Но, милый мой, тебе это понравилось. Сиын не знает, что на это можно ответить.

-`♡´-

Неделей позже Сухо с бабушкой уезжают в путешествие. По прогнозам они должны вернуться через две недели. Две недели — сущий пустяк. Это не так уж и много. По крайней мере в обычном понимании — так думается Сиыну. В течение этих несчастных двух недель он наконец-то повторит старый материал, который они разбирали на уроках. Наконец-то больше времени уделит решению задач — в конце концов практика лишней никогда не бывает. Потом пару дней он потратит на сдачу экзаменов. А в оставшееся время он сможет приступить к изучению новых тем. Но все его планы рушатся. А всё потому что он не может перестать думать о Сухо. Из этих двух недель одну он проводит не вылезая из дома. Тишину комнаты нарушает лишь размеренное постукивание карандаша о стол, пока Сыин пытается сосредоточиться на учёбе. Однако вместо этого в его мыслях — Сухо-Сухо-Сухо. Его глупая улыбка и эти его дурацкие шутки. Его невозможные лисьи глаза, тёплые, сильные руки, его голос… Всю следующую неделю он пытается проводить вне дома — то и дело зависает с Джунтэ, Баку и Готаком. И, конечно, ему с ними весело. Но не так, как с Сухо. В какой-то момент Баку закидывает руку ему на плечи в попытке обнять и притянуть к себе — Сиын тут же отталкивает его и смотрит на друга осуждающе и недовольно. В мыслях тут же вспыхивает картинка того, как Сухо делает то же самое, и Сиын — вечно нелюдимый, колючий, холодный Сиын — не возражает, подчиняется и даже сам льнёт к нему, растворяясь в чужих прикосновениях — Господи, какой стыд! Так что да, Сиын ошибся: две недели больше не кажутся «сущим пустяком». Время тянется до невозможности медленно и мучительно — он не может дождаться возвращения Сухо. В конечном итоге Сиын засыпает — попросту отключается. Он больше не знает, чем ещё себя занять. Сухо, который обычно донимает его чем-нибудь, придумывает что-то новое и вечно пытается вытащить на ночные прогулки, рядом нет. Но в следующую секунду тишину квартиры прерывает трель дверного звонка — глаза Сиына тут же распахиваются. Взгляд устремляется к календарю — нет, не может такого быть, Сухо должен вернуться только завтра… Сиын трясёт головой, пытаясь собраться с мыслями. Неужели он по ошибке заказал доставку на дом? Он подходит к двери — и слышит: — Доставка. Сиын моментально узнаёт этот голос. Он узнает его из тысячи — всегда и безошибочно. И он, поддавшись глупому порыву, бежит ему навстречу, поспешно распахивая дверь. На пороге его квартиры — Сухо. Стоит прямо перед ним. На губах — кривая улыбка, голова слегка склонена набок, а в прекрасных глазах — игривый блеск. — Ну что, скучал по мне? Сиын стоит в дверях с открытым ртом и просто смотрит, словно перед ним не человек из кожи и костей, а сладкий мираж. Наконец-то — из всех возможных фраз — с его губ срывается: — Ты вернулся раньше, чем должен был… Сухо кивает, расплываясь в широкой, такой родной и знакомой улыбке: — Да, я решил вернуться пораньше… По определённым причинам. Сиын продолжает разглядывать его, хмурясь: — По каким таким причинам? Сухо — секунду назад такой уверенный, решительный — неловко мнётся, чешет шею и смущённо отводит взгляд. — Ничего такого, о чём стоило бы волноваться. Однако то, как кончики его ушей начинают краснеть, то, как он избегает взгляда Сиына — говорит об обратном. Сиын не спешит отвечать и просто изучающее смотрит на него. Сухо наконец-то переводит на него взгляд и неловко улыбается, прежде чем шагнуть вперёд, вставая в дверях. Сиын же не сдвигается со своего места, продолжая недоуменно глядеть на него. — Сухо, сейчас два часа ночи. Ты должен находиться дома и спать. — Что ж… А я считаю, что я никому ничего не должен, — мягко смеётся Сухо, а в следующую секунду — как в старые добрые времена — заходит в квартиру, минуя препятствие в дверях в виде Сиына. Он чувствует себя как дома: скидывает сумку на пол и снимает кроссовки. — А ты чего не спишь? Не мог перестать думать о тебе. — Я был занят учёбой. Сухо молча, изучающе смотрит на него. А затем произносит, не скрывая скептицизма в голосе: — Был занят учёбой, когда экзамены уже закончились? Сиын в ответ дёргано кивает. — Ла-а-а-дно, — тянет Сухо, явно не убеждённый этим ответом. Между ними воцаряется тишина. А затем он расплывается в улыбке — хитрой и вместе с тем понимающей: — Возможно ли такое, что ты пытаешься занять себя учёбой, потому что скучаешь по кому-либо? Сиын замирает. Вот они уже оказываются в его спальне. Пространство вокруг внезапно ощущается слишком маленьким и тесным. К горлу подступает волна паники. — Чего? — Ты так и не ответил на вопрос. — Какой… Ох. — Ты скучал по мне? — Сухо делает шаг вперёд, подходя ближе к Сиыну. Его глаза полуприкрыты, губы растянуты в ленивой улыбке. Сиын отступает назад в попытке увеличить расстояние между ними. Дыхание учащается, как и сердцебиение, пока он пытается набраться смелости, чтобы поднять взгляд на Сухо. — Две недели — это сущий пустяк, — шепчет он, но в конце предложения голос подводит его, и этого оказывается достаточно, чтобы Сухо понял истинный ответ. Его улыбка становится шире. — Ага, — Сухо едва ли не пропевает это короткое слово. — Как скажешь, Сиын-а. Тогда чем ты занимался, пока меня не было? Сиын отводит взгляд. Вспоминает, как одиноко и ничтожно ничком лежал в кровати и вспоминал смех Сухо, раз за разом прокручивая в голове их сокровенные разговоры, что они делили на двоих под покровом ночи. Сиын тут же одёргивает себя и вместо этого говорит: — Я в основном проводил время с друзьями. Он замечает, как при этой фразе челюсть Сухо напрягается. — И с тем парнем, как его… Баку? С ним тоже? Сиын кивает. Сухо мычит себе под нос. — Здорово. Надеюсь, ты отлично повеселился, — бормочет он. — Но вообще он слишком близок с тобой… И часто распускает руки. — Да, ты уже говорил об этом. — И мне это не нравится. Он вечно пытается тебя обнять, облапать и притянуть к себе поближе. А ещё постоянно улыбается этой своей дурацкой, глупой улыбкой… — Но ты ведёшь себя со мной абсолютно точно так же… — взгляд Сиына становится пытливым и настороженным. Сухо рвано выдыхает: — Я… — по его щекам растекается румянец. — Я — это другое дело. — В смысле? — теперь уже Сиын делает шаг вперёд, наступая. Но, в отличие от Сухо, он отнюдь не дразнится, а, скорее, пытается таким образом прижать друга к стенке и выбить ответ. Ему любопытно. Он хочет знать. Хочет понять, что же творится в голове у Сухо. Почему его так раздражает Баку и его поведение, которое и правда