Ножи, клыки и незапланированные преступления

Говоря начистоту. Он всего лишь парень. Нормальный, здоровый, адекватный парень с сумкой, доверху забитой веревками, ножами-бабочками, эстетично разложенными по порядку, милой розовой зажигалкой в форме кролика и хронической неспособностью удержаться от того, чтоб забраться на здание в 2:41 ночи, как будто он участвует в кастинге для нового Человека-Паука. Ладно, может, Интерпол и называет его Уникально Креативной Угрозой Международной Безопасности, но это жуткая клевета. Он предпочитает слово амбициозный. В любом случае. Это — Оскар. И сейчас он, зацепившись за декоративный выступ на стене элитного жилого комплекса, висит на высоте шести этажей, как затаившая обиду коала, и рассказывает эту историю самому себе, потому как психотерапевт его отца сказал, что мысленное проговаривание своей «преступной судьбы», вероятнее всего, поможет отложить неизбежный нервный срыв. Ну или кровавый арест, — зависит от того, что случится с ним первее. Оскар бы сказал, кровавый арест. Это хотя бы изящно звучит. А вообще, лишь сейчас, когда он добрался до восьмого этажа, — теперь притворяясь древесной лягушкой с весомым пунктиком на месть, — Оскар понял, что если бы он упал — да-да, прямо вниз, — это было бы даже атмосферно. Не трагично. Не ужасно. Атмосферно. Его конечности бы эффектно раскинулись в стороны в воздухе, на фоне прозвучал бы отрывок из драматической оперы, возможно, немного замедленный, пока низкий голос за кадром рассказывал бы о растраченной впустую молодости и неправильно диагностированном СДВГ. Люди бы посмотрели записи с камер и сказали: «ух, он был чертовски грациозен», пока его селезенка валялась на асфальте, выступая репродукцией картины Джона Поллока, но! Не волнуйтесь, Оскар не падает. Он цепляется за вертикальные сооружения крепче, чем неправильные решения за вашу жизнь. Крепче, чем ящерица, прошедшая когнитивно-поведенческую терапию. В любом случае, высота напомнила ему о случае, когда Олли попытался «преодолеть страх перед птицами» и спрыгнул с крыши магазина в шести перьевых боа и кроксах с лебедями. Отцу пришлось подделать медицинскую лицензию, чтобы вытащить его из отделения неотложной помощи. Макс назвал это «уроком на будущее», Оскар — «шилом в заднице», а Олли сам окрестил, как «Освобождение птиц: фаза первая». Боже, он так любит своего брата. — Ещё чуть-чуть, — шепчет Оскар в темноту, слегка переставляя ноги и упираясь лезвием походного ножа (с мятно-зеленой рукояткой) в стену здания. Не спрашивайте, где он взял нож. Это был подарок от отца на шестнадцатилетие, завернутый в упаковочную бумагу с розами и вложенной внутрь написанной от руки запиской: «Режь с удовольствием, mon petit chéri». Боже, он так любит своего отца. Шарль убивает по делу, ясно? Стратегически, ради бизнеса. У него энергия итальянского мафиози с ухоженными руками и эмоционально подавляющим зрительным контактом. Каждый раз, когда папа кого-то убивает, где-то среди виноградников распускается цветок. Возможно. По крайней мере, атмосфера точно такая. С другой стороны, Макс… Макс папин преступный муж. Он убивает ради денег. И папы. Однажды он взорвал яхту, потому что кто-то назвал отца «сносным водителем». Типа, бабах. И все. Нет яхты. Человека. Трех небольших швейцарских островов. Макс назвал это «тактической чисткой», Шарль — «романтикой». Оскар назвал это обычным вторником. А Оскар? Оскар убивает веселья ради. И потому что богатые люди не заслуживают того, чтобы жить на верхних этажах апартаментов бизнес-класса, адрес которых они даже не знают. Взять хотя бы 12А. Настоящее имя? Пфф, он называл его 12А уже четыре дня и к этому моменту Оскар знал, какой зубной пастой он пользуется (претенциозной угольно-черной), в какое время он смотрит повтор «Короны» (слишком поздно, чтобы это было хотя бы смешным), и в какой именно момент он засыпает, подложив руку под задницу так, как будто бы это его защитило. Оскар нашёл это очаровательным. Это любовь. Это искусство. Это Оскар Джек Пиастри-Леклер, детка. В данный момент он карабкался по стеклянному балкону, как сексуальная воровка-домушница с детской травмой и двумя домашними крысами по кличке Нож и Ложка, которых сегодня не было в сумке, потому что в прошлый раз Нож съел стяжки, и у него чуть не случилась аневризма. В общем, вернёмся к карабканью наверх. Ещё один этаж. Он цепляется носком кроссовка — фирменные Vans, разрисованные красным маркером (ну или может быть, а может и не быть, кровью), затем упирается в выступающую часть стены прямо под балконом 12А. Оскар подтягивается с грацией пакета для мусора, подхваченного сильным ветром, и приземляется — бум — на перила, как мешок с капустой. — С приземлением. — гордо говорит он, ни к кому не обращаясь. Его сумка (с надписью «Убей своей добротой <3» на одной стороне и черепами на другой) слегка позвякивает из-за инструментов внутри, ясно? Он профессионал. У него есть система. Он не просто какой-то бродяга с проблемами и перочинным ножиком. Нет, Оскар — сертифицированный профессиональный серийный убийца, который уже четыре месяца подряд занимает первое место в мировом рейтинге, можете не благодарить. Интерпол называл его «Шепчущим ножом», и Оскар уже хотел оставить это своим рабочим псевдонимом, пока его младший брат Олли не начал представляться как «Шептун». Типа. Извините? Это плагиат и воровство, а возможно и повод для братоубийства, за исключением того, что в семье братоубийство не одобряется, а ещё Оскар достаточно его любит, настолько, что однажды в три часа ночи сделал Олли сэндвич, потому что Олли сказал, что «эмоционально умирает» из-за промежуточных экзаменов. Так что всё в порядке. Он не обращает на это внимания. Пока что. Но это жжет. Глубоко. Как рвотный рефлекс. Или как мнение Макса о светских беседах. Тем временем их отец — да, тот самый Шарль Леклер, красный флаг во плоти с ямочками на щеках, тремя паспортами и как минимум двумя известными псевдонимами, включая Il Predestinato, — получил своё прозвище после того, как во время поездки в Монако расправился с целым картелем, отмывающим деньги, с помощью ножа для масла и недовольного игрушечного фламинго. Икона. Макс? О. Макс «Неизбежный». Именно так тебя называют, когда ты однажды взрываешь яхту, выходишь из огня без рубашки, а затем делаешь предложение своему сообщнику-любовнику-Шарлю проклятым кольцом, сделанным из переплавленных золотых зубов русского торговца оружием. Оскар знает это, потому что он был там. Ему было шесть лет. Он был в пижаме и держал в руках коробку с соком. Наблюдая за развитием событий, как будто это была «Свинка Пеппа: Апокалипсис.» Макс тогда посмотрел на него и сказал: «Тебе уже следует спать». Папа сказал: «Он закаляет характер». Оскар сказал: «Так вот как выглядит моё будущее?» И в ту ночь Оскар узнал две важные вещи: преступление — это сексуально, и мужчина с мёртвыми глазами и в тактических ботинках, скорее всего, станет второй половинкой его отца. Так что да. Никакого давления. Просто его воспитали легендарный убийца с трагической предысторией и голландский апокалипсис с неоднозначной, с моральной точки зрения, судьбой. И теперь у Оскара нет псевдонима, потому что Олли постоянно меняет свои, как перчатки. На прошлой неделе Оскар попробовал «Шелкового жнеца», и Олли сразу же сделал это имя своим ником в Твиттере. Оскар уже был близок к тому, чтобы назвать себя «Крошечным ножом» из вредности. Олли девятнадцать. Он ещё учится в университете. Изучает психологию с дополнительной специализацией «Злые планы и продвинутое переворачивание блинчиков». Оскар любит его больше, чем саму идею убийства. А это о чём-то да говорит. По словам папы и Макса, главное правило заключается в том, что Олли не может никого убить, пока ему не исполнится двадцать один год. До тех пор это будут просто стажировки. Наблюдение. Может быть, небольшое похищение. Лёгкие угрозы. Насилие в кругу семьи. Оскар, тем временем, убивал с пятнадцати лет. Его с позором выгнали из католической школы за то, что он сделал своему директору вазэктомию садовыми ножницами. В свою защиту он мог сказать, что этот человек был чертовски груб. В любом случае. Оскар перекидывает ногу через перила балкона 12А. Он снимает сумку с плеча, достаёт крошечный набор отвёрток в форме пастельных карандашей и начинает откручивать оконную защёлку с хирургической точностью и улыбкой, которая напугала бы священника. Воздух вокруг него замер. Его сердцебиение, кажется, замедлилось. Спокойно. Сосредоточенно. Почти прекрасно. Если не обращать внимания на то, что он собирается совершить убийство с отягчающими и, возможно, украсть кофе-машину, если это действительно была та самая модель, которую он хотел. — Привет, 12А, — ласково шепчет он, когда окно со скрипом открывается, — На часах время убийства. Оскар приземлился легко, как пёрышко. Сексуальное, возможно, временами безумное, слегка зловещее пёрышко. Ни скрипа, ни кряхтения, ни паники бляблябля, какая обычно бывала, когда он поскальзывался на водосточных трубах. Просто чистая, по-балетному изящная, кража со взломом. Приземление на 10/10. Утонченно. Бесшумно. Возможно, это было бы достойно олимпийской медали, если бы на Олимпийских играх проводились соревнования по воровству. Что, кстати, следовало бы сделать. Он бы это провернул. С кем-нибудь. Как-нибудь. Может, создать Международный Комитет Преступлений? Было бы отпадно. Оскар хотел бы получить золотую медаль. Или хотя бы серебряную. Он бы согласился даже на ленту за участие. Так. Квартира. Во-первых, он ни черта не видел. И это было нормально. Большинство людей воспользовались бы дорогущими очками ночного видения, которые ему посоветовал Макс («Они военного класса», — сказал он, как будто Оскар недавно не использовал шуруп для убийства мелкого военноначальника). Не-е-ет, Оскар верил в сырую тьму. Пусть ночь поглотит его. Пусть лунный свет соблазнит его. Пусть его зрачки расширятся, как у человека, впервые увидевшего уличный водопровод. Когда его глаза наконец привыкли к темноте — благодаря тому, что он слегка прищурился, и мысленному образу