My Best Mistake

Тяжелые шаги разносились по коридору вагона первого класса. Он узнал бы их из тысячи. Они никогда не сулили ничего хорошего ни в реальности, ни в кошмарах, в которых были нередким гостем. Дверь купе Петера резко распахнулась — на пороге стоял Майор Саргас. Его лицо, как всегда, непроницаемо, но в глазах — холодная сталь. Он держал в руке пистолет, тот самый, что должен был стать орудием убийства посла, и бросил его на стол перед проводником. Металл глухо ударился о дерево. — Вы знаете, что с этим делать. Когда мы прибудем в Арньео, вы сорвете переговоры, устраните посла и… — он говорил с ледяным спокойствием, будто бы обсуждал что-то совсем обыденное, вроде погоды. Должно быть, мараться в крови для него и было обыденностью. Петер скривился. — …Прокричите «Слава Вальверде». Подчиненный встретил его тяжелым молчанием. Саргас не торопил его. Ждал. В воздухе висело невысказанное: «Ты должен был умереть. Я дал тебе шанс. Что ты сделаешь с ним?» Петер медленно поднял глаза, смотря то на пистолет, то на Саргаса. Губы сжались в тонкую линию. Внутри кипела ярость. — Значит, так, — начал он, и голос его сделался каким-то сдавленным, словно он проглотил кусок льда. — Вы меня не спрашиваете, возьмусь я за эту херню или нет. Вы даже не интересуетесь, смогу ли я вообще выстрелить. Вы просто кидаете железку и ждете, что я покорно пойду убивать вместо вас. Рука непроизвольно потянулась к пистолету, но брать не стала. Брезгливо прикоснулась к холодному металлу кончиками пальцев, будто к ядовитой змее, проверяя, реально ли это. — То, что вы закрыли глаза на тот случай с наркотиками и сохранили мне жизнь, не дает вам права делать меня своей марионеткой. Так что давайте без иллюзий. Вы не мой «спаситель». И уж точно не благодетель. Вы просто поставили меня перед выбором: или пуля в лоб сейчас, или грязь на руках потом… В последней фразе — горький привкус. Он ненавидит это. Ненавидит Саргаса за то, что тот заставил его снова взять в руки оружие. Но больше всего ненавидит себя, потому что в глубине души он понимает, что майор мог бы просто пристрелить его тогда. Однако, не сделал этого. И это… бесит. Лицо Саргаса едва заметно дрогнуло. Петер со своим острым языком явно позволял себе больше положенного по статусу, однако, он подавил уже начавшуюся было вспышку гнева. Сейчас был не тот случай, когда стоило ставить зарвавшегося подчиненного на место. В конце концов, Саргас был таким же заложником обстоятельств, как и Петер, быть может, даже большим. И теперь его жизнь всецело зависела от того, согласится ли кондуктор выполнить столь тонкую задачу. Больше полагаться ему было не на кого, разве что самому лезть в петлю. Это ставило его в довольно уязвимое положение и Саргас своими руками привел себя к этому. Сам начал эту игру с гамбита, похерив изначальные планы. Он непроизвольно сжал кулак, чувствуя, как под ним крошится черепушка старого проводника Барта, которого он отправил в бессрочный «отпуск». «Зачем?». Хороший вопрос. — Когда вы убьете посла, я буду вынужден устранить вас, чтобы не оставить улик… — Он сделал паузу ради драматичности момента. — Однако, не сделаю этого. Я планирую сохранить вам жизнь, используя это. Достав из кармана своего кителя патрон, он демонстративно покрутил его перед кондуктором. — Фальшивый патрон. Он набит древесными опилками и не причинит вам вреда. Такие часто используются в кино, поэтому вам придется проявить актерское мастерство и сыграть свою смерть. Для этого у меня тоже все подготовлено. Вслед за патроном он достал небольшой пакетик и бросил его на стол перед Петером. Надпись на нем гласила: «Красный пищевой