не так уж и отличается от поведения самого Сухо по отношению к Сиыну? И почему Сухо не перестаёт краснеть рядом с ним? Сухо сглатывает — Сиын прослеживает движение кадыка под тонкой кожей шеи. Невольно он отмечает, как взгляд Сухо задерживается на его губах. — Знаешь, — выпаливает он, нервно посмеиваясь, — вообще-то это была долгая и утомительная поездка. Считаю, нам следует поспать, как думаешь, Сиын-а? Сиын моргает — а затем отступает. Он замечает, что Сухо выглядит уставшим и измотанным — совсем не тот жизнерадостный и полный сил парень, которого он провожал в путешествие. Поэтому Сиын решает не давить, не допытываться в надежде получить ответ — и просто даёт ему отдохнуть. Сухо тут же отворачивается, сверкая отчаянно алеющими ушами, и направляется куда-то вглубь квартиры — вероятно, чтобы принять душ. Сиын наблюдает, как Сухо делает шаг, уходя от него — и внезапно внутри Сиына что-то ломается. Повинуясь порыву, он хватается за подол рубашки Сухо. Ткань сминается в его пальцах, и Сухо тут же замирает, прежде чем обернуться и посмотреть на Сиына — удивлённо, но вместе с тем невероятно мягко и нежно. — Сиын-а? Сиын поднимает взгляд. Внутри него бушует целое море эмоций — и он надеется, что все его желания, вся его нужда и надежды отражаются в его глазах. Надеется, что Сухо посмотрит на него, прочитает, как открытую книгу, и поймёт, чего Сиын хочет. Но, конечно же, он не понимает — лишь склоняет голову набок, ожидая, что будет дальше. — Я… — Сиын-а, — шепчет Сухо, подходя ближе и снова врываясь в пузырь его личного пространства. — Ты так крепко цепляешься за меня… Сиын пару раз растерянно моргает, а затем, смущённый, опускает глаза. Однако цепляться за Сухо не перестаёт и лишь продолжает притягивать его ближе к себе, будто само его тело нуждается в большем — в физически осязаемом присутствии Сухо, в его прикосновениях. Господи, Сиыну это жизненно необходимо. — Сиын-а. Котёнок. Делай, что хочешь — я весь для тебя. И Сиын повинуется. Ему развязали руки. Он не уверен, что именно послужило триггером: то ли это «Сиын-а», произнесённое до трогательного нежным тоном, то ли это невозможное «котёнок», срывающее крышу и добивающее окончательно. Впрочем, это уже не имеет значения, потому что стоит ему потянуть за край рубашки чуть сильнее, как Сухо берёт инициативу в свои руки: обвивает за талию, заключая его в надёжные, крепкие объятия. Ладони Сиына скользят по широкой спине — он чувствует, как тело Сухо мелко дрожит напротив его собственного. С облегчённым вдохом Сиын прижимает его к себе. Две недели. Он провёл целых две недели без тепла Сухо, без его прикосновений, способных утешить; без его объятий — без всего того, что Сухо дарил ему без лишних просьб. Он всегда догадывался, что Сиын слишком стеснительный, слишком нерешительный, чтобы просить о подобном. — Я скучал по тебе, — шепчет Сиын, пряча лицо в груди Сухо. — Знаю, — тихо выдыхает тот в ответ. Его ладонь скользит вверх по спине Сиына и ложится на затылок. Пальцы зарываются в волосы, мягко перебирая пряди. — Я тоже. Я специально вернулся пораньше — ради тебя. И прежде чем ты начнёшь волноваться: не переживай, бабушка всё прекрасно поняла. — Мгм, — Сиын чувствует, как дрожь волной проходит по телу. Стоило ему оказаться в объятиях Сухо, как он буквально растворился в нём самом и вместе с тем — в этом моменте. Впервые за долгое время он смог расслабиться и отпустить себя, позволил себе быть слабым и беззащитным — чёрт, он буквально не мог жить без Сухо. Тот стал его незримой опорой, невидимым щитом и поддержкой. Наверное, он уже давно чувствовал это — но именно в этот момент его настигло озарение: он не хочет, нет, даже не может находиться вдали от Сухо. Ни в этой жизни — ни в следующих. Сухо необходим ему — до боли в костях. После всего произошедшего это превратилось в болезненную жажду. Отсутствие Сухо вызывает сильнейшую ломку, словно он зависим: раздирает на части, отбирает часть существа — настолько Сухо врос в самое нутро. Без него жизнь превращается в полный беспорядок. Прошло всего две недели, а Сиын готов был на стену лезть. Он не может продержаться без Сухо и секунды. Сиын обнимает крепче, чувствуя, как глаза застилает пелена слёз — зрение размывается. Он пытается прижаться ближе, пытается спрятаться в сильных, надёжных руках Сухо. Он хочет вшить себя в Сухо — чтобы никогда не разлучаться с ним, чтобы всегда быть рядом. Но в этот самый момент Сухо отстраняется и смотрит на него. Конечно же, Сухо замечает — и Сиына накрывает паника. Он ждёт, что Сухо начнёт его поддразнивать, ведь они были вдали друг от друга всего две недели — и вот Сиын плачет в объятиях Сухо, просто потому что для него эти две чёртовых недели оказались непосильной ношей и ощущались как вечность. Но вместо унизительных издёвок Сухо произносит обнадёживающее: — Котёнок, прости меня. Я больше не оставлю тебя так надолго. А если мне придётся… То я просто в следующий раз возьму тебя с собой. Договорились? — обещание. Сухо смотрит на него с тёплой, ласковой улыбкой и нежно гладит по волосам, успокаивая. Он держит его так бережно и аккуратно, будто Сиын — главная драгоценность в его жизни. Нижняя губа слегка дрожит, и Сиын тихо выдыхает, пытаясь сдержать слёзы. — Договорились. Улыбка Сухо становится шире и, будто прочитав мысли Сиына, он снова укутывает его в тепло своего тела. — Тише, милый мой, я тут. Я больше никуда не уйду. Ну же, не плачь, ладно? — продолжает успокаивать Сухо. Его голос — низкий, приятный, нежный — действительно возвращает Сиыну способность нормально дышать. Тугой узел, сдавливающий грудь, начинает потихоньку ослабевать. Слёзы больше не затуманивают взгляд — и он медленно моргает. И вдруг он замирает истуканом — прямо вот так, в руках Сухо. Сердце пропускает удар. До него внезапно доходит. Милый мой. Щёки вспыхивают моментально — и он глубже зарывается лицом в твёрдую грудь Сухо, продолжая цепляться за него изо всех сил — как будто от этого зависит его жизнь. Сухо, очарованный всем этим, смеётся. Сиын игнорирует этот смех. Сиын — антипод слова «милый». Только сумасшедший может охарактеризовать его так. Всю свою жизнь он с убийственным хладнокровием отталкивал от себя окружающих людей, вечно возводил вокруг себя стены. Такой он есть — обособленный, необщительный, колючий. Поэтому он невольно начинает задаваться вопросом: почему Сухо называет его всеми этими милыми, очаровательными прозвищами — и при том так легко и обыденно, как нечто само собой разумеющееся? Он не может найти вразумительный ответ.