отца, который говорил «используй очки или говори похоронным голосом» — он понял, что что-то… не так. Бежевый цвет исчез. Никакой высасывающей душу бежевой мебели. Никакого бездушного минимализма IKEA. Никаких унылых корпоративных картин, которые кричат: «У меня два дома и ноль индивидуальности». Вместо этого — постер с ухмыляющимся мультяшным вампиром, на котором было написано «Укуси меня!» или что-то в этом роде. Оскар не очень хорошо разглядел надпись, но сам контекст, понимаете? Розовые декоративные подушки. Пуфы. Три коробки из-под пиццы, сложенные друг на друга, как любая скульптура из современного искусства. Стиральная машина у входа? Кто ставит стиральную машину в прихожей, как будто она главная героиня ток-шоу? Это был не 12А. Это была катастрофа. Неоновая катастрофа с пятнами от пиццы, расположенными от меньшего к большему. Оскар замер. Моргнул. Наклонил голову, как растерянный сурикат. Это… Это был 13A. Число, которое уже предавало его раньше. Однажды он совершил эту ошибку. Однажды. И папа кричал. Ладно, нет. Он не кричал. Папа никогда не кричал. Он театрально вздохнул и походил взад-вперёд, как разочарованный учитель балета. Он даже показал Оскару рентгеновский снимок его переломанной грудной клетки и спросил: «Есть ли мозг у человека, который не умеет читать номера дверей?». Если быть справедливым, то в ту ночь Оскара чуть не загрызли собаки. Неудачное падение. Зашёл не с той стороны. Четыре померанских шпица. Лабрадудль с проблемами с агрессией. Он выпрыгнул с третьего этажа 13-го дома, как диснеевская принцесса в беде, и приземлился на живую изгородь. Сломал три ребра. Папа приготовил ему суп. Макс добавил в суп обезболивающее. Олли создал мем: «ОСКАР: ПОТЕРЯЛСЯ В ТРЕХ СОСНАХ». Оскар так и не простил его. Вернёмся в настоящее: Он повернулся к окну, чтобы вылезти наружу. Логичный, ответственный выбор, ведь так? А потом— Драма. Саспенс. От предвкушения неизведанного по его спине побежали мурашки. Нетнетнет, не торопись. Это было… в новинку. Это было загадочно. Это было опасно. Это было волнующе. Он отвернулся от окна, широко раскрыв глаза и хихикая про себя. А что, если это не было ошибкой? Что, если это была судьба? Не та квартира, но та жертва. Оскар облизнул губы (для драматического эффекта, а не потому, что они пересохли, он пользовался гигиеничкой, эй!) и пополз вперёд, как очень сексуальная, но морально несостоятельная пантера. В комнате было полно улик. Не крови. Просто эмоций. Кусочки пиццы в коробке — три. Две с пепперони, одна преступно вегетарианская. Постеры. Металлическая эмблема Бэтмена, прибитая к стене. Он спрятал её в сумку, потому что Олли в последнее время увлекался вселенной DC, а Оскар любил сентиментальные подарки на день рождения. Кроме того, что может быть милее, чем подарить младшему брату украденный мерч супергероя? Буквально ничего. Он также стащил со стола дешёвые, но блестящие часы. Не «Ролекс». Но у них был цифровой дисплей, и они светились синим, а Оскар любил сувениры. Наручные часы он положит в коробку для мелочевки, которая стоит у него дома, рядом с серебряной ложкой, оставшейся после убийства в Цюрихе, и лего-фигуркой Боба Фетта с того времени, когда он убил во сне генерального директора, помешанного на «Звёздных войнах». Он принюхался. Пахло… дезодорантом и парнем. Холостяком. Определённо. Никаких детских игрушек. Никаких фоторамок. Никакой шерсти домашних животных. В духе Оскара. Он убивал членов семьи только в случае крайней необходимости, ясно? У него были стандарты. Он был джентльменом. Оскару нравились одинокие, богатые, на что-то злые люди, которых никто не будет искать, пока их помощники не подадут заявление о продлении срока уплаты налогов. Он кружил по комнате, как акула. Хихикающая, резвящаяся, на грани эйфории акула. На кухне было слишком темно — пока вход воспрещён. Он включит свет после убийства. Только после. Сначала убийство. Декоративное освещение потом. На десерт у него в сумке был Kinder Bueno. Потому что перекусы были очень важны. Потому что хорошее убийство заслуживает сладкого финала. Может, он ещё и пиццу доест. Это будет полуночный ужин. Он подошёл к двери. Она была слегка приоткрыта. Внутри мерцал красный свет. Гудел вентилятор. Вентилятор? Там кто-то был. Оскар ухмыльнулся. Так ухмыльнулся, что однажды Макс при виде этого сказал папе: «Он похож на тебя, когда ты собираешься кого-то убить», а папа ответил: «Это мой мальчик», вытирая кровь с рукавов салфеткой с монограммой. Оскар потянулся к дверной ручке с лихорадочной энергией ребёнка, который собирается открыть рождественский подарок с надписью «Осторожно, хрупкое!». Это должно было быть весело. Оскар распахнул дверь так, словно открывал врата в ад, не имея при себе ничего, кроме обаяния, неуместной самоуверенности и фиолетового ножа, спрятанного в кармане толстовки, как модный аксессуар из очень определённого магазина на Etsy, который специализировался на горячих, психически неуравновешенных убийцах. Красный свет. Он просочился внутрь, как воплощение греха. Как в одном из тех сомнительных стриптиз-клубов, куда Макс однажды затащил папу «на разведку», что привело к неловкой ситуации с участием четырёх вышибал, разбитого фонтана для шампанского и папы, которого каким-то образом приняли за артиста. У Макса до сих пор хранится та фотография. У папы до сих пор психологическая травма. У Оскара сохранилась чья-то футболка. Дверь слегка скрипнула — проклятая дверь — и он открыл её лишь наполовину. Ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь, чтобы увидеть. На кровати кто-то лежал. Человек. Мужчина. Оскар слышал его дыхание. Лёгкий храп. Это тихое, хриплое дыхание говорило о том, что мужчина, скорее всего, вырубился либо после того, как выпил слишком много вина, либо после того, как слишком много мастурбировал, либо и после того, и после другого. В комнате пахло сном и дорогим уходом за кожей. Оскар прокрался внутрь, как морально гибкая крыса в толстовке с капюшоном. Тихо. Осторожно. Может быть, немного сексуально. Он остановился у изножья кровати и склонил голову набок. Мужчина лежал спиной к нему. Кудрявые волосы. Скульптурная спина. Загорелая кожа блестела, как будто кое-кто намазался маслом перед сном. Шёлковые боксеры. О, милая задница. Сердце Оскара упало в пятки. Он надул губы так сильно, что мог бы стать участником к-поп группы под названием Разочарование и похоть. Почему, чёрт возьми, существуют привлекательные люди? Почему привлекательные люди так спят? Раскинувшись у всех на виду, в шёлковом нижнем белье, с идеальными плечами, тихим храпом и очень, очень уязвимыми шеями? Это было несправедливо. Это была ловушка от суки-вселенной. Оскару захотелось закричать. Потому что, если этот человек обернётся и у него хватит смелости покраснеть, Оскару придётся убить его в слезах, а это вредно для носовых пазух. К сожалению, у Оскара был своеобразный послужной список. Когда дело касалось симпатичных холостяков, он… Ну. Иногда он сначала с ними трахался. Иногда он встречался с ними чуть дольше обычного. Ради забавы. Ради новой информации. Ради эмоциональной привязанности, которую он потом мог бы разрезать ножом для стейка. Однажды он приготовил бранч для парня, которого зарезал 72 часа спустя. Французские тосты и потрошение. Таков путь Оскара. Но в этот раз? Он не может себе этого позволить. Потому что он уже вломился. Оставил отпечатки пальцев. Свой запах в воздухе. Возможно, чихнул пару раз. Нет времени флиртовать. Нет времени ухаживать. Нет времени «случайно» засыпать рядом с объектом и притворяться его парнем, пока не накатит сожаление. Оскар верил в согласие в вопросах секса. Безусловно. Он просто любвеобилен и уж точно не горел желанием совершать насильственные преступления. А как же убийства? Идите нахер, это не преступления. Он достал свой фиолетовый нож. На рукоятке висел брелок в виде единорога. Максу он не нравился. Папа немного поплакал, когда Оскар впервые показал ему нож. Олли украсил ножны. Оскар любил этот нож больше, чем некоторых людей. Он покрутил его в пальцах и окинул взглядом комнату, словно похотливый демон на дне открытых дверей. Всё было чертовски атмосферно. На тумбочке стоял до смешного огромный бокал для вина. Такие люди используют в миллениальских мемах, чтобы сказать: «Я выпил всего один бокал вина». Оскар собирался выпить из него позже и приватизировать, чтобы сделать его своим бокалом для эмоциональной поддержки. На полке стояли бутылки шампанского. В шкафу стояло вино. Он повернулся к мужчине. Тот всё ещё храпел. Всё ещё был горячим. Всё ещё был уязвим. Оскар забрался на кровать, как грёбаная пантера, затаившая обиду. Колени упираются в матрас. Нож в руке. Сердце сжимается. Мужчина пошевелился. Перевернулся. И Оскар — Оскар увидел его лицо. ГОРЯЧИЙ. Блять, нет — Боже правый. Полные губы. Острые скулы. Грудь, которая выглядела так, будто её отфотошопил Микеланджело. Торс, на котором можно играть… да непонятно во что, просто играть. Ресницы длиннее, чем все последние отношения Оскара вместе взятые. Оскар взвыл. На самом деле он всхлипнул. Тихо и жалобно. Это было нечестно. Он ни с кем не спал уже месяц. Месяц. Последней была та бразильская модель, которая, как выяснилось, поставляла наркотики в школы-интернаты. Оскар немного поплакал во время того убийства. А потом ещё раз, когда ел джелато в окровавленной толстовке с капюшоном и смотрел в одиночестве «Бриджертонов». Но этот человек? Это великолепное создание? Заслужил хотя бы выпивку перед тем, как его убьют. Оскару следовало бы ограничиться убийством 12А. Потому что это убийство он мог бы спланировать как следует. Ухаживать за ним. Ухаживать прямо до потери пульса. Сводить его на свидание. Купить лапши. Прикусить губу во время поцелуя. Влюбить его в себя, прежде чем вломиться к нему домой. Но нет-нет-нет, Оскар должен был быть гремлином и вломиться в квартиру с запахом пиццы, розовыми декоративными подушками и стиральной машиной в прихожей. Теперь уже слишком поздно. Слишком много отпечатков. Оскар снова поднял нож. Приставил его к шее мужчины. Надавил слегка. Просто