Виселица

Вы висели вместе. Висельница была высокой, но он всё равно мог бы устоять на носочках, продлив себе жизнь. У тебя не было этого преимущества. Смешно. Этот парень даже не был таким уж высоким. Но он всё равно не решался спасти свою жизнь. Взгляд у него был такой, словно вы знакомы десять тысяч раз, из которых примерно все — долго и до смерти. Перед повешеньем у него спрашивают последние слова. Он поворачивается к тебе. Губы его приоткрываются. — Я- Вы умирали. Вновь и вновь.

***

Явь находит на тебя, как вода, кусающая обрыв. Вот ты спишь, трос срывается вновь — шея не ломается сразу, как и все предыдущие разы; агония, ярость, грусть — и делаешь вздох. Лунное сияние прорывается сквозь тучи и фланелевые шторы. Ночная футболка, видавшие лучшие дни, липнет к потной спине. Отбрасываешь одеяло, подавляя нежелание открывать веки и вставать. Утра здесь неприветливо тёмные, солнце любит отоспаться. Не мечта для циркадных ритмов, но со временем привыкаешь и к подобным выходкам. Как и к несбывшимся мечтам, как и к холодным улыбкам; к белому шуму — вечному спутнику в кучковатом, полном углов и людей городе. Говорят, столицы стран, как глаза человека, показывают её душу. Но не было ли это ложью? Или же столицы стоило судить по тому, насколько они хорошо скрывают свою сущность? Действительно ли радужка глаза способна передать все тайны постороннему, когда в них виднеется лишь отражения тебя самого? Ха, эти мрачные сны действительно способствуют лишь мигрени и философствованию. Но философия ещё никого не прокормила! Даже хуже — поощряла обратное. Если бы только в кармане осталось чуть больше денег на развлечения — тут же купила бы себе кофе, поощрить потребительство и поддержать дух упадка дисциплины. Может, удастся уговорить босса сделать стаканчик перед сменой? Толстовка обнимает кожу колкостью; маска на лицо, кепка на голову. Висильницы, значит, да? Не так уж они и страшны по сравнению с двенадцатичасовыми сменами по рабочей визе.

***

Есть некоторое очарование в работе в сфере услуг. Скажем, возможность научиться понимать, какой характер у человека ещё до того, как он начнёт говорить, растёт с каждым обслуженным клиентом. Или вот: никто не обращает на тебя особого внимая, будь ты хоть трижды иностранец. Успокаивающая мысль, пусть само её существование противоречит утешению. — Сегодня ты совсем кислая, — заметил Джисон, легонько толкнув тебя своим плечом. На щеке у него красовался кусочек мандарина, и ты закатила глаза, утирая его большим пальцем. Ростом он был невысок, чем умело пользовался, заглядывая людям в глаза. Нечасто, впрочем, а когда что-то пытался донести. Джисон уверен, что умеет вести разговоры взглядами. Глаза у него глубокие и тёмные, точно воронка без конца. Джисон как-то рассказал, мол его бабушка — местная известная шаманка. Она учила его разным секретам, брала с собой на ритуалы с трёх лет. Раньше нельзя было — это, вроде как, опасно. На голову Джисон слегка не как все. — Хочется кефира, — ответила ты, отвлекаясь на сиропы. Если бы только кофейная крошка не напоминала тебе сухую землю под ногами, по которой вас час вели до площади и прогнившим от дождя и крови доскам. В Сеуле земли было почти не видно. Асфальт за окнами жарился на солнце. Людям не стоит бояться ада, когда они так жаждут его каждое лето. — Ки-фи-ла? — с трудом проговорил недоумевающий Хан. — Кисломолочный продукт! — отрапортовала ты и лихо закрутила баночку с охлаждённым бамблом. Или корейцы покупали позиции в меню ради льда? Винить их было сложно, лето и правда выходило отвратное. Знойное и липкое, как растаявший ещё до дома фруктовый лёд. Напитки со льдом приятно холодили руки, посылали какую-то дрожь жизни по рукам. Безобразное чувство. Хан покивал задумчиво. — А-а-а. Молоко я понимаю. Килиф — не очень. Джисон оставался славным малым даже в трудные смены. Работалось с ним легко, несмотря на чушь, которую он переодически напевал себе под нос и потом — записывал на не забранные чеки. Их он потом тоже выбрасывал, а тебе полюбилось при подсчёте кассы зачитывать на них стихи и короткие фразы. Помимо Сони в кафе работали Сынмин, обучавшийся на лётчика и потому учившимся даже в кладовой на перерыве; и Минхо, уволившийся из кафе с кошками, потому что не мог перестать выкупать их себе. Сынмин казался самым нормальным на первый взгляд. Пока не начинал рассказывать, что выбрал лётное из-за врезавшегося в его дом вертолёта. — Кефир спасёт меня от кислых снов, — уверенно добавила ты и покосилась в ту сторону улицы за окном, где за углом и пятьюдесятью шагами внутрь по красному кирпичу, между которым застревали сигареты, находился магазин СНГшных продуктов. — Твои сны потеряли срок годности? — учтиво уточнил Джисон, полный сочувствия. — Жаль, это явный признак скорой смерти. Ты уставилась ему в глаза. — И чего ты сразу обзываешься? — тут же встал в защиту доселе облокотившийся на прилавок парень. — Я молчала. — Ты шипела мне в глаза! — Зажмурься. Джисон вновь раскрыл рот, подняв палец для пущего эффекта, но был перебит другим голосом. — Отлыниваете? — уточнил Он. Он угощал вас булочками по утрам из соседнего кафе, которым управлял его друг. Ещё Он носил майки под толстовками и твоё сердце за пазухой. Пазуха оставалась тёплой круглый год и никогда никого не прогоняла. Не принимала тоже, в общем-то. Это общественное место. Звали его Бан Чан, но ты старалась этого имени вслух не произносить. Оно очень напоминало какое-то заклинание. Заклинания — это по части Джисона. Тьфу-тьфу-тьфу. — Здравствуйте-е-е, сонсэнним, — поклонившись, пропели вы с Ханом полусерьезно. Он закатил глаза, хотя его губы дрогнули в улыбке. Ты заметила лишь потому, что бросила юркий взгляд и была тут же поймана Джисоном, ткнувшим тебя худощавым локтем в бок. Джисон любил замечать, что твоя любовь к странноватым метафорам не приживётся в нейтральной среде его сердцевины. Но ты-то знала, какими приветливыми могут быть эти артерии и сердце. Даром, что никто тут не задерживался. Приветливость путают с вниманием, но ты знала лучше. — Моя прекрасная коллега путешествует по другим мирам в своих снах. Можно сказать, работает сверх нормы. Дадите прибавку, а-а-а? — почти перекинулся через прилавок Джисон. Разговаривал он прелестно. Что губами, что глазами. Не по делу и так много, что казалось, будто знаешь про него всё. Это лишь казалось. Не знали Джисона даже стены, к которым он прикасался, и бумага, которая отражала его мысли. Отражался он в принципе плохо, даже из зеркал порою пропадал. Фото было делать жуть как неудобно. — А ты тут причём? — уточнил Он. Всегда-то он всё уточнял, будто делать ему больше нечего, как всё про всех знать. Может, потому сотрудники у него были такие странноватые? Непонятные. Непонятливые. Не… понятые? — От ваших вопросов киснет всё молоко, — нахмурился Хан, скрестив руки поверх фартука. Выглядел он мягко, будто можно скушать одним разом. — Но это хорошо, нуна хотела килиф. — Кефир! Сколько раз я запрещала так себя звать? Джисон вздул губки. — Ладно, как скажешь… а… но… — задумался тот. — В твоём имени же есть «А», а? Ты вздёрнула бровь. — А… аха… это хорошо же! Если никто не знает твоего имени — никто тобой не завладеет. — Мною сейчас владеет желание убивать. Хан отступил к кладовой. — Я знаю подходящий ритуал изгнания! Дотерпи до обеда. Рядом вздохнули. — Я тоже знаю один ритуал «изгнания», — заявил Он и поправил мешающий воротник рубашки. — Переводится как «увольнение». — Ой, — пискнул Джисон. — Не серчайте, сонсэнним. У вас от этого аура падает. — Что… падает? — аккуратно приподнял тот брови, а ты не сдержала смеха. Он одарил тебя коротким взглядом и вздохнул. — Я буду у себя. Вы тоже оставайтесь… в себе. И был таков.