-`♡´-

Поздний вечер, уже перетекающий в ночь. На улице, как и в квартире — холодно. Сиын занят работой над очередным учебным проектом. Все эти составляющие складываются в удручающую комбинацию, но для Сиына это — норма. Он сидит за столом и вчитывается в свои заметки, параллельно набрасывая план проекта. Из соседней комнаты раздаются приглушённые звуки — там Сухо рубится в видеоигры. Время от времени он вскрикивает в приступе раздражения, заставляя Сиына подпрыгивать от неожиданности. Впрочем, он с удивлением обнаруживает, что эта рутина отнюдь не раздражает. В конце концов это явно лучше, чем удручающе тихая, одинокая пустота квартиры — как было раньше, до появления Сухо в его жизни. Сиын устало зевает, пытаясь вновь сосредоточиться на проекте. Через какое-то время в квартире становится тихо. Тишина длится примерно десять минут — Сиын не обращает на неё внимания. Обычно как раз в это время Сухо засыпает. Вдруг дверь в комнату распахивается — Сиын удивлённо оборачивается: на пороге стоит Сухо. В его руках — тарелка с нарезанными фруктами и чашка с горячим чаем. Сиын замечает, как от кружки в воздух поднимается пар. Сухо улыбается ему — слабо, но вместе с тем трепетно и нежно — прежде чем подойти и поставить поздний перекус на стол. Сиын молча рассматривает этот импровизационный натюрморт, а затем переводит взгляд на Сухо. В его глазах читается немой вопрос. Тот в ответ неловко чешет нос. Сиын чувствует, как с его сердцем снова творится что-то неладное. Возможно, ему следует сходить к кардиологу. — Ужасно, что вас заставили делать проект сразу после экзаменов. Это же сплошное издевательство над учениками! — жалуется Сухо. Его ладонь ложится на заднюю часть шеи Сиына и начинает мягко массировать затекшие мышцы. — И я прекрасно знаю, что ты не будешь прерываться на отдых, даже если я попрошу об этом. Потому что ты тот ещё упрямец. Но хотя бы перекуси этим, ладно? Сиын не знает, что сказать в ответ. Ведь он действительно голоден: урчание живота уже было невозможно игнорировать. Поэтому он молча кивает и подтягивает тарелку с фруктами ближе к себе. Но к еде не притрагивается. Попросту не может. Не тогда, когда Сухо стоит тут, перед ним, улыбается и смотрит — так тепло и ласково. Кажется, Сухо понимает намёк, потому что в следующую секунду отступает, но перед этим нежно треплет Сиына по щеке. — Хороший мальчик, — произносит он, прежде чем отойти и развалиться на кровати Сиына. Сиын даже не слышит, как Сухо громко, с наслаждением зевает и ёрзает на постели, чтобы устроиться поудобнее — явно планируя ложиться спать. В ушах стоит шум: кровь пульсирует в его венах в такт участившемуся сердцебиению, оглушающим гулом отдаваясь по всему телу. Он глупо смотрит на тарелку с фруктами и чашку с остывающим чаем. Сердце снова тянет — вокруг него завязывается тугой узел, щёки обжигает жаром. Как он только что назвал меня? Нет. Должно быть, это шутка какая-то. Определённо точно какая-то очередная позорная шутка. Но если это всего лишь глупая шутка, то почему она действует на Сиына так? Почему он так реагирует на неё? Почему при одной этой фразе его сердце забилось быстрее, а внизу живота разлилось странное, непривычное тепло? Господи, какая же дурацкая ситуация. И прозвища все эти — тоже совершенно идиотские и нелепые. Сухо ведь постоянно отпускает всякие колкости — и всё это наверняка очередная затянувшаяся странная игра. Сиыну нужно просто взять себя в руки. Разозлённый непонятно чем: то ли этой ситуацией, то ли поведением Сухо, то ли собственной реакцией на происходящее, Сиын пытается продолжить работу над проектом. Быстро съедает фрукты и выпивает чай — и это так непохоже на него. Обычно он ест медленно, но сейчас, пока мозг продолжает прокручивать в голове только что произошедшее, Сиын чувствует, что ему нужно занять себя хоть чем-то, чтобы отвлечься и успокоиться. Пусть даже это значит, что он будет бесцельно засовывать себе в рот еду и проглатывать её, не прожевав толком. Он печатает пару слов на ноутбуке, и в следующую секунду замирает. Хороший мальчик? Сиын возмущённо фыркает себе под нос. И кто вообще так называет своего лучшего друга? Это же уму непостижимо. Это… Он громко захлопывает ноутбук, прежде чем подняться со своего места. И тут же бросается к кровати — туда, где лежит Сухо, спрятав лицо в сгибе локтя, чтобы ему не мешал свет. Но каким-то образом он всё равно моментально чувствует присутствие Сиына и, коротко простонав себе под нос, поднимается, принимая сидячее положение, и смотрит на друга, растянув губы в ленивой, игривой улыбке. — Ты чего? Готов ложиться спать наконец-то? — Не называй меня так, — выпаливает Сиын — возможно, чересчур резко и громко. — Как «так»? — Сухо вопросительно приподнимает брови. А затем, похоже, до него доходит, потому что в следующую секунду его улыбка становится ещё шире, отчего на щеках появляются очаровательные ямочки. — А. Так. Почему нет? — Просто… — Сиын тяжело вздыхает и отводит взгляд. Наверное, со стороны он выглядит странно. Как будто сходит с ума. Хотя, учитывая то, как он чувствует себя в последнее время, это не так уж и далеко от правды: он действительно потихоньку слетает с катушек. — Это так странно. — М-м, — мычит в ответ Сухо, откидываясь обратно на кровать. — А я думал, тебе понравится. Сиын чувствует, как щёки опять вспыхивают, и хмурит брови. — Нет, мне это не нравится. — Вот как. Ладно, — кивает в ответ Сухо, а в его глазах пляшут игривые искорки. — Тебе не нравится — хорошо. А теперь иди ко мне, давай проведём ночь вместе. Проведём ночь? Вместе? В смысле… Глаза Сиына широко распахиваются. В голове внезапно возникают картинки… Занятные, надо сказать, картинки, где они оба в кровати. Сухо нависает над ним — голый по пояс, так, что Сиын может своими ладонями проверить силу его мышц. Сухо смотрит на него со странным, ранее незнакомым голодом, а затем открывает рот и произносит… Произносит ту самую фразу. И Сиын… Блядь. Внизу живота снова разливается приятный и вместе с тем мучительный жар. — Сухо-я, — выходит жалобно и слабо. Сиын нервно переминается с ноги на ногу. Сухо поднимает на него взгляд, явно озадаченный реакцией. Потом он хватает Сиына за запястье, чтобы в следующую секунду притянуть к себе, на кровать. Всё тело Сиына деревенеет. А затем происходит немыслимое: Сухо, прямо как и в его воображении, нависает сверху и смотрит на него потемневшими глазами, в которых читается что-то такое, отчего хочется либо простого человеческого проораться, либо выйти в окно. Сердце сейчас без шуток сойдёт с ума. Сухо выглядит так, как будто хочет… Будто хочет… Раздаётся щелчок выключателя. Свет в комнате гаснет. — Прости, — бормочет Сухо, — я хотел выключить свет. Сиын чувствует, как матрас прогибается под чужим весом, пока Сухо устраивается рядом с ним. Он не прикасается к нему, однако Сиын всё равно ощущает тепло, исходящее от его тела. Вот только это тепло ни в какое сравнение не идёт с тем жаром, что накрывает самого Сиына: внизу живота закручивается узел, и он со смущением осознает, что чувствует возбуждение. В голове набатом бьётся: хороший мальчик, хороший мальчик, хороший маль… Чёрт, Сиыну срочно требуется помощь. Он не в порядке. С ним творится что-то не то — и он понятия не имеет, как с этим справиться. — Всё хорошо? — тихо спрашивает Сухо. Сиын в ответ утвердительно мычит. Грудь часто вздымается, пока он пытается восстановить дыхание. Так, похоже, когда Сухо говорил «Давай проведём ночь вместе» — он имел в виду обычный сон. В самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Просто в одной кровати, а не… все те вещи, которые раскалённым клеймом вспыхнули на подкорке мозга Сиына. Блядь. — Ладно, поверю тебе на слово, — мягко смеётся Сухо. — Двигайся ближе, я замёрз. И Сиын, конечно же, подчиняется — даже несмотря на то, что ему кажется, что он сейчас вот-вот сгорит — и от него останется только ничтожная горка пепла на кровати. Он ёрзает на простынях, и Сухо воспринимает это как приглашение окутать его объятиями. Он держит Сиына в своих руках нежно и аккуратно — и вместе с тем крепко и надёжно. Сиын замирает в этом моменте и ждёт, когда тело Сухо расслабится и обмякнет, а дыхание — успокоится и выровняется. А Сиын ещё долго будет лежать с открытыми глазами и вглядываться в темноту, не в состоянии провалиться в царство сновидений.