чтобы почувствовать сердцебиение. Он закрыл глаза. Представил, что этот человек — мудак. Может, он был криптомошенник? Или один из тех парней, которые говорят: «Я предпочитаю натурально выглядящих женщин»? Может, он не пользовался дезодорантом? Или использовал слово «бабы»? Оскар мог бы с этим поработать. Он улыбнулся. Похотливо. Задумчиво. Маниакально. Это будет больно. Эмоционально. Но это будет так хорошо. Оскар не станет его будить. Какой в этом был смысл? Он не хотел знать, как выглядит этот человек, бодрствуя. Не хотел слышать его голос или видеть, как его глаза открываются в сонном, мечтательном взгляде. Не хотел видеть, как он медленно моргает в замешательстве, умоляюще смотрит и спрашивает: «кто ты?», как это иногда бывает перед тем как горло начинает булькать. Оскара бы устроили и крики. Сырой, удушающий, смертоносный вариант. Этого было достаточно. Поэтому он поднял нож. Высоко. Застыл, как эротичный ангел смерти при хорошем освещении и без страховки. Его запястье дёрнулось. Сука. Он был готов расплакаться. Блять, ну! Земля вот-вот потеряет ещё одного красавчика, — сокрушался он про себя, уже сочиняя надгробную речь. «Здесь покоится Мистер Кудряшка, убитый в шёлке и вырванный из этого мира до того, как Оскар смог бы эмоционально разрушить его жизнь, как настоящий бойфренд». Он убил всего-то пятерых горячих парней? Может, трёх горячих девушек? И все восемь оставили эмоциональные шрамы на его душе и либидо. Оскар никогда не рассказывал отцу о том, что они трахались. Потому что как именно можно поднять эту тему в разговоре с Шарлем-эмоционально-моногамным-с-рождения-Леклером? — Привет, пап. Я эмоционально пренебрегал собой, трахаясь с людьми, которых я убиваю из-за проблем с привязанностью, а также потому, что они были очень горячими. Но не волнуйся, я потом всё за собой убираю. Кстати, мы предохраняемся. Нет, такой разговор бы не закончился ничем хорошим. Тем более что у его отца были самые раздражающе здоровые, отвратительно стабильные, странно долговечные отношения с Максом ебаным Ферстаппеном, мужчиной, который целовал папу в макушку, как будто она была фарфоровой, а потом угрожал зарезать любого, кто заставит папу плакать. Тем временем Оскар так и не нашёл себе партнера. Была ли это его вина, что никто не хотел связывать свою жизнь с горячим убийцей двадцати с небольшим лет с красивыми руками и психологической травмой из-за расставания? Нет. Это проблема всего общества. Наверное, это потому что большинству других убийц, которых знал Оскар, было либо за семьдесят, от них пахло уксусом, либо они были отчаянными психопатами, которые называли свои ножи чем-то вроде Люсиль и публиковали #psychoqueen в инстаграм с подписями типа «Язык моей любви — убийство <3». Оскар был изысканным. У Оскара были свои стандарты. Так что да, он был одинок но при этом невероятно сексуален и собирался совершить преступление, настолько поэтичное, что оно заслуживало аккомпанемента скрипки. Он взмахнул ножом, описав в воздухе идеальную дугу, — чисто, резко, словно разрезая финальную сцену греческой трагедии— когда мир перевернулся. Буквально. Метафизически. Эмоционально. Нож Оскара полетел сверкающей ракетой прямо в винную стойку, зазвенев о бутылки с красным вином и одну подозрительно дорогую бутылку розового. Внезапно он оказался на спине. И не по своей воле. Зажатый. Внизу. Под тем самым. Горячим. Мужчиной. Тем самым мужчиной, который должен был быть без сознания. Или мёртв. Или, по крайней мере, не сидеть верхом на Оскаре и не улыбаться, как чёртово солнце. Оскар вздохнул. Сексуально. Экзистенциально. Он с гневом, чувством предательства и ущемленности, расслабился. Всё пошло не так, как планировалось. Этот день уже был ужасен. Он дважды ударился пальцем ноги. У него закончились влажные салфетки. И этот фильм ужасов про то, как 13А принимают за 12А. А теперь это. Мужчина всё ещё улыбался. Улыбался, как человек, которого неожиданно ударили по голове во вторник утром. Затем он весело сказал: — Когда Карлос пообещал привести мне перекус, я не думал, что перекус проберётся ко мне через балкон. Ты же знаешь, что есть двери, верно? Мозг Оскара треснул. Он моргнул. Один раз. Два раза. Для начала— О нет, этот человек такой забавный. Всё оказалось намного хуже. Потому что теперь он был не просто сексуальным. Теперь он был сексуальным и харизматичным. С ямочками на щеках, сарказмом и идеальными бёдрами. Во-вторых— Стоп. Кто такой Карлос? В-третьих— Погодите. ЧТО ЗА ПЕРЕКУС? Глаза Оскара расширились. Он про эскорт? Не попал ли он случайно в сюжетную линию с проституткой, которая всё неправильно поняла? Он уставился на мужчину, пытаясь осмыслить происходящее. Он смотрел на него сверху вниз и ухмылялся, как будто что-то знал. Как будто он был не жертвой неудавшегося убийства, а главным героем очень запутанного порно. Оскар был очень смущён. Он ворвался внутрь. С ножом. С намерением. Мужчина определённо видел и чувствовал нож. Он должен был испугаться. Вместо этого он выглядел так, будто Оскар только что залез в окно в гольфах до бедра и сказал: «Ваш заказ из UberEats прибыл: это я». Оскар попытался рассуждать логически. Может быть, дело было в кинках этого человека. Может быть, его добило то, что его почти убил маленький неуравновешенный красавчик? Если честно? Оскар не осуждал. Жить надо по совести. Но если твоя совесть говорит тебе: «Пожалуйста, ворвись в мою квартиру с блестящим ножом и назови меня сэром, притворяясь, что перерезаешь мне горло», то иди нахуй. Оскар мог бы с этим поработать. Он мог бы притвориться эскортом. Он мог бы сделать всё, чёрт возьми. А потом убить этого человека. В любом случае, на такие свидания он ходил охотнее всего. Оскар медленно кивнул. Он старался выглядеть сексуально. Это было непросто, потому что всё его существо было на грани слёз от представшей перед ним красоты. Он не говорил. Физически не мог. Если бы он открыл рот, то, скорее всего, начал бы рыдать и одновременно восхищаться скулами этого человека. Мужчина наклонил голову. Всё ещё сидя на нём верхом. Улыбаясь ярче солнца. Затем он сказал низким игривым голосом: — Знаешь… ты больше похож на основное блюдо, чем на закуску. Оскар покраснел. Гребаный ад. Это была катастрофа. Оскар уже убивал раньше. Резал ножом, травил, душил, вешал, топил, а однажды даже сбросил человека с лестницы, используя только декоративный кактус и силу собственных рук. Он никогда не подвергался такой опасности. Потому что это— Это не представляло угрозы для жизни. Это было опасно для сердца. Это было опасно для либидо. И Оскар был в ужасе. Потому что этот человек ухмыльнулся. Ухмыльнулся так, будто у него был целый день, чтобы разрушить эмоциональный мир Оскара, а затем вежливо полить водой руины. Улыбнулся так мило, так дерзко, словно всё его лицо было соткано из лета и неверных решений. Оскар заметил, что улыбка мужчины была такой милой, что должно быть, она была противозаконна. Хуже убийства. Хуже налогового мошенничества. Хуже, чем когда Макс случайно улыбнулся папе в Монце (стоит отметить, что Макс никогда не улыбается) и заставил всю семью Леклер-Ферстаппен на три дня погрузиться в неразрешённое напряжение и пассивно-агрессивное мытьё посуды. Но это? Это было катастрофически. Мужчина — само воплощение солнечного света, с обнажённым торсом и взъерошенными, как у херувима эпохи Возрождения, волосами — наклонился вперёд. У Оскара перехватило дыхание. Типа. Заметно перехватило. И отчетливо слышно. Он слегка икнул и ахнул, как девочка из аниме, и ему тут же захотелось умереть. Мужчина провёл носом по подбородку Оскара, словно они были в чёртовой рекламе духов. Словно он наслаждался им. Оскар был готов умереть. Он был готов сгореть прямо здесь, на простынях плотностью 800 нитей на дюйм. Затем низким хриплым голосом, который не имел права звучать так хорошо в три часа ночи, когда он оседлал незнакомца, пришедшего сюда, чтобы убить его, мужчина спросил: — Как тебя зовут, милый? Оскар не ответил. Не смог. Не захотел. Отчасти из-за правил убийства (Правило № 3: никогда не называйте своё настоящее имя, если только у жертвы нет неизлечимой болезни или акцента, который вас раздражает). А отчасти потому, что Оскар знал: стоит ему открыть рот, как он либо признается во всём, либо просто расплачется от сексуального напряжения. И он просто уставился на него. Во все глаза. Как дурак. Красный как помидор. Мужчина усмехнулся. Нет, он блять усмехнулся. Оскар почувствовал это всем телом. — Без имен? — спросил мужчина, склонившись непристойно близко к уху Оскара, — Ничего страшного. Тогда я буду называть тебя деткой. Оскар снова покраснел. Он стал пунцовым. Он собирался преследовать этого человека, когда тот умрёт. В виде призрака. Мужчина отстранился ровно настолько, чтобы сверкнуть еще одной ебучей ухмылкой. Затем он сказал: — Я Ландо. Но, наверное, Карлос тебе уже сказал. Оскар, на пределе возможностей и с затуманенным разумом, кивнул. Молча. Как идиот. Он понятия не имел, кто такой Карлос. Карлос мог быть наркобароном, сутенёром, священником, мечтой. Оскару было всё равно. Оскар притворился бы, что знает Льюиса Хэмилтона, если бы это позволило ему ещё пять секунд оставаться под пристальным взглядом Ландо. Теперь он был глубоко погружён в эту фантазию. Полностью готов играть роль эскорта Полностью погружён в работу. А потом Ландо спросил: — Ты принёс сумку? Оскар моргнул. Что за сумка? Это что, часть работы эскортником? Эскорт должен носить с собой сумки? Оскар не знал, но всё равно кивнул. Медленно и едва заметно, но всё же кивнул. Как лжец. Как влюблённый лжец. Ландо улыбнулся, как будто Оскар только что сказал что-то ценное и гениальное, а не полную выдумку, порождённую похотью и инстинктом самосохранения. Затем он наклонился— ближе. Теплее. Он пах сандалом, опасностью и грёбаным счастьем. И прошептал: — Хороший мальчик. Затем он поцеловал Оскара в шею. Прямо под ухом. Оскар простонал. Тихо. Непреднамеренно. Его душа тщетно пыталась покинуть тело. Нож выпал бы из руки, если бы он всё ещё был у него. Его ноги сделали то, что он не одобрял. Ландо