***

Ты очнулась посреди комнаты. Комната была необъятной. Необъятность эта заключалась не в её размерах, а в том, какой она себя преподносила. В уголках комнат прятались голоса. На мебели сидели духи. Потолок уходил высоко вверх, но его придавливал другой этаж. На том этаже жило время. В комнате можно было бегать по потолкам, как это делали солнечные лучики; сливаться со стенами и становиться незаметной. Правда, это, казалось, были твои силы, а не комнаты. Потому что к тебе никто не обращался. Комната была молчаливой, но в ней отчего-то много говорили. Ты сидела на стуле перед покрытым красным лаком дубовым столом. За столом сидел Он. Он выглядел иначе, чем обычно. Одежда у него тоже сильно отличалась от привычной, но ещё сильнее изменились его глаза. Радужка горела царапающим жёлтым цветом, но ни разу не напоминала солнце. Скорее лего, на которое наступаешь ночью. Колкое, неожиданное, не к месту. В этом мире лего не существовало. Ты понимала это интуитивно. Справа от тебя стояла женщина, а слева — мужчина. Они много улыбались. Улыбка им не шла: сразу становилось понятно, что улыбаются они не часто и не так. Не о том. Мужчина и женщина назывались твоими родителями и пытались продать тебя Ему. Ощущение было странное. С обеих сторон неприятное. Не хотелось продаваться, и не хотелось не быть купленной. Потом тебя купили. Комната обрадовалась. Со шкафа упали книжки. Они трещали, как на костре. Смеялись. Он молчал. Ты поморщилась ему в лицо. А какое лицо было у тебя? Зеркал в комнате не было. Руки не поднимались. — Твои родители хотят моей смерти, — сказал Он. — Но прежде этого, я убью тебя. Бумаги на столе мерзко захихикали. Они всё не могли успокоиться, и Он сбил их на пол, перепрыгивая через стол. Стол не хотел его пропускать. Ты склонила голову. Кожу защикатало лезвие.