краситель». — Это наша искусственная кровь. Саргас молча стоял какое-то время, наблюдая за выражением лица Петера, которое становилось все бледнее с каждой новой подробностью. — У меня тоже есть своя миссия на этом поезде, отличная от вашей, но не менее важная. Я не могу о ней распространяться, так что не думайте, что лишь вы один пачкаете руки. На моих руках крови будет гораздо больше. Петер медленно поднял голову, его пальцы все еще лежали на холодном металле пистолета. В глазах — смесь недоверия, злости и… чего-то еще. Возможно, даже уважения. Потому что Саргас только что признался в том, что собирался его убить. А теперь предлагает выход. Это честно. Но Петер не из тех, кто верит в благородство. Больше нет. — Ладно, герр Саргас… Допустим, я верю вам. Допустим, вы и правда не хотите меня прикончить на глазах мирной делегации… Но тогда ответьте мне на один вопрос — «зачем?» То, что еще минуту назад крутилось в голове самого Саргаса, высказанное вслух, ударило его как хлыстом. — Вы могли просто найти другого болванчика. Могли пристрелить меня тогда и не париться. Но вы этого не сделали… — Его голос становится тише, и последнюю фразу он произносит почти шепотом. — Так для чего я все еще здесь? Он ждал. Потому что это единственное, что его сейчас интересовало. Не миссия. Не убийство. А мотив. Что движет этим человеком? Личные пристрастия? Холодный расчет? Или что-то еще? Он хорошо чувствовал, когда люди недоговаривают. В глубине души Петер уже догадывался, но он хотел услышать ответ из уст Саргаса. И если майор соврет — он развернется и уйдет, даже если это будет стоить ему жизни. Саргас молча выдержал его взгляд, но от Петера не утаилось то, что в глубине, обычно сквозящих холодом безразличия, глаз майора что-то колыхнулось. Нечто странное, что он видит впервые, похожее на целый букет из боли, печали и сожаления. Даже брови едва заметно дернулись в скорбной гримасе, но тут же вернулись на свое обычное место, делая из лица непроницаемую каменную маску. — Это… Личное, — Саргас выдавил это с таким трудом, как если бы ему полоснули гвоздем по сердцу и отвел взгляд. Даже не их приватный разговор с обсуждением смерти важной государственной личности был настолько же удивительной вещью, как видеть майора Саргаса настолько уязвимым, будто он на миг открыл Петеру то, что никогда не должно было выйти наружу. Петер, однако, не выглядел удовлетворенным ответом и нахмурился еще больше, словно давно понял про себя, чего действительно потребует от него Саргас. Он прекрасно знал потаенные желания таких богатых властных ублюдков, которым мало просто хорошего сервиса и раболепского отношения рабочего персонала, готового скакать перед ними на руках. Порой им хотелось зайти дальше в своих извращенных желаниях и перевести служебную деятельность в более интимную обстановку… От воспоминаний его передернуло. Майор, в уже привычном жесте, устало потер переносицу. Петер был честен и это подкупало его в той же степени, что и раздражало. Он лишь тяжело вздохнул, внутреннее принимая решение ответить на тираду проводника такой же честностью без всяких масок и хождения вокруг. Приложив какие-то немыслимые усилия, он нехотя продолжил, делая настолько большие паузы между предложениями, что сам Петер мог бы вставить в них еще десять собственных. — Вы мне кое-кого напоминаете… Одного человека из далекого прошлого, который был мне дорог… К сожалению, мне не хватило мужества, чтобы помочь ему, когда он нуждался в этом больше всего… Вы — мой второй шанс хотя бы на этот раз сделать все… правильно. — Охренеть. Значит, вы не только убийца, но и сентиментальный ублюдок. Петер издал грубый