откинулся назад, забавляясь и самодовольно ухмыляясь, как мальчишка, который точно знал, на какие кнопки нажал. — Чувствительный, да? — пробормотал он. Оскар, давно забытое орудие убийства, чей мозг превратился в статичный и розовый туман, мог только смотреть. Широко раскрытыми глазами. Молча. Моля бога. Чтобы это был сон. Или пранк. Или место, где он оказался очень и очень вовремя. Потому что Оскар больше не думал об убийстве. Оскар думал о том, как его оттрахают и как он будет готовить блинчики утром. Комната расплывалась перед глазами, словно сияние, исходящее из ада, или из разбитого сердца, или из подсобки клуба, в который никто не ходит. Оно скользило по обнажённой коже Ландо, словно жидкое желание, окутывало его нечестивым светом, и Оскар, во всей своей похотливой убийственной красе, подумал… Падший ангел. Не из тех, что просто симпатичны. Тот, ради кого ты бы согрешил. Тот, с кем бы ты хотел согрешить. И Ландо — этот сон в шёлковых боксёрах и с ухмылкой на лице — наклонил голову, словно изучал Оскара, словно уже знал его, уже запомнил, где Оскар легко ломается, и сказал: — Могу я поцеловать тебя? У Оскара перехватило дыхание. Ему раньше приставляли пистолет к виску. Он выходил из кровавых бойнь с улыбкой на лице. Однажды он притворился, что целует кого-то, чтобы украсть почку. Но это… Это был не просто поцелуй. Это была опасность. Это было эмоциональное убийство. Он кивнул. Один раз. Два раза. Как человек, который за всю свою жизнь ни разу никому не ответил вслух. Но Ландо — о, Ландо — улыбнулся, как святой, и мягко сказал: — Слова, детка. И Оскар, охваченный страстью, в окружении красных огней и звенящих костей, выдохнул: — Да, пожалуйста. Ландо наклонился — медленно, осторожно, почтительно — как будто Оскар был сундуком с сокровищами, а Ландо собирался открыть все его запертые части, по одной за раз. Их губы соприкоснулись. Всего на мгновение. Едва ощутимо. Почти незаметно. Оскар вдохнул так, словно умирал. А потом Ландо поцеловал его. Не как тот, кто принял его за шлюху. Не как тот, кто просто швырнул его на кровать. Но как тот, кто хотел его. Целиком. Поцелуй был нежным. И страстным. И глубоким. Как бархат, лесной пожар и сладкое грёбаное разрушение. Ландо целовался с намерением. Язык нежно скользил по губам, а напор был таким, что не спрашивал, а говорил. Требовал. Оскар застонал. Прямо в рот Ландо. Поцелуй стал глубже. Он таял. Его руки нашли путь к плечам Ландо — сильным, тёплым, манящим. А руки Ландо обхватили его за подбородок, словно он был чем-то хрупким. Оскар Пиастри ни дня в жизни не был хрупким. Но под этим поцелуем он сдался. Растаял. Его никогда так не целовали. Как будто мир остановился. Как будто время не имело значения. Как будто одного поцелуя было достаточно, чтобы написать эпопею. А потом — как раз в тот момент, когда Оскар погрузился в пучину блаженства, — Ландо укусил его. Прямо за нижнюю губу. Резко. Остро. Вспышка боли, капля крови и вот Оскар выгибается. Спина отрывается от кровати, бёдра поднимаются, руки рефлекторно сжимаются. Ландо простонал. Этот звук вибрацией отдался во всём теле Оскара, словно говоря: «Секс, удовлетворение и чёрт возьми, это моё». Затем — как чёртов грешник — Ландо наклонился и слизал кровь с губы Оскара. Медленно. Боже, этот язык был мягкий, ненасытный, потрясающий. Оскар издал звук, который не должен считаться легальным. Он был разрушен. Абсолютно разрушен. И, может быть, — может быть — если Ландо продолжит так его целовать, так обнимать, так пробовать на вкус… Может быть, Оскар его не убьёт. По крайней мере, не в этом месяце. Может, он его оставит. Еще на чуть-чуть. Красный свет вокруг снова замигал — мягкий и непристойный, он скользил по коже Оскара, словно кокетливый призрак, ложился на капельки пота на его ключицах, окрашивая их в эротичный багрянец и греховный жар, и из-за него Ландо выглядел нереалистично. Как в лихорадочном сне, навеянном желанием, или как на особенно распутной картине эпохи Возрождения, ожившей благодаря похотливому ангелу. Оскар кажется уже забыл, как дышать. Он не был уверен, что его лёгкие работают, когда Ландо смотрел на него так — словно он был одновременно и десертом, и катастрофой. Затем — медленно, медленно — Ландо снова наклонился. Оскар не двигался. Не мог. Вся его нервная система дала сбой. Его мозг вырабатывал только одну мысль: «Поцелуй меня ещё раз, или я умру». А Ландо? О, Ландо целовался так, будто поцелуи были им изобретены. Горячо и медленно, словно хотел насладиться каждой секундой. Словно читал по губам Оскара стихи. Словно он знал, что губа Оскара все еще кровоточит, и ему было плевать. Нет — хуже — словно ему это нравилось. Поцелуй был страстным. Язык скользил по губам, тёплый и требовательный, с привкусом вина и порока. Оскар беспомощно и жалобно застонал, и Ландо отстранился ровно настолько, чтобы перевести дух. Они прижались лбами друг к другу и тяжело задышали. Затем — тихо, будто в замедленной съемке, — Ландо приподнял подбородок Оскара и снова наклонился к нему. Но на этот раз— На этот раз — он не поцеловал Оскара в губы. Он поцеловал его в искусанную губу. Прямо в то место, где кожа была прокушена. И резко втянул её в себя. Оскар ахнул. Выгнул спину, распахнув глаза. Укол, тепло, рот — о боже, рот. А Ландо? Ублюдок простонал. Глубоко и удовлетворённо. Как будто вкус крови Оскара был лучше, чем блюда ресторанов с пятью звездами мишлен. — Первая отрицательная, да? — мечтательно пробормотал Ландо, не отрываясь от его губ, — Это редкость… Оскар моргнул. Мозг отчаянно пытался обработать сказанное. Ландо ухмыльнулся. Дикарь. И снова наклонился для поцелуя — со вкусом крови, словно это было самым естественным делом на свете. Оскар присоединился к нему без малейших колебаний. Он ответил на поцелуй так, словно это было его призванием, словно он был создан для этого момента, для этого чертовски психопатичного, солнечного, пьющего кровь мужчины в шёлковых боксерах. Рука Ландо скользнула под бедро Оскара, и его тёплые пальцы коснулись ткани брюк. Оскар застонал в ответ на поцелуй, его бёдра дернулись, губы прижались плотнее, каждый сантиметр его тела пел. А потом — в самый разгар поцелуя — до него наконец-то дошло. — Первая отрицательная, да? — Это редкость. КАК. Оскар замер. Он поднял руку и прижал её к груди Ландо, заставив его замереть, как будто сработала пожарная сигнализация в секс-шопе и их обоих поймали с поличным. Ландо моргнул и тут же отстранился, тщательно изображая беспокойство и нежность в широко раскрытых глазах. — Эй, эй, что случилось, малыш? — мягко спросил он, проводя большим пальцем по щеке Оскара, как будто не он секунду назад пил его кровь. Как будто он был парнем, а не демоном на свидании. Оскар уставился на него. Уставился в упор. Запыхавшись. Весь в крови. Совершенно уничтоженный. А потом он прошипел с подозрением: — Откуда, блять, ты знаешь мою группу крови? Тишина повисла между ними, была похожа на бюстгальтерный ремешок, — напряжённая, упругая, слегка развязная. Ландо склонил голову набок, как сбитый с толку щенок, пытающийся решить задачу по алгебре. Его кудряшки подпрыгивали, когда он заморгал, глядя на Оскара из-под ресниц. Его рука по-прежнему крепко лежала на внутренней стороне бедра Оскара, преступно тёплая и всё ещё широко раскинутая, словно так и должно быть. А потом — — он заговорил с той непринуждённой заботой, с какой обычно спрашивают об аллергии на орехи, прежде чем предложить кому-то маффин. — Подожди, разве Карлос тебе не сказал? — Спросил Ландо, медленно моргая. — Он обычно крайне дотошен. Там же дохрена мер предосторожности. Знаешь, договор о согласии, вся эта хрень типа: «главное не волнуйся, если тебя чуть-чуть надкусят», бла-бла-бла-административная фигня, - Он сморщил нос, восхитительно раздраженный. — Я ненавижу всё это делать. Оскар моргнул. Карлос. Снова это гребаное имя. Оскар не знал, кто такой Карлос. Оскар не знал ни одного Карлоса. У него не было знакомых по имени Карлос. В мире было слишком много Карлосов. Кто из них распространялся о группе крови Оскара, как будто это ничего не значащие сплетни? Оскар не знал, о чём говорит Ландо. Оскар был здесь, чтобы убить. Это была его единственная цель. Это был весь план. Он не подписывался на… на всё это дерьмо. Кем, чёрт возьми, был Карлос и почему теперь Оскару кажется, что он нашел себе смертельного врага? Стоп— Договор о согласии? Надкусят??? Бровь Оскара дёрнулась вверх так стремительно, что, казалось, в Лиссабоне произошло небольшое землетрясение. Он прищурился, схватил Ландо за плечо с такой звериной силой, которую обычно приберегал для того, чтобы перерезать кому-нибудь горло, и поменял их местами. Теперь Ландо был под ним. С широко раскрытыми глазами. Слегка ошеломлённый. Его очень красивые губы приоткрылись от удивления. Красный свет снова вспыхнул, озарив подбородок Ландо и придав его лицу греховное и почти волшебное выражение. Потому что в тот момент — под красным светом, над его телом, с его руками, всё ещё лежащими на бедрах Оскара, и с его глазами, сияющими, как тайны мироздания, — Оскар понял кое-что ещё. Глаза Ландо… Они были не карими. Не совсем. Не при свете. Они были какими-то зеленоватыми. Может быть. Мягкими и опасными. Чем-то средним между хвоей, золотом и эмоциональным срывом Оскара. Оскар моргнул. Возможно, он влюблён. Или у него серьёзный дефицит железа. На самом деле это одно и то же. — Ладно, — прошипел Оскар, тяжело дыша. — Откуда блять ты знаешь мою группу крови? Ландо моргнул. Невинно. Красиво. Как ошеломлённый красавчик, пойманный на списывании на контрольной. А потом он прищурился. — Подожди, — медленно произнёс Ландо. — Кто ты вообще такой? Карлос всегда говорит, кто я, заранее, он очень ответственный, ну, знаешь, сын маминой подруги, и он бы никогда не бросил случайного человека мне на растерзание, как… как закуску. Я имею в виду, в прошлый раз он дал мне целую папку! Оскар уставился на него. Что, чёрт возьми, это значит? Кто я такой? Что ты имеешь в виду, демон с идеальным прессом? — Подумал Оскар. В его голове царила неразбериха. Мозг