***

Иногда сны не давали говорить. Иногда — говорили за тебя. Порою общаться желания не было и у тебя. Вот как сегодня. Сон затянулся на долгие часы. Он не убил тебя сразу же. Кажется, он не убивал сдающихся. После — перестал хотеть. В конце концов — предлагал умереть вместо тебя. Любовь он показывал действиями, ни разу не признался в этом вслух. Странный Он, этот парень. Даже во снах. Голос его всё ещё звучал в голове. Сынмин распахнул свои глаза. В военных училищах запрещено красить волосы, но он всё равно постоянно подкрашивал корни в блонд, стоило тем отрасти. Светлая его голова. — Джисон сказал, что ты купила у него ритуал, — с подозрением произнёс он. Сынмин редко обращал свои мысли вовне. Чем-то он напоминал ларец. Резной, пыльный, открывающейся по потерянному в поколениях ключу. — Он продал мне его за конфету, — возразила ты. — И не по моему желанию. Конфету он забрал тоже сам. — Достойная цена для его товара, — покивал Сынмин. — Что был за ритуал? — Я называю его «замолчи и мой полы». Джисон говорит, что это ритуал очищения. — Хм… Некоторое время ты спокойно протирала столы. Сны преследовали тебя давно и настойчиво. В них всегда был Он. И Смерть. Ничего удивительного, что Джисон, знающий об этих снах, опасался за твою жизнь. Хотя в интернете писали, что это к долгой жизни. Фрейд бы проинтерпретировал, что ты подсознательно отрицаешь любую возможность наличия у вас с Ним отношений. Был бы прав, будь он неладен. Во-первых, такая уж разница во власти в отношениях; во-вторых, уходить в случае расставания или неудачи не хотелось, как не хочется гулять в сорокоградусную жару; в-третьих, хотя стоило бы это сказать в «во-первых», с тобой стороны забора не было такого внимания, как обычно бывает у соседей по дачному участку, действительно заинтересованных. Лишь во снах вы всегда умирали. И всегда любили. Сны ощущались живыми, насколько живыми можно считать запах гари и хрустящий снег под ботинками. Сынмин заправил карандаш за порезанное осколками вертолёта ухо и принялся подсчитывать кассу. Деньги он считать любил и умел. Ты сама к деньгам не прикасалась: считать их было жуть как трудно, много нулей. — Хэллоуин уже близко. Ты планируешь убийство Джисона или я пока могу об этом не мечтать? Было бы проще спрятать труп. — Он не провёл свой ритуал, — ответила ты, поднимая стулья. — Подожди ещё немного. Сынмин тяжко вздохнул. Воздух вышел из его груди, как стадо барашков выбирается из загона. С нежеланием и страхом. Свободы или возвращения — вопрос вторичный. — К тому же, — ты зашла за прилавок и уселась рядом с ним, — судя по фильмам, такое преступление достаточно легко раскрыть. — Для умных решений у нас есть я, — напомнил парень. Чеки постепенно закончились. — Всё сошлось. Не могло и быть иначе. — Да… да, мистер Умник. Не забудь меня, когда улетишь на Марс и будешь получать кучу денег. — Летать я буду максимум через океан, сладкая. Ты воспротивилась, перекрещивая руки. — Я очень кислая. Как оскорбинка; как пикули; как зелёные яблоки и морозь. — Как морозь может быть кислой? Вопрос остался проигнорированным. Сынмин редко ждал ответа на свои вопросы. Задавал он их скорее по наитию, чем по желанию. Ответы он знал заранее. Когда в смену вставал Сынмин, на чеках появлялись формулы и короткие заметки. Он просил спрашивать время от времени, что на них написано. Если бы ты только могла понять, что это! Сынмин и общался формулами, очаровательная черта. Сам он состоял из математических и физических чисел, иногда его можно было пощекотать и он произносил числа, словно калькулятор. Кнопки постоянно перемещались по его телу, и лишь Джисону удавалось разгадывать их расположение каждый раз. Так он заверял. Сынмин ненавидел лето, зиму, осень и весну — для жизни он был не подготовлен. Летом Сынмин таял, как рожок мороженного, который не успели донести до дома; зимой он входил в состояние твёрдой жидкости — льдышки, кутавшейся в шарф и ушанку даже на кухне, где подобное было запрещено и потому на шапке он носил шапочку для волос. Осенью Сынмин впадал в меланхолию, потому что начинался новый курс и невыученные формулы, а весной долго размораживался от зимы, из-за чего не успевал подготовиться к лету. Лето он не любил больше всего. Ты улыбнулась ему и прибавила кондиционер. Кафе превращалось в морозильник патологоанатома.

***

Минхо носил кошек с собой. Разрешение у него имелось, к тому же кошки привлекали посетителей. Именно поэтому смен с Минхо у тебя практически не бывало: выходить в такую зарапару не хотелось, несмотря на то, какими цифрами закрывалась касса. Он, однако, в эти дни всегда присутствовал в кафе. Ему нравились кошки. Или Минхо, что в целом ничем не отличалось. Кошки любили нежиться на подоконниках волшебных окон кафе — окна могли показывать другие миры, капиталистические и коммунистические, — и твоих ногах, не таких уж и волшебных. У кошек были имена, но в основном отзывались они и на простое «киса, иди сюда», и даже неважно, на каком это произнесено языке. Кошки любили мечтательно разглядывать прохожих, не успевающих на светофор; на яркие пятна одежды в чёрной однотонной толпе. Странные это были толпы. Они так желали слиться друг с другом, но всё мечтали друг от друга отличаться. И когда это получалось у других — старались подавить их успех. Минхо красил волосы в красный, либо возвращался к чёрному. Иногда — чтобы сливаться с ночью, но гораздо чаще — позлить Сынмина. Они с ним были полной противоположностью, поэтому дружили крепче всего и смены ставили вместе. Джисон по этому поводу практически не грустил: ему нравилось доставать тебя своей ведьмовской выдумкой. — Итак, — произнёс Минхо с капелькой задумчивости. Он вообще любил делать вполовину всё, кроме заботы. По большей части о кошках. — Если у нас всех есть суперсилы… Моя, очевидно, самая главная: я говорю с животными. — Но не с людьми, — добавила ты, облизывая ложку с мороженым. Кто-то из клиентов так и не забрал свой заказ. — Но не с людьми, верно, — тут же согласился он. — Джисон — чудик с добрым сердцем. На тебя он посмотрел в ожидании подтверждения. — С добрым сердцем, да. — А Сынмину цифры зажимают мозг. — Он — Мозг, верно. — Тогда ты… — Я — это я, верно. — А твои суперсилы? — загнул тот брови. — Метафоры? — Быть собой? Быть нормальной среди вас? — Но ты не нормальная. Ты говоришь этими странными… словами. Ты рассмеялась. Тебе вторили коты. — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал… Прости мне мой французский. Или что же выходит: корейский? Минхо не поддержал смеха. Он посмотрел прямо на тебя. — Опять ты это делаешь. — Делаю что? — Говоришь? — неуверенно предположил парень. Вокруг его ног начали виться кошки. Они желали жатвы. Это означало, что вскоре в кафе набегут покупатели. Люди мало отличались от них появлением аппетита. — Говорю?.. Минхо, сердце у тебя из фольги. — А?! Кот. Всамделишный.