-`♡´-

Проходит неделя. Сухо перестаёт обращаться к нему «малыш» каждый раз, когда Сиын упрямится и не хочет прерываться на отдых. Перестаёт называть «милый мой» каждый раз, когда Сиын улыбается — пусть и едва заметно. И даже когда Сиын благодарит Сухо за приготовленный ужин, тот не отвечает привычным «всегда пожалуйста, дорогой мой». Сухо не обращается к нему с ласковыми, нежными прозвищами вот уже целую неделю — и это странным образом расстраивает Сиына. Похоже, Сиын слишком свыкся с этим — более того, он начал с нетерпением ждать этого. С другой стороны, это противоречит всем законам логики, потому что Сиын отнюдь не привык ко всем этим прозвищам. Каждый раз, когда он слышал от Сухо «ненаглядный мой» или «малыш» — чтоб они неладны были — он тут же заливался румянцем. И никак не мог это контролировать. Иногда, в те дни, когда он чувствует себя одиноко, то сам льнёт к Сухо в надежде услышать тихое, ласковое «котёнок» или любое другое прозвище. Но когда в душе творится смута, и он не может разобраться со своими собственными чувствами — сторонится Сухо и едва ли не вздрагивает в его присутствии. Просто потому что странное сердце опять не даёт ему покоя, ещё и голова кружится. Поэтому Сиын просто чувствует себя… Потерянным. Он не знает, что делать, как реагировать. Он сам не понимает, хочет ли, чтобы Сухо продолжал гладить его по волосам, при этом называя ласковыми, нежными прозвищами — которые обычно предназначаются для возлюбленных, а не для лучших друзей. С одной стороны, в груди теплеет от одной лишь только мысли о том, что Сухо обращается так — малыш, дорогой, котёнок и прочее — только к нему; губы сами собой норовят сложиться в улыбку. Но с другой стороны, он не может сосредоточиться ни на одном деле, и всё, что занимает его мысли — лишь глубокий, приятный голос Сухо, его тёплая улыбка и «Иди ко мне, солнышко», сказанное шёпотом. Это всё настолько абсурдно, что он даже не решается обсуждать это с друзьями. Конечно, он в своё время рассказал им, что Сухо постоянно проводит время у него в квартире и часто остаётся с ночевой. Что то и дело вытаскивает Сиына во всякие кафе по выходным. Рассказал, что Сухо постоянно готовит для него — чуть ли не каждый день. Но вот это… Про это Сиын попросту не может рассказать им. Никому. Ну правда, а что ему говорить? Да, ребят, прикиньте, Сухо иногда зовёт меня деткой или обращается «дорогой мой». Зашибись просто — ведь все друзья так делают, ничего необычного! Сиын даже может представить их реакцию на эту новость: наверняка они посмотрят на него как на поехавшего. В общем-то как и всегда, когда он сообщает очередной факт, который касается их отношений с Сухо. Готак скорее всего обречённо вздохнёт. Баку противно захихикает. А Джунтэ пробормочет себе под нос что-то вроде: «Кажется, что-то подобное я читал в одной bl-манхве…». И Сиын не уверен, что в этот раз сможет придумать веские оправдания, чтобы суметь возразить им. На самом деле Сиын не глупый. Да, он не так хорошо разбирается в межчеловеческих отношениях и ещё хуже разбирается в эмоциях — как в своих, так и в чужих. Но тем не менее, отчасти он догадывается, что происходит и к чему всё ведёт. И его часть — та самая неуверенная, замкнутая, нелюдимая часть — боится. Что, если он неправильно понял ситуацию? В конце концов до Сухо у него даже настоящих друзей не было. А вдруг то, что сейчас делает Сухо — это норма между лучшими друзьями? Может, так ведут себя все настоящие и натуральные — во всех смыслах — бро? Сиын измученно вздыхает. Он лежит на кровати — сна ни в одном глазу — и бесцельно пялится в потолок. Представляет, как Сухо снова зовёт его каким-нибудь ласковым прозвищем — неважно каким — и сердце моментально откликается на эту мысль учащённым ритмом. Господи, он реагирует так каждый чёртов раз — на каждую нежность со стороны Сухо — неважно, высказанную вслух или облечённую в прикосновение. Каждое чёртово ласковое прозвище размалывает его сердце в фарш, а мозг превращает в кашу. Прикусив нижнюю губу, он поворачивается набок, сворачиваясь калачиком. Раздаётся тихий скрип открываемой двери. Сиын уже лежал в темноте, пытаясь уснуть, поэтому он слабо морщится, когда свет озаряет комнату. Сквозь полуприкрытые глаза он может разглядеть силуэт Сухо на пороге — его высокую фигуру и широкие плечи. Тот входит в комнату на цыпочках, и Сиын внезапно понимает, что, вероятно, Сухо думает, что Сиын уже уснул. Поэтому Сиын решает позорно капитулировать: он тут же зажмуривает глаза и пытается выровнять дыхание в попытке притвориться спящим. Он чувствует, как кровать прогибается под весом Сухо, когда тот забирается к нему, и Сиын пытается подавить волну дрожи, мурашками накрывающую тело, — всего лишь от одного присутствия Сухо рядом. Воцаряется тишина, она длится всего несколько мгновений. А в следующую секунду Сиын чувствует, как чужие пальцы, до спирающего дыхания нежно и успокаивающе, касаются его лба — ровно той точки между бровями, где зачастую возникает морщинка, когда он чересчур сильно погружается в свои мысли. Сиын перестаёт дышать — буквально. Но, кажется, Сухо не замечает. Хм. А ведь он даже не заметил, что хмурится. — Ты всегда слишком много думаешь, Сиын-а, — голос Сухо звучит до невозможности мягко. — Ты выглядишь гораздо красивее, когда расслаблен и не загружен ненужными мыслями. У Сиына уходят все силы на то, чтобы оставаться неподвижным, чтобы не раскрыться перед Сухо, что на самом деле он только притворяется спящим. И ведь он даже не понимает толком, зачем пытается обмануть Сухо. Возможно потому, что какая-то его часть осознаёт: если он откроет глаза и посмотрит на друга, то сердце снова перевернётся в груди и закрутится-завертится в ускоренном ритме. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем Сухо наконец-то произносит шёпотом: — Спокойной ночи, любовь моя. У Сиына вышибает весь воздух из лёгких. Он слышит, как Сухо зевает и ёрзает в кровати, прежде чем замереть. И тогда он позволяет себе раскрыть глаза. Он смотрит на Сухо, во взгляде его плещется удивление вперемешку с неверием. Тот закрыл глаза и, кажется, уже проваливается в сон, растянув губы в полуулыбке. То есть целую неделю он обращался к Сиыну обычным «Сиын» или на худой конец «Сиын-а», и вот теперь… И вот теперь назвал его «любовь моя»? Какого хрена? Сиын недовольно фыркает. Его накрывает возмущением, и, поддавшись порыву, он ударяет Сухо в грудь. — Ауч? — вскрикивает Сухо — скорее от неожиданности, нежели от боли, — тут же распахивая глаза. Он переводит растерянный взгляд на Сиына и — вы только посмотрите на него! — выглядит немного испуганным. — Сиын-а, з-за что? Почему ты меня ударил? И… ты что, не спал всё это время? — он выпаливает вопросы быстро и вместе с тем неуверенно, как будто боится получить на них ответ. Сиын в ответ просто смотрит, не мигая. Он не уверен, как выглядит со стороны, но надеется, что смотрится достаточно устрашающе — по крайней мере он изо всех сил пытается. Сухо открывает рот, продолжая растерянно глазеть, а затем просто закрывает его. Поджимает губы — те складываются в тонкую линию. — Ты сердишься на меня, — резюмирует он очевидную вещь. Сиын стискивает зубы, отчего линия его челюсти напрягается, а губы слегка надуваются — и это оказывается достаточным ответом