Оскара, нацеленный на убийство, впал в панику, судорожно перебирая все возможные варианты. Интерпол? Был ли этот человек… сотрудником Интерпола? Этот человек — агент Интерпола? Он работал на секретное агентство? Это была какая-то ловушка? Оскара вот-вот должен был соблазнить, а затем арестовать сексуальный мужчина с пухлыми губами, сияющей кожей и пугающей харизмой? Погодите — это ведь мысль. Потому что, честно говоря, Оскар не удивился бы, если бы узнал, что Интерпол нанял очень красивых мужчин только для того, чтобы соблазнять и задерживать таких проблемных геев, как он. Это было возможно. У Интерпола, вероятно, было всё дерьмо на Оскара. Образцы крови, ДНК, результаты психиатрических обследований, которые он проходил в двенадцать лет, когда случайно отравил соседа супом из одуванчиков. Вероятно, у них было и свидетельство о рождении его отца, и удалённый аккаунт Макса в Grindr. Оскар не боялся Интерпола. Интерпол годами пытался поймать его отца, но так и не смог даже выйти на его приблизительное местоположение. Оскар прищурился ещё сильнее, пытаясь разглядеть значок под боксёрами. — Ты из Интерпола? Ландо хихикнул. Этот ублюдок хихикнул, как будто кто-то только что рассказал ему милую шутку про «тук-тук», которая заканчивается ударом членом. — Боже мой, нет, детка, — сказал он сквозь смех, лениво поднимая ногу, словно позировал для безумной рекламы Calvin Klein. — Я не из Интерпола! Я даже налоги не плачу. Оскар уставился на него. Замолчал. Подождал. И тогда Ландо сказал это. Как будто это был совершенный пустяк. — О, я вампир. Мозг Оскара упал со скалы и разлетелся на кусочки. Он уставился на него, открыв рот и выпучив глаза, с кровью на губе и раздвинутыми бёдрами, как шлюха из паранормального романа, который пошёл ужасно не по сценарию. Был момент — точный, застывший во времени момент, — когда каждая клеточка очень умного и очень неуравновешенного мозга Оскара кричала: «Что за хуйня?!», а затем резко отказалась обновляться. Оскар уставился на Ландо так, словно тот только что признался, что он ананас в носках. — Ты… что? Лэндо просиял. — Вампир! Ну, знаешь. Бессмертный, кусает людей, пьёт кровь, очень сексуальный, светится в темноте — в общем, это не так сложно понять, детка. — Вампиры, — медленно произнёс Оскар, словно пробуя на вкус новое ругательство. — Не существуют. — Только не говори мне, что ты один из таких. — Ландо закатил глаза. Не в грубом смысле. Скорее в смысле «ты, бедный глупый болван». Затем — улыбаясь так, словно это было самое милое недоразумение на свете — Лэндо широко раскрыл рот. У Оскара перехватило дыхание. Он посмотрел. И, да. Они там были. Не огромные отвратительные клыки Носферату. Нет. Всего лишь два идеальных выдвижных острия там, где должны были быть клыки, которые выдвигались, как спрятанные лезвия у победительницы конкурса красоты. Достаточно острые, чтобы проткнуть кожу. Достаточно длинные, чтобы убить. Они блестели на свету, как будто кто-то нарисовал их в очень стремном фотошопе. Оскар прошептал: «Вампиры не существуют», как будто это могло всё исправить, если бы он просто достаточно сильно поверил. Ландо закрыл рот с приятным щёлкающим звуком и подмигнул. — Ладно, — пожал плечами Ландо, — но твоя кровь? На вкус она такая, будто у тебя нарушен баланс железа — как будто кто-то не ел зелень, несмотря на эмоциональную подавленность и повышенную температуру. У тебя очень низкий гемоглобин, нормальное количество лейкоцитов и дефицит витамина D, но… — он постучал Оскара по носу, — но да, конечно. Я не вампир. И ты точно не ел шоколад несколько часов назад, детка. Оскар снова моргнул. — Что за нахуй, — прошептал он. Его даже не так сильно напугали клыки. Он был больше зациклен на мысли о том, что Ландо — Ландо, ходячий сексуальный мираж — точно определил его состояние здоровья, слизав кровь с губы. Он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, может быть, снова «что за нахуй», но так ничего и не произнёс. Оскар, все еще сидящий верхом на бедрах Ландо, давил на них с силой человека, цепляющегося за последние крупицы логического здравомыслия, и он, черт возьми, мог чувствовать, как вибрирует мозг в черепе. Его руки все еще лежали на груди Ландо, плоские и твердые, надавливая вниз, как будто простое давление могло расплющить вампира. Вампира. Полноценный бессмертный кровосос-херувим с блестящими глазами. Лежащий под ним. Улыбающийся. Итак, повторим ещё раз, потому что контекст имеет значение и он теряет самообладание — Оскар Пиастри, наёмный убийца на полставки, проблема на оставшуюся половину, внебрачный (но горячо любимый) ребёнок двух печально известных серийных убийц, в данный момент прижимает к себе без рубашки, с горящими глазами, в красном свете, невероятно сексуального мужчину, который только что небрежно признался, что он грёбаный вампир. В комнате, освещённой, как будто здесь снимают порно. Повсюду красное. Нелепо огромный бокал для вина на столе, словно чеховское ружье, готовое выстрелить в чей-то бессмертный череп. Его нож — где, чёрт возьми, был его нож — улетел куда-то в пустоту кроваво-красных теней. — Так что же… — сказал Ландо лёгким, кокетливым тоном, и ни один нейрон в его горячей маленькой головке не подумал о самосохранении. — Ты просто… обычный грабитель, который забрался на тринадцатый этаж, детка? Оскар не удостоил его ответом. Потому что он не был обычным грабителем. Он был серийным убийцей. Хищником. Опаснейшим преступником, который душил дипломатов, топил сенаторов и отравил целую мафиозную семью в Праге, подмешав яд в хумус. Так что нет, он не был обычным чёртовым грабителем. Он был профессиональным убийцей-грабителем со стилем, и у него была репутация. Его бы не спутали с обычными крысоловами. Но вот он здесь. Сидит верхом на парне с выдвижными клыками и аурой очень возбуждённого полтергейста. Который даже не стал с ним драться. Просто продолжал ухмыляться. Оскар по-прежнему прижимал руки к груди Ландо, но тот и не думал вставать. Он просто смотрел на него сверху вниз, хлопая ресницами, словно пытался соблазнить на поцелуй или признание. В красном свете всё казалось мягким и сияющим. Оскар не мог поверить, что не заметил, какими… блестящими были глаза Ландо. — О-о-о, — проворковал Ландо, — теперь понятно. Неудивительно, что ты так растерялся. Карлос обычно заранее подготавливает доноров. Но ты, очевидно, не донор, поэтому ты не знал. Ничего страшного, детка. Оскар дернулся. — Доноров? — безучастно переспросил он, потому что цеплялся за последнюю соломинку понимания, как за священные чётки. — М-м-м, — кивнул Ландо. — Добровольцы. Люди, которые хотят быть выпитыми. Это целое представление. Очень романтично. Карлос обычно следит за тем, чтобы они понимали, на что идут. Оскар уставился на бокал для вина. У него была длинная, эффектная ножка. Тяжёлое основание. Он мог бы нанести серьёзную травму, если бы швырнул его в голову Ландо и выпрыгнул в окно. Он мог бы. Он действительно мог бы. Даже если бы это означало приземлиться в мусорный контейнер и вывихнуть бедро. Это было бы нормально. Это было бы отлично. Он мог всё ещё сбежать. Окно было прямо перед ним. Быстрый прыжок, ближайшие строительные леса, может быть, недовольный голубь — Оскар выбирался из более сложных си— — Ты в порядке? — ласково спросил Ландо. Его голос был мягким и тягучим, а пальцы снова лениво скользнули по бедру Оскара. — У тебя бешено колотится сердце. Оскар по-прежнему держал обе руки на груди Ландо, прижимая его к кровати так, как будто он представлял угрозу. Что, ладно. Может быть, он и представлял. Но что, если это не так? А что если этот ублюдок собирался его укусить? А что если папа узнает, что Оскара убил симпатичный вампир с ямочками на щеках и любовью к красному свету? Папа будет в бешенстве. Тогда Макс разозлится, потому что папа разозлился. А потом Оскара воскресят только для того, чтобы родители снова его убили. Кроме того, Оскар не мог быть первым, кто умрёт в семье. Вместо этого он прошептал: «Ты грёбаный вампир». Потому что его мозг всё ещё загружался медленно, как пиратский DVD. Пальцы Ландо скользнули выше по его бедру. Оскар вздрогнул. Это было медленно, легко, нежно. Как будто на этого человека совершенно не повлияла угроза убийства. — А кто такой этот Карлос, чёрт возьми? — спрашивает Оскар, словно вспомнив о чём-то. Спрашивает так, будто он уже ненавидит этого человека. Ландо посмотрел на него так, словно это был глупый вопрос: — Мой куратор? — Зачем он тебе? — Оскар вздрогнул. — Обычно Карлос заранее подготавливает доноров, чтобы они знали, кто я такой. Ну, знаешь, чтобы мне не пришлось делать это, — он неопределённо махнул рукой между ними, той, которая не продолжала поглаживать бедро Оскара, как будто Оскар был пугливой белкой, — всю эту неловкую процедуру раскрытия. Но, учитывая, что ты не донор… Оскар всё ещё был не в себе. — Он обещал мне сегодня вечером очень милого донора, а вместо этого я получил мужчину, который вломился в мою квартиру, — Ландо пожал плечами. — Ну и ладно. Я не против. Если у тебя есть кинк на взломы, детка, мы споемся. Оскар подавился. В прямом эфире. Из-за этой грёбаной дерзости. Ему нужно было пойти в 12А. В 12А был скучный бизнесмен. Он мог бы убить его за тридцать секунд и вернуться в конспиративную квартиру как раз к ризотто в микроволновке. Вместо этого Оскар был здесь. Пригвождённый к буквальному определению слова «твинк». С клыками. И манерами. И подбородком, которым можно было бы резать стекло. Ландо снова поднял руки — лениво, успокаивающе, как будто у него было в запасе всё время мира. Одна из его рук скользнула по бедру, большой палец медленно выводил круги, от которых мысли Оскара рассыпались, как конфетти. — Я не… — пролепетал он, —… я вломился не ради секса, я вломился ради убийства. — Удивительно, но так даже горячее, — сказал Ландо, закусив губу. — Из врагов в любовники. Оскар издал тихий, беспомощный звук. Его мозг переводил на десять языков. Он был так близок к тому, чтобы заново пережить все случаи, когда его били ножом. Он был так близок к тому, чтобы заплакать. — Детка, расслабься, — мягко