смешок. Все это больше походило на дурацкую шутку и самое нелепое оправдание, а он то надеялся, что майор насочиняет что-нибудь получше. Он поднял взгляд на Саргаса и замер. Ехидная улыбка сползла с лица, сменяясь недоумением. Плечи майора нервно подрагивали. Он стоял, сжимая и разжимая пальцы в кулак, как если бы это являлось единственной вещью, что не давала ему потерять контроль над собой. Без единого слова было понятно, что он задел нечто глубоко деликатное, и мог быть благодарным хотя бы за то, что в этот момент извечно прилизанная челка майора упала ему на глаза и не давала прожечь подчиненного взглядом. Он не шутил. Он абсолютно точно не шутил. Петер не думал, даже в самых смелых фантазиях представить не мог, что у такого жестокого человека могут быть какие-то душевные привязанности. Потому что этот ответ — последнее, что он ожидал услышать. — Чёрт… — его голос надломился и он отвернулся, резко проведя рукой по лицу, будто стирая какую-то эмоцию. Повисшее в купе молчание стало еще более тягостным, чем в начале разговора. Он никогда не хотел узнавать этого человека с такой стороны. Внезапное внимание начальства к своей персоне тревожило проводника с самого зарождения их тайного сотрудничества и за это время он успел навыдумывать себе причин для подобного поведения одна другой хуже. Пожалуй, в какой-то степени он был бы даже рад, если бы одна из них оказалась правдивой, потому что сейчас он не знал, что и думать. Построенный в его голове образ расчетливого садиста не стыковался с тем, как вел себя Саргас в последние дни. Он всегда чувствовал подвох в его действиях, подозревая, что за ними стоит нечто большее, чем доверенная ему миссия, иначе бы попросту давно плюнул на такого проблемного подчиненного, который и дня не может проработать без очередной оказии. — Я… принимаю условия. Поздравляю, герр майор, теперь у вас есть киллер, — Петер надвинул фуражку на глаза, чтобы не смотреть на начальника. — Не могу сказать вам спасибо за предоставленную возможность пожить на этом свете еще немного, потому что не знаю, сколько еще пачек антидепрессантов мне потребуется, чтобы забыть всю эту паршивую историю. Он не ждал ответа. Просто взял пакетик с красителем и засунул в карман. Пистолет все также брезгливо, схватив кончиками пальцев, бросил на кровать, прикрывая подушкой. — Я спас вас, Петер, теперь вы спасите меня, — Саргас завел руки за спину, снова возвращаясь к привычным интонациям, будто и не было минуты назад той убийственной ауры, которую он источал. Проводник поднял взор — и впервые за весь разговор в его глазах не было ненависти. Только усталость. И странное, почти неуловимое понимание. — Значит, мы с вами в одной лодке, хах? Тогда лучше бы действительно все прошло так, как задумано, не хотелось бы, знаете ли, чтобы ваш «фальшивый патрон» пробил мне насквозь грудь, одного шрама мне там достаточно. Саргас одарил его таким взглядом, каким, возможно, учитель класса коррекции смотрит на своих самых безнадежных учеников. — Вам нужны гарантии? Извольте, — майор достал из нагрудной кобуры свой позолоченный кольт и ловким движением руки вставил в него патрон. Тот самый, который ранее показывал Петеру, после чего внезапно приставил к своему виску, нажав на курок. Раздался хлопок. Голова майора отлетела назад и сам он, потеряв равновесие, опасно завалился назад. Петер в первый момент бросился вперед — инстинктивно, еще до того, как осознал, что произошло. Его лицо исказила гримаса ужаса, рука потянулась к Саргасу, но… Выстрел. Пустой. Только древесная гарь в воздухе. Саргас удержался на ногах лишь благодаря тому, что ему удалось опереться плечом о