Стальные крылья

      Благоговейная тишина накрыла собой словно куполом. Все жители Белогорья, от мала до велика, собрались на главной площади, даруя своим спасителям лучшую из наград — признание и искреннюю благодарность.       Поклонились все Ивану Муромцу, да дочерям его: Марье-богатырше, что сильнее любой девицы была и мужиков в бою честном на лопатки клала, и сестрице ее, ученице Ядвигиной, Софье — зоркой, да изворотливой, хоть и выходила из нее колдунья никакущая.       Каждый выходец из народа благодарен был за спасение свое, семьи своей, природы чуткой и дома родимого.       И даже Ясный Сокол, что поотдаль от всех стоял, в глаза Марье заглянуть страшась, голову склонил. Признавал он заслугу Муромцев, что вновь от погибели всех спасли, жизнями не раз рискуя, но не отпускало что-то темное сердце богатырское. Жалось все внутри, томилось, наружу стремясь выбраться.       Подошел он к Марье ближе, а внутри кипит все, пенится. Положил он руку на плечо девичье, сжал несильно, внимание на себя обращая.       — Марья, я…       Помялся под взглядом пристальным — не придумал еще, что сказать надо бы, сразу на дело пошел, с головой окунаясь, передумать себе не дав, метаясь.       — Признаю, что не прав был, одну лишь мысль грешную допуская… — запнулся, нерешительно, несвойственно для себя поднимая взгляд на Марью. — Не прав был, о тебе так думая. Смею прощения просить, но права будешь, коль взашей меня сейчас погонишь.       Финист сгорбился, виновато опуская голову, ужимаясь, словно тут же меньше становясь, лоск холеный с себя скидывая, иным представая.       Марья же усмехнулась с горечью, слова вспоминая, без ножа по нутру режущие. И что мужик она в юбке припомнила, и про жалость к судьбе ее несложившейся. Хотела оттолкуть, да рука не поднималась, отнимаясь — не могла она так с ним поступить. И трещало, трепетало все внутри, и порхало обрываясь, и вновь лелеяло чувства отринутые. Любила она Финиста, без оглядки любила, от себя рубаху последнюю отрывая.       Глядела она на возлюбленного своего, и сердце бешено заходилось, кровью горячной обливаясь.       И стучали слова его в голове, эхом прошлого возвращаясь. Вгрызалась жалость его, навечно кожу исполасывая. Помнит голос его, беспощадный, мужикам за спиной твердящий: «Так и останется ведь в девках сидеть — никто же и не позарится!..» — а после смех заливистый, яркий, веселый.       — Марья? — Ворвался голос богатырский поверх раздумий ее. Тревожен взгляд его был, беспокоен.       Сам не ведал он отчего прощения, но изнылась душа, что виновен перед девицей он, что обид на него затаилось множество, да и как мордофиля вел он себя рядом с ней, не по-людски поступая, не по-богатырски… Сам не знал он, а Марья все понимала. Помнились ей слова острые, в пылу ссор сказанные; передряги, что день за днем повторялись, да склоки их общие.       — Прошу, Марьюшка, выслушай меня, не руби с горяча! — Просил ее Финист, без надежды всякой молил. — Никогда ни себя просить не смогу, ни тебя, ежели сейчас ты мне слово молвить не дашь…       Не отвечала ему Марья, только стояла молча — слово от нее и с трудом не шло. Глядела устало, обиды утихшие поминая, на большее и сил у ней не было, словно иссушили воспоминания погубные ее.       Рухнул Финист на колени как стоял, с грохотом, с лязгом. Склонил он голову свою горемычною пред Марьей, на поруки сдаваясь, себя вверяя — пали волосы пшеном рассыпчатым, лишь ветер с ними игрался, лицо от взгляда девичьего закрывая. Защипало нос морозом словно, запершило в горле так, что и сглотнуть нельзя.       — Коли просишь так, то молви!..       — Нелегко мне неправоту свою признавать, — начал он, запинаясь и неуверенно продолжая. — Но нехотя я тебя обидел, не думая! Не суждено мне прошлое воротить да исправить, и не знаю я, что сподвигло меня тогда над тобой глумиться… Над судьбой твоей и без того тяжкой. Ведаю лишь о гордыне своей непомерной — через себя переступаю, на поклон к тебе пойдя!       Безмолвие, густое и тяжелое, как свинцовые тучи над безлюдной степью, повисло между Финистом и Марьей. Воздух сгустился, давя на грудь, словно невидимая тяжесть, прижимающая к земле. Обратился Финист к Марье, и в глазах его буйные волны бились между хрупкой надеждой и страхом, жгучим, оттого всеобъямляющем.       — Об одном лишь молю тебя, Марьюшка, и ни о чем больше! — выдохнул он, словно миг — и сорвется вниз, в неизвестность.       Марья, вздрогнув, ответила с нескрываемой настороженностью.       — Так чего же ты хочешь, Соколик?       — Прощения твоего…       Богатырша словно обмерла. Ее взгляд, быстрый и опасливый, словно взгляд загнанного зверя, метался по лицу Финиста, ища подвох, скрытый за маской покаяния.       — Так получил ты его. Ступай себе с миром, не держу я зла на тебя! Прощен! — Отрезала она, голос звучал холодно и жестко, словно лед, пронзенный острыми осколкам скрытой ярости.       Прищурил Финист взор свой ясный, склоняя голову на бок, все более на птицу становясь похоже. Прищурился, насупился и смотрит словно спрашивает.       — Ну нет, Марьюшка, чувствую я — не спокойно у тебя в сердце, тяжко на душе. Скажи что с тобой, али обидел еще кто?       Как бы то ни было, как бы Марья не говорила, вверяя, что прощает его, и как бы ей самой того ни хотелось, но на душе было отвратно и мерзко. Настолько, что ей казалось, будто бы в груди у нее не сердце билось, а густой комок тины, а вкруг него трясина болотная.       — Не знаю, поймешь ли ты меня, — она отступила, продолжая смотреть на него со слезами на покрасневших глазах.       Все его слова и сделанные поступки яркими красками ложились поверх всех извинений.       Она не знала, что ответить Финисту.       Не знала, сможет ли простить его окончательно, свыкнется ли когда-нибудь и отпустит ли эту запертую птичку ввысь, в чистое небо. А пока эта птичка билась вместе с Марьей в глазах Финиста, словно в омутах ясных. Металась в них, выхода не находя.       — Ясно мне, что не хотел ты обидеть меня, не нарочно сделал это, — всхлипнула, начиная что-то несвязно бормотать себе под нос, — Но все же ты сделал это… Я желаю простить тебя, но не пускает сердце от себя тоску эту тревожную…              Теплая, широкая ладонь дотронулась до нее, осторожно касаясь лишь несколькими пальцами, привлекая внимание.       Марья подняла взгляд на Финиста, что робко и ласково улыбался ей, стараясь заглушить терпкую печаль, виднеющуюся в его глазах.       Взял он ее руки в свои, сцепил пальцы обледенелые, каждую косточку к губам подносит, расцеловывает, да к груди своей тянет: глядишь не только ладони, но и душу ее мерзлую отогреет теплом своим.