сказал Ландо, словно пытаясь успокоить котёнка. Он медленно, очень медленно поглаживал бедро Оскара большим пальцем. — Тебе не нужно давать мне свою кровь. Ты можешь просто дать мне, если всё ещё не против, что, полагаю, так и есть, учитывая, что ты сидишь на мне верхом. Оскар подскочил. — Я… я… — Не нужно паниковать, детка, — мягко сказал Ландо. — Я не причиню тебе вреда. Глаз Оскара задергался сильнее. Это моя реплика, — хотел закричать он. Я — опасность. Я — гоблин хаоса с инстинктом убийцы и пенсионными накоплениями, основанными на преступлениях. Вместо этого он пробормотал: - Ты вампир. Ландо ухмыльнулся. — М-м-м. — Типа. На самом деле? — Ага. — У тебя клыки. — Великолепные, — просиял Ландо. — Хочешь увидеть их снова? — Нет! — выпалил Оскар и тут же добавил: — То есть — нет, спасибо. Я уже насмотрелся. Они в порядке. Клыкастые клыки. Острые. Нормальные. Он собирался броситься с балкона. Он собирался уйти тем же путём, что и пришёл, — только в конвульсиях и с экзистенциальным ужасом в душе. Ландо тихо рассмеялся, склонив голову набок и продолжая рисовать пальцами узоры на бёдрах Оскара. — Ты такой милый, когда паникуешь, детка. Оскар проигнорировал трепет в груди и сосредоточился на том, что было важно, а именно на том, что теперь существовала не нулевая вероятность того, что этот красавчик может его убить. — Ты такой милый, — снова прошептал Ландо, и из его рта вырвался смешок. — Типа. Ты буквально вломился в моё окно. Тринадцатый этаж. Это так амбициозно. Так горячо. Мы как в Рапунцель, только наоборот. Оскар открыл рот. Но не издал ни звука. Комната была красной. Ландо лежал под ним. Улыбался, как будто опьянел от солнца. Его клыки всё ещё были наполовину выдвинуты и пока выглядели, как человеческие. Он лежал, не сопротивляясь. Просто. Потирая рукой бедро Оскара, как будто они занимались прелюдией, а не обнажали экзистенциальный ужас. Оскар снова захотел выпрыгнуть из окна. Он пробормотал что-то вроде: «Надо было идти в 12А». — Что? — Ничего. Он вдохнул через нос. Выдохнул. Напомнил себе, что он хищник. Это было его делом. Он убивал в ваннах и на балконах, на яхтах и в исповедальнях. Он однажды отравил вино, подсыпал яд в блеск для губ, переделал Теслу так, чтобы она взорвалась. Он был грёбаным высшим хищником, а не каким-то наивным деревенским парнем, которого соблазняла та самая добыча, с которой он должен был содрать шкуру заживо. Но. Вампир. Он прошептал: «Ты собираешься меня убить?» Что было безумием, потому что он был чёртовым Оскаром Пиастри. Он убивал людей за завтраком. Однажды он отравил человека жевательной резинкой. Он был охотником. Чудовищем. Тёмной тварью под кроватью. А теперь он задавал этот вопрос. Ирония (и он хотел бы, чтобы это было зафиксировано) не ускользнула от его внимания. Лэндо непонимающе моргнул. — Что? — Убить меня. Выпить мою кровь. Приготовить смузи из моих внутренностей. — Фу, нет, — Ландо сморщил нос. — Это вампирская киношная фигня, детка. Всё это ненастоящее. Оскар стиснул зубы. — То есть ты хочешь сказать, что не станешь меня убивать. Ландо издал самый очаровательный обиженный звук, который Оскар когда-либо слышал в своей жизни. — Конечно, я не собираюсь тебя убивать! Я никогда не убивал людей. Знаешь, есть правила. Оскар моргнул. Ландо поднял взгляд, излучая искренность и хлопая ресницами. — Настоящие вампиры не выпивают людей досуха. Это голливудская клевета. Мы знаем, как правильно пить кровь, как подобает маленькому стильному шпицу с характером. Оскар прищурился. — Значит, ты всё-таки кусаешься. — Разумеется, детка, — Ландо закатил глаза. — Но есть правила. Протоколы. Типа вампирской этики. Я очень внимательно к этому отношусь. Оскар по-прежнему не двигался. Его бёдра болели от напряжения. Всё его тело покрылось холодным потом от страха. — Максимум три литра в день, — услужливо добавил Ландо. — Распределяя между донорами. Этичное потребление. Укусил, отпил, успокоил, готово. Все эти «укуси и убей» — ерунда. Мы пьём кровь, как люди пьют воду. Оскар моргнул. — Ты сравниваешь питьё крови с питьём воды. — Это тоже самое. — Ландо накрутил прядь волос на палец. — У нас просто ужасное усвоение железа. И другие проблемы. Кровь помогает. Ну, ты понимаешь. Оскар уставился на него. Ландо подмигнул. — Кстати, у тебя вкусная кровь. Немного обезвоженная. Но на вкус ты как смесь нервного срыва и какао. Душа Оскара покинула его тело. — Я ненавижу тебя, — прошептал он. Ландо улыбнулся, словно живое солнце. — Детка, вообще-то это ты вломился сюда. Ты буквально забрался на меня, как сексуальный маленький паучок. Ты не можешь ненавидеть меня и сидеть на мне вот так. Оскар издал невнятный убийственный звук. Он подумывал о том, чтобы доползти до ножа. Нанести Ландо удар в сердце. Если у Ландо вообще было сердце. Он начинал в этом сомневаться. — Просто дыши, детка, — прошептал Ландо, снова похлопав его по бедру. — Ты выглядишь так, будто вот-вот потеряешь сознание. А потом мне придётся выпить из тебя, чтобы нормализовать уровень сахара в крови. Я сейчас веду себя очень хорошо. Оскар сидел, застыв на месте. Убийца. Хищник. Опасность для общества. А теперь? Подушечка для горячего твинка. Это и была его злодейская предыстория? …или побочный романтический квест? Он не знал. Но его бёдра дрожали. Его лицо пылало. А руки Ландо всё ещё были в опасной близости от его задницы. Ландо склонил голову набок с таким глупым, сияющим, восторженным выражением лица, как будто Оскар был особенно редким видом блестящих бабочек, которые приземлились прямо ему на лоб, чтобы прошептать биржевые котировки. Вампир — вампир, — продолжал визжать мозг Оскара, как микроволновка, которую слишком долго не выключали, — Ландо небрежно провёл рукой по изгибу задницы Оскара, и его прикосновение было похоже на вопросительный знак, нарисованный курсивом. Просто… вверх. Как будто у него был чёртов допуск, свобода воли и дерзость. Оскар напрягся, и за две секунды каждая мышца в его теле сменила напряжение на смутное возбуждение. — Итак, — промурлыкал Ландо, и Оскару не понравилось, что в его голосе слышалась смесь сонной нежности и любопытства, как будто он смотрел документальный фильм о пчёлах-убийцах и болел за пчёл. — Зачем ты вломился в мою квартиру с ножом, малыш? Оскар моргнул. Затем снова моргнул. Затем задумался, существует ли мировой рекорд по количеству раз, которое человек может мысленно прокричать «Какого хуя?!», прежде чем его лёгкие разорвутся от переполняющего шока. — Я серийный убийца, — прямо заявил он, потому что, правда, что ещё он мог сказать? Вот. Вот и всё. Это была правда. Не нужно приукрашивать. Нет причин лгать. Тем более когда он оседлал мужчину, который а) не кричал, б) не сопротивлялся и в) всё ещё сжимал его задницу, как будто это утренняя газета. А если всё пойдёт наперекосяк, Оскар может просто трахнуть его, а потом убить и, может быть, после этого пойти за мороженым, как ответственный убийца-зумер. Ложь была пустой тратой сил, и Ландо уже приподнял бровь, как будто всё это время знал ответ. Он хихикнул. За последние шесть месяцев Оскар убил семерых человек, и никто над ним не смеялся. Один человек плакал. Другой предложил ему всю свою коллекцию McLaren (как будто у него уже не было этих машин) и купон на Krispy Kreme. Но никто не хихикал. Оскар уставился на него, и в его мозгу что-то щёлкнуло. — Почему ты смеёшься? — Потому что, — ласково сказал Ландо, продолжая гладить его по заднице, как домашнего кота, — ты говоришь это так, будто это название должности. Как будто ты собираешься достать значок. Оскар нахмурился. — Это является своего рода должностью. — Тебе платят? - …Иногда. Ландо просиял. — Так ты профессиональный преступник! Боже мой. Карлос будет в ярости, что упустил это. Оскар уставился на него так, словно у того выросла ещё одна голова. — Ты… — он покачал головой, — ты серьёзно даже немного не беспокоишься о том, что я могу тебя убить? — Ты серьёзно всё ещё прижимаешь меня к земле своими милыми маленькими ручками и ничего не делаешь, — весело ответил Ландо. — Так что нет. Не совсем. Оскар хотел было взять со стола рядом с ними до смешного большой бокал для вина и швырнуть его в лицо Ландо. Это был заманчивый вариант. Вот только он не знал, убьют ли осколки вампира или просто причинят ему лёгкое неудобство, как если бы он ударился пальцем ноги. Кроме того, он так и не нашёл свой нож. — Ты такой чертовски странный, — пробормотал Оскар, чувствуя необъяснимый прилив жара к щекам. Ландо снова хихикнул. Это было преступлением. Преступлением высокого уровня. Он хихикал так, словно кто-то рассказал ему самую непристойную шутку в его жизни. — Так значит, если ты серийный убийца, — задумчиво продолжил Ландо, — ты собирался убить меня сегодня вечером? — Не тебя, — Оскар снова моргнул, и его губы дрогнули. — Парня из 12А. — Грега? — Кого? — Грег Гонсалес живёт в 12А, — услужливо подсказал Ландо. Оскар склонил голову набок. — …Хм, я собирался убить его, ориентируясь на эмоции, но, честно говоря, это имя звучит довольно прилично. — Ты собирался убить его из-за своих эмоций? Оскар пожал плечами. — А ещё портфеля. И причёски. Бизнесмены — мой типаж. Ландо драматично схватился за сердце. — О нет, детка. Мне так жаль тебя разочаровывать. Я пишу музыку. Оскар прищурился. — Типа… рэп? — Экспериментальный джаз. — Фу. Ландо фыркнул. — Ты слишком осуждаешь человека, в квартиру которого вломился. Оскар покраснел. Сильно. — Это было… тактически выгодно. — Это было невероятно горячо. Мозг Оскара на самом деле умер. Прежде чем он успел что-то сказать, Ландо хмыкнул и снова провёл руками по бёдрам Оскара. Его ладони были тёплыми. Непринуждёнными. Как будто сжимать ягодицы — это то, что он делает при первой встрече. На этот раз он даже не сжимал. Просто держал. Оскар почувствовал, как краснеют его уши. — Ты же знаешь, что нож бы меня не убил, верно? — как ни в чём не бывало спросил Ландо. Оскар моргнул, вынырнув из своих мыслей: — Что? — Особенно так, как держал его ты? Ни в коем случае. Слишком высоко. Ты целился в ключицу. Это бы меня просто взбесило. Оскар