для Сухо. С тяжёлым, обречённым вздохом он принимает сидячее положение на кровати. Сиын наблюдает, как он тянется к прикроватной лампе, чтобы включить свет, прежде чем обернуться к Сиыну. Тот так и лежит, не шевелясь, хотя в какой-то момент с его губ срывается тихое фырканье. Сухо вздыхает — не устало, а, скорее, едва ли не мечтательно — затем осторожно придерживает Сиына за плечи и помогает ему сесть. Он молчит и склоняет голову чуть вбок, ожидая, когда заговорит Сиын. Но тот упрямится и не произносит ни слова. Игра в молчанку заканчивается тем, что Сиын, закатив глаза, отворачивается. Сухо в ответ на это мягко смеётся. — Ну что? — он слегка подталкивает Сиына локтём в бок. — Я не могу извиниться перед тобой, ведь я даже не знаю, за что я должен просить прощения. Я честно не понимаю, что тебя разозлило. М-м, Сиын-а? Поделишься со мной? Сиын снова недовольно фыркает, упорно разглядывая стену. Нет, он определённо не собирается смотреть на своего прекрасного, великолепного, очаровательного лучшего друга, который в данный момент сидит прямо перед ним. Он слышит, как Сухо выдыхает, явно подавляя смешок. Очевидно, этого сумасшедшего эта ситуация забавляет. Вот придурок. В следующую секунду он чувствует, как большая, тёплая ладонь Сухо скользит по его. Сжимает его руку в своей, мягко поглаживая тыльную сторону. — Малыш, ну же, — уговаривает он. — Давай, поделись со мной. Ты же знаешь, я выслушаю тебя — всегда. Сиын резко разворачивается и наконец-то переводит на него раздражённый, хмурый взгляд. — Ну вот снова. Сухо растерянно моргает: — Что? — Почему ты постоянно называешь меня всеми этими прозвищами? — срывается Сиын. Он пытается снова испепелить Сухо взглядом, но не может: чувствует, как невольно смягчается при одном только виде такого Сухо — тот смотрит на него совершенно очарованно и слишком ласково. На губах — мягкая улыбка, а в глазах пляшут искорки нежности и едва ли не обожания. — Ты… Ты… — в конце концов Сиын устало выдыхает, признавая поражение. — Ладно, забудь. — Нет-нет, — тут же спешит продолжить тему Сухо. — Продолжай. Мне интересно. Я хочу узнать, что тебя так разозлило. Ну же, детка. При этом прозвище Сиын каменеет. Знакомый жар начинает расползаться вверх по шее. Впившись зубами в нижнюю губу, он отводит взгляд. — Сухо, прекрати. Тот в ответ вопросительно мычит и сжимает его ладонь в своей, заставляя вновь посмотреть на него. — Что прекратить, дорогой мой? — Сухо, — голос звучит слабо — на грани отчаяния. Сиын хмурится. Он представляет, как выглядит сейчас: наверняка всё его лицо пылает румянцем. — Сиын-а, — шепчет в ответ Сухо. Он вновь улыбается ему — игриво, словно пытается объяснить Сиыну шутку, которую тот всё никак не может понять. — Мой недогадливый котёнок, — едва ли не пропевает он. Сиын резко втягивает воздух. Что, чёрт возьми, происходит? — Сухо, серьёзно… — Да, куколка? — Сухо. Наконец-то Сухо прекращает дразнить его. Он позволяет Сиыну прислушаться к своим мыслям и оформить их в предложение, чтобы продолжить фразу. Сиын выдыхает, ощущая, как тело охватывает дрожь. — Ты продолжаешь называть меня всеми этими… уменьшительно-ласкательными прозвищами. И… я чувствую себя так странно… — смущённый и пристыженный он разглядывает свои колени. — Что именно ты имеешь в виду под «странно»? — уточняет Сухо. В его голосе слышатся нотки волнения. — Просто моё сердце… Оно… — Сиын чувствует укол разочарования из-за того, что не может описать свои чувства. Для него всё это в новинку. Он никогда не испытывал подобного — и это ошеломляет: этот трепет сердца, этот жар, моментально разливающийся по всему его телу — словно кто-то разлил бензин; стоит поднести спичку — и он вспыхнет. Поэтому он может лишь поднять взгляд на Сухо, не зная, что сказать в ответ. И Сухо понимает его — впрочем, как и всегда — и бережно переплетает их пальцы в знак поддержки. — Скажи, это приятные чувства? Тебе они… нравятся? — Я… — Сиын пытается проанализировать свои ощущения. Он действительно задумывается над этим вопросом — со всей серьёзностью. Размышляет о том, что, несмотря на то и дело заходящееся в неровном ритме сердце, несмотря на постоянное волнение, это всё ещё ощущается приятно. Как поездка на американских горках — дух захватывает, всё внутри сладко сжимается, и… Он хочет большего — чего бы под этим пугающим и вместе с тем желанным словом ни скрывалось. Он вспоминает то ошеломляюще приятное тепло, разливающееся по телу каждый раз, когда Сухо зовёт его этими ласковыми именами — и Сиыну тут же хочется прильнуть к нему, приластиться, а вовсе не отдалиться, возмутившись. Поэтому медленно, но уверенно он кивает, отвечая на вопрос Сухо: — Думаю, да. Сухо облегчённо выдыхает. А затем расплывается в улыбке. Что-то в груди Сиына сладко сжимается при виде этого. Улыбка Сухо всегда странно действовала на него: она была такой ослепительно яркой и абсолютно прекрасной. Она становилась для него надёжным якорем даже в моменты паники и душевной смуты. Он любил эту улыбку. — Тогда хорошо, — отвечает Сухо. — Потому что мне нравится делать это. — Но почему? — выпаливает Сиын, озадаченный таким ответом. — Что «почему»? — Сухо широко распахивает глаза и поджимает губы. Он выглядит так, будто его загнали в угол. — Почему ты делаешь это? — спрашивает Сиын, подаваясь вперёд — так неожиданно, что Сухо невольно отклоняется и едва не падает с кровати, но в последний момент успевает опереться на руки. У Сиына в голове вертятся миллионы вопросов. И он собирается получить на них ответы — чего бы это ему ни стоило — чтобы наконец-то удовлетворить своё любопытство. — Всё из-за того, что мы друзья? Или таким образом ты пытаешься в очередной раз поиздеваться надо мной? И почему ты внезапно прекратил… это делать? — Стоп-стоп-стоп… — Сухо смущённо смеётся. — Детка, ты задаёшь слишком много вопросов, притормози. Он снова садится прямо, возвращая себе равновесие. На этот раз он оказывается ещё ближе к Сиыну — так, что их колени соприкасаются, а ещё Сиын может разглядеть каждую ресничку Сухо и то, как они трепещут, когда он отводит взгляд. Сиын же буквально тает от этого «детка», сказанного родным голосом. — Извини. — Тебе не за что извиняться, котёнок. Просто я… — Сухо краснеет. Совершенно отчаянно и очевидно заметно. Сиын находит это… очаровательным. — Я отвечу на все твои вопросы. Просто помолчи немного и послушай меня. Сиын послушно кивает. — Я… Что ж, отвечаю на твой первый вопрос: я перестал это делать, потому… По правде говоря, я думал, что тебе это не нравится, — Сухо застенчиво чешет затылок, отводя взгляд. — В последний раз, когда я вот так вот назвал тебя ласковым прозвищем, ты отреагировал довольно… Однозначно. И дал понять, что у тебя это вызывает отвращение, а я ни в коем случае не хотел тебя обидеть. Поэтому и перестал. Я никогда не стал бы делать то, что тебе не нравится, Сиын-а. А сегодня я снова начал так обращаться к тебе, потому что… Ну, — Сухо замолкает и неуверенно мнётся, прежде чем смущённо продолжить: — Я на самом деле думал, что ты спишь. И ты выглядел так очаровательно, так мило и прекрасно, что я не смог удержаться и… Он замолкает, замечая взгляд Сиына — удивлённый и недоверчивый. Сухо мягко смеётся. — В любом случае, кажется, я ошибся. И тебе это действительно нравится. Сиын