***

Владеем ли мы теми, кого нарекаем? Владеют ли нами те, чьи имена мы боимся произносить? Гарри Поттер учил многие поколения, что страх перед именем лишь усиливает страх перед его носителем. Но можно ли сравнить Его и Воландеморта? Ты зажмурилась. Ба- Бан Чан. Банчан. Чан. Чан. Котёл! А. Он, — то есть Чан. Чан. Чан, — изредка выходил на смены. Так безобожно единично, как бывает с сохранившимися в подробностях с детства воспоминаниями; как улыбающееся отражение после слёз; как благосклонность при совершении ошибки. Банчан часто улыбался на сменах, хотя делать этого не любил, насколько ты могла судить. Он и не улыбался по сути: играл. Отыгрывал. С блеском и фанфарами. Зубоскалился, подражая волку. Смешно, он не видел в этом никаких проблем. Фальшь исходила от него волнами, потоками такой силы, что неподготовленных сносило с ног — они считали, от очарования. Ты следила: сходят ли от этого с ума? По сути выходило, что именно так. У тебя к фальши был иммунитет. То ли потому, что сама этим часто промышляла в прошлом, то ли потому, что разбиралась в людях. А может, это и было твоей силой — разбираться. Минхо называл это силами. Сынмин считал, то — проклятья. Джисон загадочно улыбался и молчал. Ты думала, что это слабость. Не то чтобы это плохо. По-настоящему слаб тот, кто отказывается признать в себе слабости. Уязвимее всех. Какую силу даёт распознавание фальши? Вашему боссу не удалось бы раскрутить кафе до успеха, если бы не его навыки к лжи. Удручает. Заставляет задуматься: делает ли он это по собственной прихоти или же?.. Ха… Обезьянья работа — рассуждать об этом. Наверное, это всё ПМС. — Ваш заказ, — лучится фальшью Чан. Глаза, может, и обладают волшебным свойством показывать душу человека, но Банчан носил очки каждый момент, проведённый в кофейне. В очках плясали солнечные лучики и души тоже — чужие. Душа Чана, коли она существовала, отскакивала от поверхности стекла и возвращалась в положенное ей место — далеко от чужих глаз. Когда Чан скалился, глаза его практически исчезали за морщинками в уголках глаз и приподнятыми щеками: клиенты находили эту физиономию очаровательной. Они даже не подозревали. Как тебя бросало в дрожь от вида этой мины. Он ведь делал это так продуманно, что у добрых духов, живших в банках с кофе, глаза лезли из орбит. Они и без того были на выкате. Кофе от их слёз делался горьковатым. И почему он вообще нравился тебе? Было ли это следствием его суперсилы: пусть не Человека-паука с паутиной, но паука, захватывающего жертву в свою сеть? Кофейную, да. И Чан это отношение к себе прекрасно чувствовал. И страх твой, и… расположение. В сети. После смены он ловил тебя около прилавка, с улыбкой протягивал зарплату за день и отдавал все чаевые, вырученные его прекрасным лицом. (Деньги ты забирала — а после выхода из кафе закупала на них кошачий корм и скармливала его всем кошкам по пути домой. Что-то подсказывало, что нельзя использовать эти деньги для собственного благополучия. Как в сказках.) И сегодня он притворно нахмурился, когда ты молча взяла выручку и поклонилась, намерявшись уйти в кладовку за метлой. — Спасибо, сонсэнним. — Чувствую какое-то неуважение в воздухе, — произнёс он полушутя. Ты принюхалась настолько же показательно. — Проверьте вибриссы. В воздухе чисто. — Вибриссы? — переспросил Чан. — Усики такие. Пропуск… А, то есть. Локаторы, — заметалась ты. — В общем, вы ошибаетесь. Тот практически фыркнул, вместе со вздохом выдавая полусмешок. Водолазка жалась к его накаченной груди, не выдерживая скопившейся внутри пассивной агрессии. Штаны он носил свободные, но ты помнила, какими отчётливыми могут быть мышцы на этих ногах, когда он надевал шорты. Ты поспешила ретироваться. Инстинктов не существует у людей, но с приходом в это кафе здравый смысл тебя не покинул. — Подожди! — позвал он вдогонку, открывая едва успевшую закрыться дверь. Ты удержалась от вздоха, не успела лишь проконтролировать зажмурившиеся глаза. Воздух расступался перед его спокойными, твёрдыми шагами. — Да, сонсэнним? — Брось, — отмахнулся он, — рабочие часы почти окончены. Зови меня по имени. «Ещё чего!», подумала ты упёрто. Самая короткая поэзия — имя. Ему не понять. Сам он разбрасывался именами и кличками направо и налево — люди отдавали ему свои души так, словно не видели в них ценности. Но имя на его бейджике гласило: «Крис». Вот только сейчас с тобой разговаривал Чан. Он разбирался в ценности имён. — Как скажите, Сон Сэнним. Банчан не выглядел впечатлённым. — Ты меня что, на дух не переносишь? — Вообще-то, парфюм у вас очень ничего, — опять принюхалась ты, развернувшись к нему. В темноте кладовой его глаза, спрятанные за голубыми линзами и плотными очками, выглядели практически натурально для незнающего наблюдателя. Они напоминали поверхность глубокого океана, прячущего монстров на своём дне. Дна у них не существовало. — Очень ничего? — Неплохой, в общем… — с замедлением ответила ты, не отводя взгляда. Но твоя душа не могла быть им пойманной. Она лежала у него за пазухой, а не в твоих глазах. — Хм. Взгляд его впился в твоё невинное лицо. Остро, стремительно. Зрачок метался со скоростью пуль — ты была от них защищена. Он возвышался над тобой, хотя рост его, и правда, был не так уж и велик. Ты переступила с ноги на ногу, и дерево под подошвами со скрипом перекатилось. — Так что вы хотели? — поинтересовалась ты, первой не выдержав тишины. Он замолчал, медленно выдыхая. Из-за его спины лился вечерний солнечный свет. Закат шёл его силуэту. Золотистые оттенки, напоминающие огонь и бумажные фонарики, прокрадывались сквозь ломанные локоны его блондинистых волос. Кудри ему шли. Они помогали образ стать хрупче и безобиднее. Волк в образе овечки. — Я совсем тебя не понимаю, — промолвил он. — Это не так, — мягко возразила ты, находя устойчивость в кричащих под ногами досках. — Вы знаете меня лучше всех. Во снах. Из раза в раз. В каждой вселенной. Он знает тебя. Так отчего же в этой его глаза не видят оставляемых на твоей коже следов своего вмешательства? Силуэт его, обрамлённый солнцем, обрамляет и тебя.

***

Однажды ты просыпаешься на кладбище. Оно заросшее и крохотное, какими бывают в забытых деревеньках. Это Англия. Воздух тут пахнет иначе. Фабриками, влажностью и скорым дождём. Статуи ангелов прощаются с лучами. Они нежно прижимают к груди проплывающие в небе облака. Мозаика в церквушке поблизости сияет золотым. В эти часы образы, запечатлённые стеклом, кажутся благословлёнными. Он выходит, раскрывая её двери. Вместе с ним из церкви радостно выпрыгивает звон колоколов. Лес смыкает свои ветви, и ты осознаёшь: тебе не уйти. Сутана плотно смыкается на Его шее. — Отец? — произносит кто-то твоими губами. — Вы турист, — утверждает он, и тебе кажется, что это знакомые слова. — А туристические туры в ваше сердце тоже ходят? Облака закрывают небо, под которым вы стоите. Мозаика теряет позолоту. Трагедия сочится в серых цветах, затронувших её. — Вы хотели бы пройти? Ты мечтаешь убежать. Ноги ведут тебя вперёд. К красноглазому священнику.