поморщился. - …Это подозрительно. — Я имею в виду, — весело продолжил Ландо, — что тебе понадобится серебро. Или придётся меня обезглавить. Или пронзить сердце, но идеально — а это сложнее, чем кажется, потому что грудная клетка чертовски неудобная. — Ты буквально перечисляешь способы убить себя известному убийце, — пробормотал Оскар. — Это ненормальное поведение. — Ну, у меня суперсила, так что всё в порядке. Ландо ухмыльнулся. Оскару хотелось задушить его или страстно поцеловать. — Кроме того, — добавил Ландо, лениво улыбнувшись и склонив голову набок, — я обычно не позволяю своим закускам причинять мне вред. Затем он сжал задницу Оскара. Оскар вскрикнул. Как мультяшный персонаж. Тонко, пронзительно, унизительно вскрикнул. Его рука инстинктивно взметнулась к груди Ландо, чтобы оттолкнуть, но Ландо просто наклонился и… Поцеловал его. Без предупреждения. Без прелюдии. Просто тёплый, упругий рот, слегка прохладный язык, нежное прикосновение к нижней губе, как будто это было самое естественное действие на свете. Оскар издал приглушённый, сдавленный звук, похожий на ворчание. Поцелуй был нежным, до раздражения нежным, и влажным, с неторопливыми движениями языка и терпеливыми исследованиями. Ландо целовался как мужчина, который знает, что он сексуален, и у которого есть всё время мира, чтобы это доказать. Он не торопился. Он не требовал. Он просто… пробовал. Брал. Дразнил. Оскар, к своему смущению, поцеловал его в ответ. Даже эта поза не помогла. Он по-прежнему сидел верхом на Ландо, упираясь коленями в его бёдра, которые горели от напряжения, и сжимая плечи, словно пытаясь удержаться на плаву. Руки Ландо крепче сжали его ягодицы, не притягивая и не отталкивая — просто сжали, тёплые и надёжные. Лёгкие Оскара горели. Все мысли улетучились. Он воображаемо выбросился в ближайшее окно. Он даже не заметил, как они расстались. Их лбы соприкоснулись. Оскар тяжело дышал. Ландо тоже. Воздух был липким, тёплым и наполненным невысказанным напряжением. Рука Оскара инстинктивно скользнула по волосам Ландо, пробежалась по мягким кудрям, которые казались слишком приятными на ощупь для человека, который технически был мёртв (возможно). Ландо улыбнулся, не открывая глаз. — Я же говорил, что тебе не обязательно давать мне кровь, — прошептал он. — Можешь просто дать мне. Оскар застонал. — Ты худший человек из всех, кого я встречал. — Мм, и всё же ты по-прежнему сидишь на мне. — Только так я смогу столкнуть тебя с этого чёртова здания. — Ты будешь скучать по мне, — прошептал Ландо. Оскар не удостоил его ответом. Не тогда, когда его рука всё ещё была в волосах Ландо. Не тогда, когда большие пальцы Ландо рисовали маленькие, сводящие с ума круги на изгибе его задницы. Не тогда, когда всё его тело кричало: ты больше не высший хищник, детка, тебя только что переиграл хихикающий вампир-подросток с плейлистом на Spotify и идеальной структурой костей. У Оскара была серьёзная проблема. Её звали Ландо. Оскар понял, что попал в беду, как только Ландо притянул его для очередного поцелуя. Потому что это уже не было какой-то дразнящей, исследовательской ерундой — это было намеренно. Целенаправленно. А поцелуи — о, чёрт, эти поцелуи — были бесконечными. Ландо целовался так, словно ждал этого момента с тех самых пор, как изобрели поцелуи. С открытым ртом, медленно, влажно, нежно, уверенно и почти отчаянно. С каждым движением языка Оскара он чувствовал себя всё более похожим на масло, которое тает в кастрюле и шипит на огне. Оскар, к своему ужасу, был в полном дерьме. Его руки медленно и осторожно скользнули по груди Ландо. И, чёрт возьми, вампиры были рельефными. Он чувствовал каждый мускул, словно прижимался к мраморной плите. Выпуклости пресса, изгиб грудных мышц под ладонями Оскара, впадина там, где рёбра переходят в талию. Оскар провёл пальцами вверх, задев сосок, и Ландо застонал ему в рот, как чёртова драматическая дива. Они отстранились друг от друга, тяжело дыша и раскрасневшись. В красном свете комнаты лицо Ландо казалось кроваво-красным и манящим. Его глаза сверкали — нет, сияли — как будто он только что обрёл религию. А потом он, блять, заныл. — Детка, — пробормотал Ландо, затаив дыхание и хлопая ресницами. — Ты скажешь мне своё имя или мне так и называть тебя «детка»? Я не против, но всё же… Оскар схватил его за лицо и поцеловал снова. Этот поцелуй был глубже. Он почти яростно подался вперёд. Их зубы стукнулись. Ландо ахнул. Пальцы Оскара сжали его кудри, а язык скользнул в рот, словно тот уже принадлежал Оскару. И, честно говоря, так оно и было. Оскар отстранился на дюйм. Их губы всё ещё соприкасались. Его голос звучал низко и хрипло. — Оскар. Ландо моргнул, ошеломлённый и с румянцем на щеках. Затем — как самый глупый, самый счастливый и самый надоедливый вампир на планете — он склонил голову набок, улыбнулся и спросил: — Пиастри? Оскар замер. Блять, всё. Время замедлилось. Красная комната превратилась в зону боевых действий. Сам воздух дрожал. С таким же успехом матрас мог превратиться в открытый люк. Оскар моргнул один раз. Потом второй. Его рот всё ещё был приоткрыт, и внезапно оказалось, что всё его лицо выражает чистую ярость. Его глаза сузились, спина напряглась, и вся эта сексуальная дымка рассеялась. Он, чёрт возьми, знал. Ландо знал. А потом, в одно мгновение, от которого перехватило дыхание, всё его тело напряглось от паники. — Сука! — ахнул он и вскочил с кровати, как будто она загорелась. — СУКА. Ты из Интерпола. Ты блять из Интерпола… Ландо просто уставился на него с кровати, словно увидел привидение. Или знаменитость. Или мужчину своей мечты, который непринуждённо кричит о федеральных заговорах в его спальне с раскрасневшимся от секса лицом. Оскар начал двигаться — беспорядочно и неистово. Он бегал по комнате, залитой красным светом, в своей растрёпанной толстовке с капюшоном, срывал с мебели одежду, переворачивал подушки, с большей силой, чем нужно, опрокинул кресло-мешок. В красном свете всё вокруг выглядело как фотолаборатория в аду — пропитанное тенями и грехом. На одной из стен тоже были зеркала, но у него не было ни времени, ни сил беспокоиться о том, что у Ландо не было отражения. — Где мой нож? — бормотал он, — Где, блять, мой нож — куда я его положил — где, чёрт возьми, мой нож — Тем временем Ландо не двинулся с места. Ни на миллиметр. Он всё ещё сидел на кровати, растрёпанный, с опухшими и искусанными губами, с безвольно лежащими на простынях руками, словно человек, впервые прикоснувшийся к божественному. Его зрачки были огромными. Как обеденные тарелки. — Оскар Пиастри, — прошептал Ландо, словно читал стихи с надгробия. — Боже мой. Ты такой горячий. Оскар чуть не споткнулся о лавовую лампу. — ЗАТКНИСЬ, — рявкнул он, выдвигая ящик, полный неоновых боа из перьев и блестящих солнцезащитных очков. — Ты из Интерпола, да? Я так и знал. Я блять так и знал. Никто не бывает таким сексуальным, таким странным и таким невозмутимым после покушения на убийство, если только он не участвует в чёртовой спецоперации… — Я не Интерпол! — почти мечтательно отозвался Ландо. — Я жалею, что я не из Интерпола. Это помогло бы мне найти тебя гораздо быстрее, Оск. Оскар швырнул в него плюшевого осьминога через всю комнату. — ПОЧЕМУ У ТЕБЯ ЗДЕСЬ ТАК МНОГО ХЛАМА?! — Я украшаю свой мир эмоциями! — У тебя тут штук двадцать восемь чучел животных! — Это игрушки для эмоциональной поддержки, детка! — ПРЕКРАТИ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ДЕТКОЙ! — взревел Оскар, распахивая что-то похожее на сундук, набитый проклятыми париками и скелетами для Хэллоуина. — Ты не имеешь никакого права называть меня деткой, ты, вероломный кровососущий пидорас. Ты буквально только что выложил мои личные данные! Я сяду в тюрьму! Папа меня убьёт, чёрт возьми. Ландо глубоко вздохнул и откинулся на подушки, как влюблённый мужчина. — У тебя самый красивый испуганный голос. Оскар наконец нашёл нож, застрявший между двумя диванными подушками, и обернулся с убийственным выражением лица. — Я должен заколоть тебя, — прошипел он. Ландо приподнялся на локтях и улыбнулся так широко, что это было незаконно. — Я бы позволил, — сказал он мягко и радостно. — Боже, ты великолепен. — Тебе НЕЛЬЗЯ возбуждаться от этого! — возмутился Оскар. — О, но я возбудился, — сказал Ландо, словно исповедовался перед священником. — Ты вломился в мою квартиру, забрался в окно, как сексуальный убийца, попытался меня убить, а потом целовался со мной на моей кровати. Это как раз в моём вкусе. — Я тебя убью. — Ты влюбишься в меня. Так предначертано судьбой, детка. Оскар сжимал рукоять своего ножа так, словно тот был должен ему денег, и, честно говоря, так оно и было, учитывая, сколько эмоций он пережил за последние семь минут. Он всё ещё очень тяжело дышал от выброса адреналина, стоя примерно в полутора метрах от полуобнажённого вампира, который только что прошептал Оскар Пиастри с таким благоговением, с каким обычно обращаются к древним божествам или к дорогому вину, и который сейчас лежал, раскинувшись, на атласных простынях. Оскару это не понравилось. Ему нравился контроль. Ему нравились его привычки, его оружие, его списки богатых людей, которых можно убить ради забавы и стоматологической страховки. Ему не понравилось, как его только что поцеловали в губы. Или как его имя прозвучало как чёртова песня о любви. А теперь? Теперь Ландо снова улыбался. Что было ужасно. — В прошлый раз, когда агент Интерпола попыталась меня поймать, — сказал Оскар низким и резким голосом, — она умерла. Подавилась собственными зубами. Не испытывай моё терпение. Ландо, как всегда дерзкий, хихикнул. — Детка, — проворковал он, — Я что, похож на агента Интерпола? Да ладно. Я даже не знаю, как подавать налоговую декларацию. Затем — в полном противоречии со всем, за что боролся Оскар, — Ландо метнулся в сторону прикроватной тумбочки, вероятно, чтобы включить свет. Оскар даже не моргнул. Он метнул нож. Он был нацелен в грудь Ландо. В область сердца. Скорость была достаточной, чтобы напугать, но не убить — он не был безумцем. Он знал, что лезвие не вонзится достаточно глубоко, чтобы