кивает, подтверждая его мысли. Сердце в груди бьётся уже в привычном сумасшедшем ритме. — А причина, по которой я это делаю… Совсем не потому что мы друзья. Ох. Сиын чувствует себя проваливающимся на дно пропасти — что-то внутри него надламывается. Плечи поникают. — Наоборот, всё потому что я хочу, чтобы между нами было что-то большее, чем дружба, Сиын-а. Сиын резко вскидывает голову, невольно приоткрывая рот в удивлении. Должно быть, он ослышался. — Ч-что? Сухо улыбается — успокаивающе и обнадёживающе. — Ты нравишься мне. На самом деле. Ты так сильно нравишься мне, дорогой мой, милый мой, чудесный мой — что с ума сводишь. Поэтому я называл тебя всеми этими ласковыми прозвищами. Сухо замолкает, чтобы проверить реакцию Сиына, в мозгу которого тем временем происходит короткое замыкание: он честно понятия не имеет, как реагировать на данную информацию. Поэтому всё, что он может делать — это просто пялиться на Сухо широко распахнутыми глазами. Сухо наблюдает за его лицом, явно позабавленный реакцией. Он обхватывает лицо Сиына одной рукой — бережно и аккуратно, прежде чем продолжить: — Временами эти чувства настолько сильно захлёстывают меня, что переполняют всеми невыраженными эмоциями по отношению к тебе… И единственный способ не сойти с ума в этой ситуации, единственный позволительный способ выразить всю эту нежность — это называть тебя так. Всеми этими ласковыми прозвищами. Я знаю, наверное, это глупо. Но эта невинная шалость доставляла мне невыразимое удовольствие: мне так нравилось наблюдать за твоей реакцией. И с каждым таким прозвищем, с каждой твоей реакцией на это, ты нравился мне всё больше. У меня крышу от тебя срывает, Сиын-а, — Сухо вздыхает, переводя дыхание, и смотрит на него — очарованный и влюблённый. — Ён Сиын, ты потрясающий. Невероятный. О как. — Я… Я нравлюсь тебе? — шепчет Сиын. — Нравишься. Сиын пытливо сужает глаза и поджимает губы, отчего они очаровательно надуваются. — Но ты же назвал меня «любовь моя»… — А, это… Да, — Сухо смущённо отводит взгляд. Он так отчаянно краснеет, что это заставляет Сиына улыбнуться — впрочем он тут же пытается сохранить серьёзное лицо. — Наверное, я поторопился… — Нет-нет, всё в порядке, — спешит разубедить его Сиын. — А? — Я имею в виду… — теперь настаёт очередь Сиына отводить взгляд и смущаться. — Думаю, я тоже люблю тебя, так что… — Воу, — Сухо растерянно моргает, — погоди… Сухо вдруг начинает смеяться. Сиын, не понимая, что происходит, тут же хмурится, неосознанно надувая губы. — О, нет-нет-нет, я не хотел… Боже, малыш, — Сухо замечает, что Сиын начинает отстраняться от него, явно обиженный внезапным приступом смеха. Сухо тут же берёт его за руки, притягивая обратно к себе. — Детка… Дорогой мой, посмотри на меня. Я просто… Понимаешь, обычно люди признаются друг другу в симпатии, а потом уже в любви. — А, — Сиын откашливается. — Что ж, тогда ты мне нравишься. — Да, умница, вот так, — Сухо улыбается так нежно, что по коже бегут мурашки, и склоняет голову набок — точь-в-точь очаровательный щеночек. — А ещё я люблю тебя, — быстро добавляет Сиын. — Вот как, — мягко посмеивается Сухо. — Это хорошо. Даже замечательно. Вообще-то это просто потрясающе, потому что я думал, что ты не… — бормочет он, но замолкает, стоит ему заметить взгляд Сиына — тот смотрит так, что Сухо понимает: он ждёт ответ. И Сухо делает глубокий вдох, прежде чем произнести ответное признание: — Я тоже люблю тебя. Очень сильно — словами не передать как. Вау, — он едва ли не давится этой фразой, но вместе с тем чувствует ошеломляющее облегчение. А затем, очевидно, не переставая нервничать, он снова начинает бормотать: — Обычно люди не признаются в любви в первый же день, но, похоже, мы — особый случай. Да и мы так долго знаем друг друга, что… — Сухо-я, — Сиын поднимает глаза. В них читается очевидное желание. У Сухо спирает дыхание. Он выглядит так, словно внутри него идёт битва — не на жизнь, а на смерть. — М-м? — Назови меня так ещё раз, — Сиын наклоняется ещё ближе, сокращая расстояние между ними до минимального. Внезапно каждый сантиметр между ними ощущается невозможной пыткой — Сиыну хочется быть максимально близко к Сухо — кожа к коже, плоть к плоти. Господи, да он хочет вшить себя в Сухо и никогда не разъединяться с ним. К чёрту расстояние. В этот раз Сухо не пытается отстраниться. Его взгляд темнеет, и Сиын видит в нём голод. — Как ты хочешь, чтобы я тебя назвал? — Без разницы — выбирай сам. Сухо раздумывает несколько мгновений, прежде чем произнести: — Хорошо, дорогой мой. По телу Сиына снова проходится волна дрожи. Сухо тяжело сглатывает. Его взгляд соскальзывает на губы Сиына. Он смотрит и облизывает свои. Сиын замечает это. И внезапно его перестаёт волновать тот факт, что сердце буквально сходит с ума в груди. Снова. Теперь его волнует только одно — безумное, сильное, сбивающее с ног желание. Он хочет Сухо. Чертовски сильно — Сухо необходим ему как воздух, без которого не выжить. — Ещё, — шепчет Сиын на выдохе. Они так близко, что его слова оседают на губах Сухо призрачным дыханием. Но Сыну нужно больше. — Солнышко моё. Сиын, прикусив нижнюю губу, смотрит прямо Сухо в глаза. Тот смотрит в ответ. В комнате царит такое напряжение, что, кажется, его можно потрогать руками. Какое-то время они молчат. А затем Сиын, чувствуя странное головокружение и волнение от происходящего, просит — снова шёпотом: — Ещё. — Котёнок, — выдыхает Сухо. Голос звучит ломко и надорвано. — Можно я тебя поцелую? Сиын кивает, разрешая. Всё его тело гудит, пока он ждёт. Ждёт, пока Сухо первым наклонится к нему. Мнёт в руках простыню и смотрит Сухо прямо в глаза, почти не мигая. Наконец-то он может признаться самому себе: раньше он уже думал о том, каково это будет — поцеловать Сухо. Бывало, его взгляд подолгу задерживался на губах друга, пока тот говорил или ел мороженое. Или когда улыбался — особенно когда улыбался. Боже, как же Сиыну хотелось сцеловать улыбку с этих пухлых губ. И — как назло — Сухо из настоящего растягивает губы в улыбке, прежде чем податься вперёд. Он замирает в считанных сантиметрах от лица Сиына. Тот задерживает дыхание и замирает, боясь пошевелиться. Сухо тихо смеётся в ответ на это. Его смех оседает на губах Сиына тёплым дыханием — и он дрожит. — Закрой глаза, Сиын-а. Точно. Сиын тут же закрывает глаза и чуть приподнимает вверх лицо, чтобы Сухо было удобнее, — и ждёт. Он слышит, как Сухо очарованно выдыхает, и в следующую секунду чувствует прикосновение к своим губам — мягкое, нежное и такое сладкое. Это ни с чем не сравнимые ощущения. По позвоночнику пробегает электрический разряд, вспышкой жара оседая внизу живота. Сиын резко вздыхает — воздуха в лёгких катастрофически не хватает. Он и представить не мог, что это будет так хорошо. А ведь это даже не полноценный поцелуй — всего лишь невинное прикосновение губ друг к другу, но тело реагирует мгновенно: щёки краснеют, всё внутри переворачивается. Но Сухо уже отстраняется и смотрит на него тепло и слегка неуверенно: он явно задаётся вопросом, понравилось ли Сиыну. Вдруг Сиын осознаёт, что он на самом деле жадный человек. Потому что ему нужно ещё. Ему недостаточно. Поэтому он резко притягивает Сухо обратно: хватается за его футболку и тянет на себя, пока они буквально не сталкиваются