***

Порой, никак иначе получив озарение, Банчан устраивает вам «Дни сплочения»: это корпоративные штучки. Он пишет о них в данных о вакансии, но правда в том, что никто не выдерживает работы в этом кафе, кроме вас четверых. Новички видят в туалете волосы в четыре метра; с ними здороваются монстры под лестницей на второй этаж и ругаются призраки в морозилке. Сладкие конфеты выпрыгивают из их рук, кофемашинки шпарят пальцы горячими языками. Кафе не любит новеньких, считающих происходящее чем-то ужасающим. В тени дерева солнце почти не жарило. Парк, в котором вы устроили пикник, находился около дикого пляжа, поэтому с него сюда дуло прохладой, и терпеть на себе чужое тело становилось легче. Джисон часто действовал по наитию. Контролировать себя он умел ещё хуже, чем оставлять мысли в голове. — Что приснилось тебе в последний раз? — выпрашивает тот, откинувшись на тебя телом. Этот парк наполнен длинной травой, нечастное явление. Ты закидываешь голову, устраивая подбородок на его макушке и с силой нажимая. Тот ворчит, но попыток сбежать не предпринимает. — Церковь, — неохотно признаёшься. В церкви стоял орган, возвышаясь над деревянными лавочками и старыми скрипящими половицами — половицы помнили все мелодии, сыгранные на инструменте, наизусть. Орган требовал, чтобы на нём играли. И Он заставлял тебя делать это вновь и вновь. А когда ты оказалась близка к смерти — прокусил деликатную кожу шеи. Ты осталась с ним навечно. Но это была не любовь. — Ты верующая? — охает Джисон. — А вот моя бабка- Надо думать, Он считал Богом себя. Тебя же — его покорной Слугой. — Я верю, что у меня есть все права на твоё убийство. Джисон помолчал, отслеживая, как Минхо выгуливает кошек у воды, а Сынмин рядом с ними мочит свои ноги в ледяной воде. Капли лаяли и прыгали на них, точно лягушки. — Это… — Мм? — Келиф помог-то? — он поднял голову вверх и вы столкнулись взглядами. Ты не смогла сдержать улыбки. У Джисона, в общем-то, язык всегда на фальстарте и сердце на выкид в готовые руки. — Я его ещё не пила. — Прокис? — расстроился Хан. Кровавый закат целовал его сжатые губы. — Сны больше не кажутся мне кислыми. В них есть что-то сладкое. Сладость расставания; глубины и причины. Они ранили, словно сахаром прошлись по чувствительной коже или как горячий кофе по обветренным, искусанным губам. Что они хотели — рассказать? похвастаться? Джисон покачал головой неодобрительно. — Так ты совсем в них пропадёшь. В них можно было лишь найтись. Нельзя находиться во снах, не будучи потерянным; это были чужие тела — чужие, идентичные твоему собственному. Тебя прогонят духи. Проглотят стены. Выплюнут все тени. Тебе не прижиться в мирах, где Он любит Её. Джисон ковыряется глазами в твоих закрытых веках. Ему нет пути внутрь. — Не пропаду, — наконец шепчешь в ответ, — там меня не ждут. Сынмин обливает вас водой.

***

      Потом тебя забирает в Сон прямо на рабочем месте. Будто ныряешь в пол, где тебя тут же хватают, — или подхватывают, — чужие руки и чуть не вытаскивают в подворотню — по запаху, Нью-Йорка. Стены обнимают плечи, затягивая обратно, но Его руки тянут назад — или что же, вперёд? Не полностью вытягивая, оставляя в своём мире на чуток. На пробу. В Его телосложении всегда было с бочонок стойкости, какой позавидовали бы три лошади. Шея крепче любого ствола — пальцы цепляются за неё совершенно не слушаясь упрёков этого не делать. Кожа под прикосновениями горячая, греться бы зимой, прижавшись. Усмиряющая и обжигающая. — Ты откуда? — спрашивает Он. Глаза полны неумолимости и интереса, присущего исследователям. Если бы Он спросил, Вселенная ответила бы ему на все вопросы. У тебя не остаётся сил промолчать. — Из-за стены. Это не Чан, и не Бан Чан, и уж точно не Банчан — это… — Крис. Ты? Ему не следует слышать твоё имя. Он разыщет его сквозь Вселенные и разобьёт Мироздание. Это всё сила в мозолистых руках, нежно придерживающих тебя, но не позволяющих сделать шаг ни туда, ни обратно. Напряжение шпарит по щекам электричеством. Вглядываешься ему в лицо: знакомое, такое незнакомое. Волосы чёрные, как каменная стенка позади. Сливается. Глаза на пару тонов глубже. В глазах у него взрывающиеся звёзды, ни сантиметра для твоего отражения. Стена тянет назад, крепче и смелее. Увереннее в своих намерениях. — А я — это я. Измерения борются за добычу, перетягивая тебя за пупок. Руки Криса чернеют, впиваясь в предплечья. Во взгляде у него нет решительности, лишь немой вопрос. Не успеваешь ему улыбнуться: нечто выбивает из груди дух, резко перетягивая на себя. Картинка смазывается, миры пролетают перед глазами, точно во Снах: последний вздох; крик; обещания найти; угрозы возродить; слепые поиски руки. Всё белеет, стираясь из сетчатки. Закашливаешься. неРодной воздух Сеулеа нельзя смешивать с воздухом из Снов. Он богаче, и злится, наталкиваясь на воздух неживой. Лёгкие раскрываются неохотно. — Хей, хей, — мягко зовёт тебя Он. Это Банчан, узнаёшь его по складке меж бровей и расстройстве во взгляде, забавно перемешанным с возмущением и беспокойством. — Тут? Через слёзы черты его лица слегка поплыли, обрюзгли, но оставались неумолимо красивы. Пол холодит лопатки. Неуверенно ощущающиеся ноги сгибаешь в колене. — Пока что. Хмурь делает лицо Банчана пугающим, и усилившуюся после твоих слов морщинку ты с усилием разглаживаешь пальцем. Он не столь горячий, как Крис из Сна. Скорее как солнечные протуберанцы, чем само солнце. Идеально приветливо. — И что же это было? — вопрошает блондин, с трудом сдерживая злость. Злость эта неуместна. Смеёшься, опьянённая насыщенным воздухом. — А что ты видел? Неужто заснула прямо на рабочем месте? Или что же: упала в обморок? Предыдущей ночью не спалось. Казалось, у миров были другие планы на твоё расписание. Банчан не выглядит впечатлённым. — Какие-то руки затягивали тебя в пол. Мне пришлось с ними побороться. Язык тут же немеет. Ты подрываешься, усаживаясь, и трясёшь головой. — Невозможно. Он… Как же он мог?.. Дотянуться?.. — Он? — переспрашивает Банчан. Лицо его так близко. Спина грузно защищает тебя от остального мира. Спрятаться за ней могла бы целая вселенная. Осматриваешься вокруг. В кафе тихо, ни души. Даже духи куда-то разбежались. — А куда все делись? — Ушли, — выдыхает блондин. — Я… не понимаю. — Всё в порядке, — вяло смеёшься в ответ, покачивая головой. — Я тоже… Взгляд у него делается колким. Не помогает и тот факт, что он так близко. Очки скатились на переносицу, кудри разметались по вспотевшему лицу. Зрачки рыщут по твоему лицу. Отводишь взгляд, не желая видеть у них умирающие звёзды. — Ты бледная. Как себя чувствуешь? Хмуришься, прислушиваясь к телу. Оно лёгкое, как пушинка, точно готовое улететь обратно. И нигде не болит. В груде тянет. Назад.