стену. В его ушах звенело так, будто его голова стала частью церковной колокольни. Он схватился за пострадавшее место, к счастью, не нащупав там сквозного отверстия, однако, когда он убрал руку, на белоснежных перчатках остались следы крови. Стрелять в себя с такого близкого расстояния, пусть и из театрального патрона, было достаточно опрометчиво, но весьма показательно. Петер застыл в полушаге, его пальцы сжались в кулаки. Глаза — расширенные, почти безумные — впились в Саргаса. Потом… — Ты… ВЫ БЕЗМОЗГЛЫЙ, ДЕБИЛЬНЫЙ, САМОУБИЙСТВЕННЫЙ ПРИДУРОК! — Его голос рвал тишину вагона, хриплый от ярости. — Я ВАМ УЖЕ ПОВЕРИЛ! ВАМ НУЖНО БЫЛО ТАК ДОКАЗЫВАТЬ?! Он пошатнулся, будто это в него выстрелили. Лицо побледнело, на лбу выступил пот. Грудь вздымалась часто-часто. Он дышал, как загнанный зверь. Потом вдруг — резко повернулся, ударил кулаком по стене. Раз. Два. Кровь на костяшках. Ему больно. Хорошо. — Чёрт… чёрт… — боль отрезвила и крик перешел в шепот, но ненадолго. — У вас совсем крыша поехала?! Вы могли показать это кучей других способов! Обязательно было стрелять в свой же чердак, еще и в упор?! Он обернулся к Саргасу. В глазах — не злость уже. Что-то другое. Что-то, от чего майору, возможно, станет не по себе. — Если вы еще раз… ЕСЛИ ВЫ ЕЩЕ РАЗ ТАК… — Голос сорвался и он не мог договорить. Просто стоял, дрожа, понимая, что этот идиотский поступок Саргаса почему-то напугал его больше, чем все его предыдущие угрозы увольнения, расправы и вычеты премий. И самое страшное — он теперь точно знает: если бы патрон оказался боевым… это было бы невыносимо. Саргас смотрел на него с немым удивлением, не ожидая столь бурной реакции подчиненного. В его голове все еще звенело от выстрела и, похоже, он временно оглох на одно ухо, хотя сейчас это не сильно его беспокоило. — Я показал вам, что не собираюсь ставить вашу жизнь под угрозу. Не для того я жертвовал своей репутацией, стирая ваше имя из расстрельного списка, чтобы потом потерять. Петер резко выдохнул, сжимая виски пальцами. Его дыхание постепенно выровнялось, но в глазах все еще горело что-то дикое. Он смотрел на кровавые пятна на перчатке Саргаса, и его лицо исказила гримаса, будто он сам почувствовал эту боль. — Ты… — голос вот-вот готов сорваться снова, но он сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Вы идиот. Полнейший. Ему было плевать, что за прямое оскорбление начальства грозит такой штраф, который ему не покрыть, даже если бы он разделился на трое и вкалывал круглый год без отдыха. Он шагнул к Саргасу, схватил его за плечи — не то чтобы грубо, но крепко, будто проверяя, что майор вообще еще стоит на ногах. Потом резко отпустил, отшатнувшись, смахивая остатки паники с лица. — Ладно. Хорошо. Вы доказали. Я поверил. Больше не надо таких… «доказательств», ясно? Его взгляд снова упал на окровавленную перчатку, и он невольно поморщился. Без лишних слов вытащил из кармана помятый, но чистый носовой платок — привычка, оставшаяся со времен службы — и сунул его Саргасу. — Держи. Заткни рану, пока кровью не истек, герой. Говорит грубо, но в голосе уже нет злости. Скорее… что-то вроде обеспокоенности. И досады. Досады на то, что этот чертов майор почему-то заставил его волноваться. Разве ему не должно быть плевать на него? Петер отвернулся, делая шаг к двери и, уже схватившись за ручку, остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — И… э-э… У меня тут в купе есть аптечка. На полке над кроватью. И быстро уходит, хлопая дверью, будто спешит скрыться от этого разговора. От этих эмоций. От этого «чувства», которое он никак не может назвать, но из-за которого почти болезненно щемит в груди.