губами (при этом стукаясь зубами — что оказывается слегка болезненным). Сиын жмурится и целует Сухо вовсе не нежно, но пылко и торопливо — будто от этого поцелуя зависит его жизнь. А затем он раскрывает губы, углубляя поцелуй. Сиын так сосредоточен на этом моменте, что не слышит, как Сухо глухо стонет в удивлении. Как только они отлипают друг от друга — буквально на секунду — Сухо смеётся, словно не веря в происходящее. Сиын тут же тянет его обратно — ближе-ближе-ближе — и, чуть наклонив голову набок, снова припадает к губам Сухо в грубом поцелуе. — Сиын-а, постой… — Сухо вдруг отстраняется. Веки Сиына дрожат, и он открывает глаза, чтобы посмотреть на Сухо. Тот дышит часто и тяжело — впрочем, как и сам Сиын. Сердце рвётся из грудной клетки — оно стремится выпрыгнуть прямо в руки Сухо, а губы уже начинают болеть от поцелуев. При этой мысли его взгляд невольно падает на губы Сухо — красные, опухшие и такие соблазнительные, что Сиын не может сдержаться и подаётся вперёд, желая получить больше. — Малыш, — останавливает Сухо, кладя ладони на его плечи. Сиын в ответ хмурится и смотрит обиженно, едва ли не преданно. В голове начинают мелькать неуверенные мысли: неужели он сделал что-то не то? Может, он как-то не так целуется? Сиын же совершенно не умеет это делать… Может, он слишком… Сухо тут же поспешно качает головой — словно прочитав его мысли и отрицая все его волнения. — Сиын-а, — тёплая ладонь находит щёку Сиына, пальцы нежно поглаживают кожу. — Просто расслабься, ладно? Я никуда от тебя не денусь. — Ты не можешь быть так уверен в этом, — Сиын только крепче сжимает его футболку. Он действительно так боится разлучиться с Сухо, снова потерять его, что готов умолять не оставлять его в одиночестве. — Я уверен. Обещаю: я всегда буду с тобой, — другая рука Сухо находит ладонь Сиына на футболке и разжимает пальцы. Сухо берёт его руку в свою — Сиын сосредотачивается на этом прикосновении, на тепле его кожи. — Я принадлежу тебе. Я твой — целиком и полностью. Всегда — в прошлом, в настоящем, в будущем. В конце концов, мы же соулмейты, верно? Так что давай не будем торопиться, хорошо, солнышко? Сердце Сиына наконец-то успокаивается и находит свой ровный, привычный ритм. В конце концов он кивает — губы сами собой складываются в улыбку. Сухо улыбается ему в ответ, прежде чем податься вперёд. Его ладонь обхватывает челюсть Сиына, вторая — всё ещё сжимает руку, удерживая его в реальности и не позволяя отлететь в стратосферу от всего происходящего. Сиын выдыхает, дрожа всем телом, а затем раскрывает губы — медленно, именно так, как хочет Сухо. Поцелуй до мурашек нежный и сладкий: почему-то на вкус Сухо ощущается, как самые вкусные конфеты. Сиын чувствует, что уже становится зависимым от этого. Его ладонь скользит вверх, пока не зарывается в волосы Сухо — и он сжимает пряди в руке и слегка тянет. Не для того, чтобы углубить поцелуй, а, скорее, чтобы убедиться: происходящее — реальность, не выдумка. И Сухо перед ним — настоящий, а не ожившая греза. Сухо склоняется всё ближе и ближе, заставляя Сиына отступать — и в итоге тот падает спиной на кровать. Сухо нависает над ним — сильный, крепкий, такой большой и надёжный, что Сиын ощущает себя заключенным в клетку его тела — и вместе с тем в безопасности. Сухо склоняется ниже, чтобы сорвать с губ Сиына ещё несколько поцелуев и напоследок языком проходится по нижней в незатейливой ласке. Они всё ещё не торопятся — двигаются в медленном, размеренном темпе, который изначально установил Сухо. Но вместе с тем что-то меняется — и оба это чувствуют. Воздух в комнате сгущается, кожа горит — особенно в местах соприкосновений. Дыхание учащается, в то время как Сухо устраивается между раздвинутых ног Сиына, прижимаясь к его телу своим. Сердце бьётся в грудной клетке на таких скоростях, что рискует остановиться. Сухо иступлённо стонет. Ха, — проносится в мыслях Сиына. Кажется, Сухо и сам не может соблюдать этот мучительно медленный ритм, который он же сам и задал. Как лицемерно с его стороны. Поцелуи Сухо становятся всё глубже, настойчивее — его язык скользит в рот Сиына, и тот тонко стонет. Сухо поглощает этот звук своими губами, прихватывая нижнюю между своих. По телу Сиына растекается жар, и он отчаянно цепляется за Сухо — пальцами зарывается в его волосы, судорожно хватается за плечи и за крепкие руки. Ещё один стон — и поцелуи становятся ещё более ненасытными, жадными, требовательными. Сухо пытается вобрать в себя каждый вдох Сиына — и вместе с тем сожрать его, целиком и полностью. Но прежде, чем они успевают зайти дальше, Сухо разрывает поцелуй. Они замирают друг напротив друга — раскрасневшиеся, запыхавшиеся. Во взгляде Сухо плещется целый океан нежности и ненасытное, неутолённое желание: будто одного вида такого Сиына — податливого, разнеженного, опьянённого поцелуем — достаточно, чтобы потерять остатки самообладания. — Боже, ты просто великолепен, — завороженно шепчет Сухо. Сиын растягивает губы в улыбке — взгляд Сухо скользит вниз, останавливаясь на них. Он смотрит на красный, манящий рот Сиына и тяжело сглатывает. Это не остаётся незамеченным. Сиын видит, как Сухо борется с самим собой — и проигрывает. Он буквально дрожит, язык облизывает губы, делая их влажными, и… Боже, он смотрит на Сиына так, словно вот-вот попросту съест его — медленно, смакуя каждый кусочек. — Давай остановимся, — сдавленно выпаливает Сухо, хотя его самообладание, очевидно, даёт трещину. Сиын смотрит на него — снизу вверх — буквально умоляя одним только взглядом. Он пытается заставить Сухо сдаться, отпустить контроль и просто дать ему то, чего он так сильно жаждет, в чём так сильно нуждается — на самом деле в чём они оба так сильно нуждаются. Сухо прикусывает губу и отводит взгляд, сопротивляясь инстинктам. — Думаю, нам пора ложиться спать… И тогда Сиын пускает в ход последнее оружие: он стонет. Да, он стонет — высоко, громко и так отчаянно, что Сухо буквально истуканом замирает на месте. А ведь Сиын даже и не подозревал, что способен на такое. Что способен воспроизвести такой звук. Хотя это уже и неважно — а всё потому, что Сухо наконец-то сдаётся: его глаза закрываются, а голова резко падает вниз — он тяжело дышит в попытке совладать с собой. Сиын тихо посмеивается в ответ на это. — Блядь, Сиын-а… Ты чёртов провокатор, ты понимаешь это? Ты же прекрасно знаешь, какое на меня оказываешь влияние… — бормочет Сухо, наконец-то поднимая голову, чтобы посмотреть на Сиына. Тот кивает: — Да, я прекрасно знаю, чего я хочу. — Да? — губы Сухо растягиваются в пошлой ухмылке, когда он притирается между разведенных бёдер Сиына. — И чего же ты хочешь? — Тебя. Я хочу тебя. — Блядь, — шепчет Сухо, прежде чем обрушиться на Сиына с поцелуями. Они соединяются воедино, делят одно дыхание на двоих — и в этот самый момент Сиын ощущает, как внизу живота разливается уже знакомый жар. Сухо глухо стонет — и в следующую секунду обхватывает нижнюю губу Сиына своими — и тянет. К глубокому разочарованию Сиына, он отпускает слишком быстро — но в следующее мгновенье движется ниже, спускаясь сладкой цепочкой поцелуев по его челюсти вниз, к шее. Сиын дышит тяжело и часто, наслаждаясь этими ощущениями и утопая в моменте. Сухо приникает к его шее — жадно и беспощадно, и шепчет: — Господи, Сиын-а, какой