— Так ты совсем в них пропадёшь.

— Не пропаду, там меня не ждут.

Но если предположить, предположить, что ты им необходима. Что где-то там нет другой версии тебя; что баланс нарушен; что здесь, в отличии от там, ты ему не нуж… — Подержи меня пока что за руку, пожалуйста. Банчан выдыхает, испуская смешок, но за руку берёт. — Боишься улететь? — Да, — отвечаешь честно, и тот сжимает ладонь отчётливо крепче. — Привязать тебя на цепь, что ли? — размышляет он вслух, продолжая осматривать, будто и правда сейчас улетишь. — Мне кажется, цепи не помогут, — выдаёшь задумчиво. — Кажется, меня держут только люди. Банчан провёл второй рукой по лицу, сбивая очки. — Дурдом, вы все, — ткнул он пальцем тебе в лоб. — И почему только мои работники такие чудаки? — Волшебные, — не согласилась ты. — Да и вы сами, сонсэнним… Довольно… Палец его медленно спустился со лба к твоим губам. — Внимательнее со словами. Ты озарилась улыбкой.

***

После этого случая и правда требовался перерыв. Чану: отмыть руки от черни, въевшейся в кожу градиентом от пальцев до локтей. Тебе далеко отходить он не позволял, — «не хватало ещё опять вытаскивать», — поэтому пришлось стоять, прислонившись к его спине собственной. Руки не отмывались. Ты грезила о кефире. — Босс, — позвала, сетуя на недостаток сна и позёвывая, — а купите мне угощение? — С чего бы это? — вздёрнул тот бровь, чуть развернувшись. Мышцы его спины перекатывались там, где вы касались. — Благодаря мне у вас бесплатное тату, — цокнула, потягиваясь. Банчан неверующе вздохнул. — Тату? Это метка Дьявола. — Вам идёт, — позволила ты себе флирт. Он вдруг напрягся, став железным, точно надел броню. — И чего бы ты хотела? — голос у Чана охрип от препирательств. — Кефи-и-и-ира, — мечтательно протянула ты. — Окей, — просто согласился тот. Звук воды вдруг разом пропал, и спина за тобой пропала тоже. Ты с трудом сдержала недовольный звук, идущий из глубин грудины. Спина сменилась соприкосновением ладоней. — Веди. — А? — восхитилась ты юркости. — А. Да…

***

За углом и пятьюдесятью шагами внутрь по красному кирпичу, между которым застревали сигареты, находился магазин СНГшных продуктов. Назывался он отчего-то ‘Снежная буря’: вестимо, от того, что внутри температура достигала минуса, а со шкафов грозился повалить снег. С названием туда проникли северные холода? Или же тут подрабатывал Сынмин? Банчан был одет теплее, — пришлось скрыть ладони под длинными рукавами, — но всё равно периодически ёжился. — Холодно, хо-ло-дно, — жаловался он, вторя твоим мыслям. — А я-то думала, что ваше горячее железное сердце невозможно заморозить. Вас погреть? — Горячее железное? — обиделся Чан. — Нет, не нужно. С трудом поборов забаву, ты потянула его дальше между рядов. — Не бойтесь, к вам я бы приставать не стала. Не то чтобы ты так любила кефир, на вкус он был ничем не лучше напитков, подаваемых в кафе. Только… он напоминал о доме и спокойствии, типично присутствующих у людей, которые использовали свой родной язык для общения. Духов в магазине так и не появилось. Или же они не пережили поездки заграницу? Хм. А ты-то как её пережила? — Мм… А! Вот. — И чем он тебе так нравится? — озадаченно взял в ладонь одну из упаковок Банчан. — 발효유? В любом круглосуточном продают. Зачем идти… сюда? Ты закачала головой. Волосы посыпались на лицо щекоткой. — Это совсем другое. Как Луна и Ганимед. Оба спутники, но для разных планет. Блондин пожал плечами. — На вкус всё равно не очень. Ты одарила его осуждающим взглядом и направила палец той руки, которой держалась за него. — Вы не можете судить о вкусах. У вас его нет! Однажды тебе приснилось, что Он любит смешные наряды. Не как дизайнер или модник. Костюмы выглядели на грани отвратительного. Даже симпатичное лицо практически не помогало. Он кутал тебя в платья, как куколку. Выцеловывал руки, спрятанные под тонким кружевом перчаток. Снимать юбки он любил так же сильно, как их шить. Вкус у него совершенно отсутствовал. — Даже так? — Посмотрите на ваш вкус на сотрудников. В людях вы… даже не знаю, лучше ли сказать ‘не разбираетесь’ или промолчать? Кассир молниеносно пробил товар. Магазином управляла женщина по пятьдесят. При великой удаче и удачно сказанной фразе она дарила горсть конфет. Конфетами ты кормила Джисона. Пальцы сами потянулись к сладостям на прилавке. Когда Джисон ел конфеты, он молчал. — И вот это, пожалуйста. Банчан заговаривает, когда вы покидаете магазин. Он едва удерживает уголки губ на месте. Без мышц на дисплее его образ становился попросту обезоруживающим. — Не стоит так говорить о моих сотрудниках. — Ха… Лучше ли поговорить об их боссе? Пальцы у него непроизвольно сжались. — Прелестный, верно? — Мм… — вторила ты, с трудом отпивая кефира. — Не могу спать без мыслей о нём! — Даже так? — обескуражено спросил тот. — Это с ним ты работаешь двойную смену, о которой говорил Джисон? Кефир был безнадёжно утрачен.

***

Этот сон начинается по-дурацки. Это кафе — точь-в-точь как ваше. Разнятся мелочи. И основания. Магию в этот мир не звали, а воздух богат ругательствами. Он шумный, шуганный и шебутной. Ты не работаешь тут. Это подсознательное знание. Не работаешь — да, и не живёшь даже. Но и Джисон, и Чан всё равно перед тобой стоят. Они клиенты, не работники. Кепки натянуты вниз, на лицах чёрные маски. Ты узнаёшь их, как будто это вложено в систему головного мозга. Не внешне даже, а будто они с тобой теперь навсегда. В кафе вас трое, не считая работника за кассой. Когда ваши взгляды сталкиваются, они не узнают тебя. Не узнают. Джисон обычно улыбается. Лезет обниматься, чирикает про очерки и проведённые ритуалы; про бабушку-шаманку и деда — учёного до мозга костей. С Чаном сложнее: он гораздо меньше эмоций отправляет наружу. Кивает, улыбается уголками губ, или фыркает, салютуя. Они проходят мимо, будто и не заметив. Он из снов никогда не проходит мимо. Вас тянет друг к другу космос, или судьба, или мироздание, или… Ты смотришь им вслед, на прямые спины. Как же это так? — Простите! — зовёшь, ни на что не надеясь. — Да? — хмуро оборачивается Он. Джисон стоит полубоком. — Автограф? — А… А. Нет, нет, я ошиблась. Он кивает с секундной задержкой. Автограф? Ха. Сон не спешит прерываться, и ты тоже не торопишься — чуть погодя, аккуратно выбираешься на улицу и двигаешься вперёд. Сеул кряхтит, набитый людьми, и в помощь нет даже крупицы магии. Небо давит вас к земле. Едва передвигаешь ноги, проваливающиеся в асфальт. Кажется, в уголках ты всё же замечаешь какую-то чёрную дрянь, хватающуюся за людей, но она прячется от тебя так старательно, что не удаётся разглядеть. Здания пестрят цветами, всюду виднеются вылизанные лица для рекламы продуктов. И они тоже — там. На вывесках и таблоидах редких журналов, на витринах магазинов и чехлах для телефонов. Такие исключительно непривычные, незнакомцы с картинок. Они все вместе, но без тебя. Здесь тебя и правда не ждут. Ты всё-таки проваливаешься вниз. Темнота тянет тебя через ворота и тропинки к следующей двери. И будит — дома. В совершенно другом от привычного нынче. Родное постельное бельё, родные крики соседей под боком, родные стены. Воздух гудит от эмоций. Ты вслушиваешься. К этому времени ты бы уже увидела Его. Будь это хоть Крис, хоть Чан, хоть… Здесь его нет. Вовсе. Сон продолжает течь.