же ты послушный и податливый… Ты такой… Чёрт… Ты такой раскрытый — для меня, как ни для кого другого… Мой хороший, послушный мальчик, — бормочет он, выдыхая прямо в кожу. Сиын в ответ на это судорожно ловит ртом воздух, невольно вскидывая бёдра. — Блядь, Сиын-а. Ты такой потрясающий, просто восхитительный, что мне хочется… — шепчет он, вновь атакуя губами его шею, цепочкой влажных поцелуев спускаясь вниз, к ключицам — и там оставляет ощутимый укус, заставляя самого Сиына стонать и в моменте подбрасывать бёдра в надежде ощутить необходимое трение. И в следующую секунду Сухо просто останавливается. — О, тебе, похоже нравится, когда я называю тебя так, да? — дразнится он, пока его рука скользит под футболку Сиына — ладонь оглаживает талию в мимолётной ласке — и в конце концов остаётся там. — К-как «так»? — сбивчиво уточняет Сиын, смотря Сухо прямо в глаза и замечая в его взгляде сплошной первобытный голод. — Вот так: мой хороший мальчик. Сиын отупело кусает нижнюю губу в попытке сдержать отчаянный, совершенно позорный стон, что норовит сорваться с его губ — как будто он уже не проиграл в этой битве, позволив другим таким же звукам вырваться из его рта. — Я… Сухо-я, — прерывисто шепчет он, потерявшись в собственных чувствах. — М-м, да, малыш? Что такое? — Сухо поднимает на него взгляд и выглядит так невинно, как будто совершенно не понимает коллапса данной ситуации — вот же хитрая сволочь! Опираясь подбородком о грудь Сиына, он слегка склоняет голову набок — жест щенячьего повиновения. Но Сиын уже знает, на что он способен. — Что ты хочешь, м-м? Давай же, поделись со мной. Сиын притягивает его за волосы ближе к себе, заставляя навалится вперёд, чтобы они смогли продолжить целоваться. — Хочу… Я хочу тебя, — повторяет он, выдыхая в чужие губы. — Знаю, детка, прекрасно тебя понимаю, — Сухо затыкает его невозможно нежным поцелуем. — Драгоценный мой, милый мой, дорогой… Я весь — для тебя. Ты можешь использовать меня, как хочешь, — отвечает он, а через мгновение их губы вновь находят друг друга. Сиын подаётся бёдрами вверх — снова и снова — его ноги дрожат, пока он притирается напротив бёдер Сухо — отчаянно и униженно, но так сладко и головокружительно хорошо. Он не перестаёт стонать прямо в рот Сухо и судорожно цепляется за него, царапая спину, плечи, руки — но Сухо в ответ лишь вцеловывает в его губы поощрения: сладкие, сводящие с ума. Он говорит о том, какой Сиын послушный, как хорошо он справляется, и у Сиына буквально едет крыша. Он глухо стонет, преследуя своё удовольствие. — Сиын-а, ты такой молодец. Ты так хорошо справляешься, — шепчет ему Сухо. — Мой прелестный, великолепный. Господи, ты просто идеальный. Детка, пожалуйста, не останавливайся. Они продолжают в заданном ритме — комната наполняется частыми вздохами, полузадушенными всхлипами и нежной похвалой Сухо. Наслаждение накрывает с головой, и Сиын позволяет себе потеряться в этом моменте. И дело вовсе не в этом движении — тела напротив другого тела. Он не стремится за наслаждением, не гонится в попытке достигнуть пика удовольствия. Всё дело — в Сухо. Всё дело в нём одном — он само волшебство. То, как Сиын чувствует себя под ним: под его взглядом, под его телом, пока он покрыт всем его существом, словно заключённый в клетке… Он чувствует себя в безопасности — едва ли не впервые в жизни. Как будто он может отпустить весь этот мир. Отпустить самое себя, все свои неуверенности — и просто наслаждаться моментом. Сухо целует так нежно, проглатывая всего его стоны и всхлипы, сжимает так ласково и бережно, что Сиын буквально ломается в его руках и отдаётся — целиком и полностью. Сухо — его властелин и повелитель. С этого момента — и навечно. Сухо целует его щёки — коротко, нежно и мягко, и Сиын потихоньку приходит в себя. Движения замедляются, словно в слоумо, а тело ощущается тяжелее, чем обычно, То самое ошеломляющее возбуждение, что буквально заставляло волоски на теле вставать дыбом, превращается в тёплую, ленивую волну, накрывающую с головой — и он потихоньку возвращается в сознание и распахивает глаза. Кажется, Сухо замечает, что Сиын наконец-то здесь, с ним, и отстраняется, смотря на него. В его взгляде — абсолютное обожание и любовь. Сиына ломает. Сухо подаётся вперёд и коротко чмокает его в губы — Сиын поддаётся и задерживается напротив него на секунду дольше положенного, смакуя этот момент. О да, он целуется с Сухо, их губы прижимаются друг другу — абсолютный акт единения. Господи, он целует Сухо. Своего Сухо. — Устал? — нежно интересуется тот. Сиын коротко кивает. Он дышит тяжело и часто, пытаясь восстановить дыхание. — Я тоже, — Сухо мягко смеётся, прежде чем слезть с Сиына. Он укладывается рядом с ним и поворачивается на бок. Сиын повторяет за ним — так, чтобы они лежали лицом к лицу. Какое-то время они просто смотрят друг на друга. На губах обоих улыбка — глупая, совершенно дурацкая, но ошеломительно счастливая. Наверное, со стороны они выглядят как зеркальные отражения: волосы растрёпаны, щёки отчаянно алеют, а зрачки расширены настолько, что почти полностью затапливают радужку. Улыбка Сухо становится ещё шире. — Я не могу в это поверить: я считал тебя невероятно прекрасным, но только что ты превзошёл сам себя. Сиын непонимающе моргает. — М-м? — Ну, когда ты… — в глазах Сухо танцуют игривые искорки, когда он опускает взгляд вниз, к бёдрам Сиына. — Ну, ты сам понимаешь… — А-ах, — выдыхает Сиын и, чувствуя, как лицо заливает знакомый жар, отводит взгляд. — В следующий раз я помогу тебе как следует, — Сухо подмигивает ему — какой же невозможный, дразнится в такой ситуации! — Чёрт, мне так хочется узнать, как ты будешь выглядеть, когда… Сиын чуть не задыхается, поперхнувшись воздухом. Он толкает Сухо в плечо ослабевшей рукой. Сухо смеётся, и Сиын в ответ невольно улыбается. И уже привычным движением — в конце концов они уже так часто делали это — Сухо притягивает Сиына к себе, так, чтобы тот мог уткнуться лбом в его грудь. Они складываются, словно идеально подобранные пазлы — и слова тут больше не нужны. Сиын молча считает пульс Сухо. Тот постепенно замедляется, приходя в норму — привычный, знакомый, успокаивающий ритм. И убаюканный этим родным звуком он проваливается в сон — с нежной, счастливой улыбкой на губах.

-`♡´-

— Иногда Сухо называет меня уменьшительно-ласкательными именами… К примеру, «малышом» или «котёнком»… Воцаряется молчание — друзья просто смотрят на него, не произнося ни слова. Сиын бесстрастно глядит в ответ, скользя взглядом между ними. Он замечает, как Баку, изумлённо открыв рот и выпучив глаза, дёргает Готака за руку — да так сильно, что, кажется, сейчас её оторвёт. Готак же смотрит на Сиына со скептицизмом вперемешку с неверием и явно не может подобрать слов для ответа. Джунтэ пытается сдержать смех. Наконец-то Баку решает прервать затянувшуюся паузу и разрушить немую сцену: — Сиын, это не нормально. Друзья так не делают. — Я знаю. Готак качает головой — кажется, он не может поверить своим ушам. — Что? Джунтэ драматично громко вздыхает: — Неужели это значит, что вы с Сухо наконец-то… Сиын кивает. Это молчаливое подтверждение оказывает действие разорвавшейся бомбы: его друзья едва ли в обморок не падают от этой новости. Кроме Баку — тот и в самом деле теряет сознание.