***

Пробуждение за задаётся. По ощущениям: переспала. Работу или конец света: поначалу и не ясно. Ноги затекли, голова туманная и мыслей в ней нет. Воздух богатый, магия покрывает пространство толстой корочкой. Поворачиваешься направо, к окну, но по закрытому веку так и не бьёт свет. Переводишь дух: значит, не проспала. Это выматывает. — И куда ты опять пропадала? — низко хрипит знакомый голос, и ты разом распахиваешь глаза. Лежит он настолько близко, что пора сталкиваться носами. И свет не видно за его необъятной спиной. Отодвигаешься на подушке. На улице стоит предрассветная тьма. — Чан? Ты что тут… — Делаю? — перехватывает вопрос, ухмыляясь. Воспоминания вливаются в тебя ещё до того, как он договаривает. — Напомню, что это ты пригласила меня в гости после работы, упросила остаться на ночь и проследить, чтобы никуда не пропала. Я проследил, пока ты не уснула, и ушёл на диван. А ты пришла ко мне посреди ночи и заставила лечь к тебе. Почему не предупредила, что лунатишь? Ты так плакала во сне, что я не нашёл сил отказать. Моргаешь. Отводишь взгляд вниз. Ноги у вас переплетены. Тепло. В глотке у тебя заходится сердце, сломанное и категоричное. — Потому что раньше я не ходила. Некоторое время вы молчите. Тишина эта обволакивает. Бархатно. — Так я… — поднимаешь взгляд. Он уже вглядывается в тебя. — Пропадала? — На пару секунд. Два раза. Потом я попросту перестал тебя отпускать. Собираешься прекращать? — Нехорошо, — прикрываешь глаза. — Так я и правда совсем пропаду. Не понимаю. Ведь в последнем тебя и не существовало, зачем же я там? — Я? — переспрашивает он. Умолкаешь. — Я? Что значит не знал? Я? — Много вопросов, — бурчишь недовольно. Дубина. Дурной язык. Это сны. И не-сны. Недосыпы. — Мало информации, — не соглашается он. Блондинистые кудри развезло по подушке. Так и тянет собрать. На вид сухие, но Минхо секретничал, что дело обстоит отчаянно наоборот. — И что же я… делаю в твоих снах? Жмуришься, с мычанием зарываясь в подушку. — Угх… Не знаю. Ты мне скажи! Почему ты преследуешь меня во снах и утаскиваешь в другие вселенные? Чан посмеялся, а потом потряс головой. Так он выглядел совсем как пёс. Ты понятия не имела, почему бремя этой клички носил в вашей компании Сынмин — в своих проявлениях Банчан не уступал ни единой псине. Громкий лающий смех или тихие стеснительные смешки. Ты терпеть его не могла. Что скрипели зубы. До дыры в сердевине. — Ну прости, что я такой навязчивый, — произнёс он, отсмеявшись. — Но если серьёзно: я что, и правда тебе снюсь? — Хотела бы я врать. Во снах ты мне проходу не даёшь, — пожаловалась, показательно вздохнув и откинувшись на спину. Лицо ты повернула к нему, но он сам не сдвинулся с места и закинул ногу на твою щиколотку, возвращая разорвавшееся прикосновение. — То есть сны романтического жанра? — развеселился тот пуще прежнего. — И что же, другие миры хотят забрать тебя себе? Оказия. — Другой «Ты», скорее. Много и разные. И зачем я им так нужна? Вы меня так любите, что во всех параллельных мирах во мне нуждаетесь? — спрашиваешь полушутя. Смех тает у Чана на языке. В зрачках у него сердечный ритм и коридоры петляют, заманивая в развилки. Очков на нём нет. И линз тоже. Взгляд получается голым. Это пуля в лоб, артерии в мясорубке. — Может… может быть и так. Не удивлюсь. Хлопаешь ресницами. Взгляд у него проклятья. Проклятый и проклинающий. А ты вбираешь его внутрь, пока в середине не начинает заунывно петь печаль. — Возьмите, что ли, ответственность… — едва ворочаешь язык. — Опять на «вы»? Да и не смогу же я трогать тебя всю жизнь! — задумчиво произносит он и двигается чуть ближе. Ты истерически хохотнула. Чан выгнул бровь. — Ты представляешь, как неудобно будет делать кофе? — Не так неудобно, как из другой вселенной, — напоминаешь ты и Чан согласно мычит. — Межгалактический бизнес, — воодушевлено приподнимает руку. — Я немного оскорблена, — добавляешь шёпотом. — Сегодня я попала во вселенную, где в нашем кафе работал кто-то другой, а вы ушли в певцы и предлагали мне автограф. Я столько лет на вас работаю, а вы меня так легко забыли? — Раньше я писал песни, — признаётся Чан, вздыхая. — Было бы забавно, будь ты моей фанаткой. Со вздохом из него выходят воспоминания. Они забавно кружатся в воздухе, пока не оседают на вас щекотной светящейся сеткой и пропадают насовсем. — Напишите одну завтра, — попросила ты. — И если я вдруг всё-таки исчезну, то буду пугать ва… твоих клонов. Может, они все любят петь? Некоторые из них так точно. — Угрожаешь преследовать меня во всех вселенных? Напрасно, я тебя туда не отпущу. Ты издала задушенный смех. — И как вы хотите это остановить? — Мм, — возвёл взгляд к потолку Чан, — может, если я заберу тебя себе, они перестанут пытаться пристроить тебя в чужие руки? Кажется, ты и правда нравишься мне во всех вселенных. — Не во вс- — Ш-ш-ш, — приложил он палец к твоим губам. — План просто атас. Ты постаралась его укусить; щёки горели клюквой, растягиваясь от улыбки. — А я-то всё гадала, какая у вас сила. Это не «очарование» — то дурость. Ну кто говорит «атас»? Вместо ответа он двинулся ближе, нависая сверху. — Так моё предложение принято? Ответ принимаю физически. — Я не чистила зубы, — морщищься ты, но, старательно скрывая смущения, чмокаешь его в уголок губ. В краешек ухмылки. Осколок улыбки. Он перехватывает твои губы с заметным недовольством. Так легко, несмотря на влияние этого решения; словно Солнце, присваивающее своё право на небосводе по утрам. Принимает это грандиозное решение, не давая усомниться в его правильности. Губы жарят мякоть твоих собственных. Ты тянешься вперёд — он отодвигается назад; падаешь на подушку — он следует за тобой. Солнце сжигает своих последователей, загоравших под ним, но не смевших смотреть на него в страхе ослепнуть. Ты идёшь к Солнцу, жертвуя кожей ради тепла.

***

Сны перестают преследовать тебя через полгода. Поначалу они успокоились, став забирать в свои объятья по лишь ночам. Когда Чан оставался у тебя, — или забирал к себе, — им приходилось смиренно отступать. Они пропадают, стоит ему признаться в любви. Смешно. Волшебно. — О чём ты опять задумалась? Над тобой летает облако с мыслями, вот-вот лопнет. Хочешь ритуал на чистку Сути? Конфет для Джисона хватает не всегда. — Сны совсем пропали. — Келиф помог? — восхищается Хан. Уши чуть не отрываются от головы, стоит ему резко развернуться, засунув за одно из них ручку, которой он прежде писал что-то на чеке. — Помог секс, — признаёшься с постной миной. — Хороший был. Секс. Джисон замолкает. Ты цепляешь его взгляд. — Как можно такое показывать! — взвывает тот. — Уйди, уйди, уйди! Прочь из моей головы! — Что за шум? — прерывает вас сиплый голос. Сжимаешь губы в прямую линию, выпрямляясь. — Босс! — вскрикивает тот пуще прежнего. — Видеть вас больше не могу. Почему вы… Зачем… И одежда! Могли бы и не снимать… Чан осматривает себя, поглаживает ладонью по мышцам пресса, и переводит подозрительный взгляд на тебя. — Я молчала, — отнекиваешься тут же, перекрещивая руки. — Она!.. Она! Мне! Мне показывала! — Показывала? — уточняет тот. Белая водолазка облизывает его тело, штаны от бежевого костюма напряжены в месте, где мышцы бедра виднеются отчётливее всего. Пальцем Чан подзывает тебя к себе. — Новые фокусы? Расскажите, что вы там показали. Ты хватаешь его за воротник, заставляя наклониться. Очки спускаются вниз, когда бодаешь их носом. Глаза у Чана, как аконит. Ядовиты и изящны. Он почти не сопротивляется, когда ты двигаешься вперёд, мягко сталкивая ваши губы. Чан целуется так же хорошо, как врёт; чарует; продаёт; играет; пишет и мечтает. Целуется он так же греховно, как греховны его силы, способные очаровать любого. Прижимаешь его к себе за бёдра, хватаясь пальцем за линию штанов, и он ухмыляется в поцелуй. Ты сцеловываешь её, точно сладкий сок; свободная рука пробирается в мягкие пряди блондинистых кудрей, почти тут же отпуская его обескуражено стоять. — Я покажу.