задеть что-то жизненно важное. Это был предупредительный выстрел. Сексуальный. Ландо поймал его. В воздухе. Как какая-нибудь ниндзя-балерина, соблазняющая и принимающая неверные решения. Затем, как ни в чём не бывало, словно он не только что перехватил летящий в свою сторону нож у мужчины своей мечты, Ландо включил верхний свет и погасил красное свечение. Оскар моргнул. Комната преобразилась в одно мгновение. Больше никакой соблазнительной багровой дымки. Никакого вампирского освещения в стиле борделя. Просто — банальная лампочка. И в беспощадном неоновом свете Оскар увидел это. Блеск. Глаза Ландо были не совсем обычными. Они светились. Блестящие, сияющие, золотисто-карие, с ореолом сверхъестественной странности. Оскар уставился на них, сразу решив, что это из-за того, что он вампир. Что угодно. Он не увлекался историей. Но тогда— Тогда-то он и увидел это. Увидел своё грёбаное имя, написанное глубоким кроваво-красным шрифтом на обнажённой груди Ландо. Прямо там. Чуть ниже ключицы, витиеватым почерком, словно любовное письмо, вырезанное на плоти судьбой и похотливыми мужчинами. Оскар Пиастри — Что? — тупо спросил Оскар. Ландо ухмыльнулся. — Привет, родственная душа. Оскар моргнул. Моргнул снова. — Я… — начал он. Затем сделал паузу. — Что за бред? Ландо наклонил голову, как золотистый ретривер. — Ты такой милый, когда глючишь. — Через пять секунд здесь прольется кровь. Ландо хмыкнул, откинувшись на изголовье кровати, и выглядел при этом слишком довольным. — Теперь будет гораздо больше подготовки к превращению в вампира, — весело сказал он, — Например, смешивание крови, синхронизация с родственной душой, возможно, какие-нибудь горячие сексуальные ритуалы — у меня есть книга об этом, я покажу тебе позже. — Какого хуя, — повторил Оскар громче. Он всё ещё смотрел на своё имя. На груди другого мужчины. В красном цвете. Он прищурился, пытаясь разглядеть его, и ярость в его груди смешалась с замешательством. Может быть, просто может быть, он не заметил его раньше из-за красного света. Потому что, очевидно, красный на красном не виден. Это не его вина. Дело не в нём. Дело в физике. Физика — та ещё сучка. Оскар застыл на месте, глядя на огромный, до смешного большой бокал для вина, стоявший на приставном столике, словно пытаясь понять, реальность это или очень специфический, агрессивно возбуждающий сон в коме. Ландо тихо замурлыкал, буквально светясь от головокружительной радости. — Ты моя родственная душа, — заявил он. Оскар снова моргнул: - Какого хуя. Ландо кивнул, как будто это было самой очевидной вещью в мире. — Было бы проще найти тебя, если бы ты не был, ну, знаешь, серийным убийцей. Не зарегистрированным в интернете. Без официального удостоверения личности. Без совпадений по распознаванию лиц. Без Инстаграма. Ты как сексуальный криптид. Оскар просто уставился на него, сжимая ножку бокала для вина с опасной силой. — Но потом, — сказал Ландо, медленно вставая, в шёлковых облегающих боксёрах и с обнажённой блестящей грудью, — вселенная привела тебя ко мне. У Оскара дёрнулся глаз. Он перевёл взгляд с глупого красивого лица Ландо на его глупую грудь, на собственное имя и обратно. Ландо наклонил голову, и его кудри зашевелились. — Ты в порядке, детка? — Перестань называть меня деткой, кровососущий пидо… — Я поймал твой нож в воздухе, — напомнил ему Ландо, небрежно взмахнув лезвием. — Прояви немного уважения. Ландо придвинулся ближе. Оскар угрожающе поднял бокал с вином. — Не надо, — предупредил он. — Не смей, чёрт возьми. Не существует ни родственных душ, ни вампиров, ни прочей чуши, и я клянусь, что если ты приблизишься ко мне, я убью тебя… — Ты не можешь, — весело сказал Ландо, протягивая руку и касаясь его локтя. — Это противоречит законам о родственных душах. — Что за гребаные законы о родственных душах… А потом Ландо развернул Оскара лицом к зеркалу. Оскар открыл рот, чтобы возразить, но замер. Потому что. Потому что в зеркале не было Ландо. Не было никакого Ландо. Никакого идиота без рубашки. Никакой кудрявой угрозы. Только Оскар. Оскар с растрёпанными волосами, в толстовке с капюшоном и с дрожащими руками, сжимающими до смешного огромный бокал для вина, и… Золотыми глазами. У Оскара Пиастри были золотые, мать их, глаза. Он моргнул. Отражение моргнуло в ответ, мерцая в свете ламп. Глаза не исчезли. Они светились. Он выглядел загнанным. Он был похож на мифическое существо. За его спиной не было видно отражения Ландо, но его голос звучал чертовски самодовольно. — Это работает связь между родственными душами, детка, — сказал он с раздражающей гордостью. — Она вызывает свечение у обоих людей. Красный свет раньше затмил твоё свечение. Вот почему я сначала не распознал связь. Иначе я бы сразу понял — бац! Родственная душа. Вот она. Золотой мальчик. Оскар продолжал смотреть на себя. Ландо по-прежнему нет. По-прежнему золотые глаза. По-прежнему его собственное имя напечатано на груди кого-то другого. Он открыл рот. Закрыл его. Открыл его снова. — Что, — наконец прохрипел он голосом, который звучал так, будто его протащили по гравию и залили вином. Ландо просиял. Оскар Пиастри был в трёх секундах от того, чтобы схватить бокал с вином и разбить его о свой лоб. — Ты очень спокойно к этому относишься, — как бы между прочим добавил Ландо. — Я не в восторге, — прорычал Оскар, не сводя глаз с проклятого сундука. — За последние шестьдесят секунд ты ни разу не попытался меня убить, так что я считаю это прогрессом. У Оскара в голове зашумело. — Ты сумасшедший. — Да. И я твоя безумная родственная душа, детка, — весело сказал Ландо, раскинув руки, словно ожидая объятий, аплодисментов или, возможно, ещё одного удара ножом в грудь, — Боже, я уже так сильно в тебя влюблён. Оскар был готов потерять сознание. Он знал эти признаки. Учащённое дыхание. Туннельное зрение. Потные ладони. Нарастающее чувство обречённости в сочетании с непреодолимым желанием закричать в блендер. Он либо потеряет сознание, либо кого-нибудь ударит ножом — или потеряет сознание во время того, как будет кого-нибудь ударять ножом, что, как показывает практика, имеет вероятность успеха 50/50 в зависимости от того, насколько острым был нож и признавалась ли его жертва в том, что она его родственная душа. — Влюблен в меня? - Оскар прохрипел сорванным голосом. — Мы только что встретились. Ландо — Ландо, стоявший там в одних шёлковых боксёрах, с полным именем Оскара на груди, словно проклятый бродяга, — излучал столько энергии, что её хватило бы на небольшую страну. Или, по крайней мере, на дом с привидениями, полный любовных писем и секса с вампирами. — Детка, — сказал он так, словно это было самым очевидным на свете. — Я мечтал о тебе с семнадцати лет. Ты даже не представляешь, как долго я ждал. Оскар уставился на него. — Семнадцати? Ландо кивнул. — Да. Они начались рано. Странные сны. Золотые глаза, тени, нож в моих рёбрах, ты стоишь там, такой задумчивый и драматичный. Я думал, это из-за травмы. Оказалось, это из-за любви! Оскар моргнул очень, очень медленно. Либо это была самая изощрённая ловушка в истории, либо он каким-то образом попал в эмоционально нестабильную половину мультивселенной, где вампиры влюбляются в серийных убийц. А Ландо — Ландо даже не моргал. Он вообще не моргал. Он смотрел на Оскара так, словно тот изобрёл свет. Словно Оскар вошёл в эту комнату и изменил всё его существование. Словно Оскар был ответом на все вопросы, которые он даже не осознавал, что задаёт. И, как ни странно, Оскар не убегал. Он всё ещё стоял там. Его сердце бешено колотилось. Бокал с вином дрожал в его руке. Он снова посмотрел в зеркало. Ландо по-прежнему нет. Всё те же золотые грёбаные глаза. Всё ещё Оскар. Всё ещё Оскар. Всё ещё Оскар. — Ладно, — прошептал он. — Ладно. Хорошо. Я… Он замолчал. Сглотнул. Ландо шагнул ближе, на этот раз медленно и осторожно. Его улыбка стала менее хаотичной — более спокойной. Более милой. Как у мальчика, который не знает, что делать с миром, внезапно подарившим ему всё. Оскар моргнул, глядя на него. У него защемило в груди. Он не знал, что чувствовать. Никто никогда его не ждал. По крайней мере, не так. Не с его именем, написанным судьбой красным и выжженным на коже чёртовым обещанием. — Я не думал, что ты будешь таким… — Ландо замолчал и опустил взгляд, впервые немного смутившись. — Честно говоря, я думал, что ты будешь выше. Оскар прищурился. — Мой рост — 178 сантиметров. Ландо ухмыльнулся. — Конечно, детка. Оскар снова захотел швырнуть в него бокал с вином. Но затем Ландо протянул руку и медленно провёл пальцами по предплечью Оскара, пока не добрался до его дрожащего запястья. Его большой палец коснулся внутренней стороны запястья. Точки пульса. А Оскар просто… позволил ему. Он стоял как дурак с золотыми глазами и списком убийств и позволял этому вампиру с блестящими глазами держать его за запястье, словно это было что-то хрупкое и священное. — Эй, — прошептал Ландо. Оскар уставился на него. — Что? — хрипло спросил он. — Я твой, — сказал Ландо так, словно давал обещание. — Если ты примешь меня. Оскар открыл рот. Закрыл его. Открыл его снова. А потом очень тихо, очень мягко, очень опасно он сказал: — Ты всё ещё слишком много болтаешь. Ландо улыбнулся. Не своей кокетливой ухмылкой. А чем-то меньшим. Чем-то настоящим. Оскар не пошевелился, когда Ландо наклонился и снова поцеловал его — на этот раз нежно. С любовью. Почти благоговейно. Как будто Оскар был редкой книгой, которую открывали впервые, а Ландо пытался запомнить каждую строчку. Рука Оскара нерешительно и дрожаще коснулась подбородка Ландо. Он не знал, что делать. Но Ландо поцеловал его так, словно уже знал. И это было почти так же плохо. — Я всё ещё могу тебя убить, — прошептал Оскар, касаясь своими губами рта Ландо. Ландо улыбнулся уголками глаз. — Можешь попробовать. Оскар отстранился всего на дюйм, не открывая глаз, с бешено колотящимся сердцем и забытым на полу ножом. Он вдохнул аромат Ландо — вино, залитый солнцем лес и что-то старое, похожее на воспоминание, — и тихо сказал: - Ты такой чертовски странный. - Я твоя родственная душа, — сказал Ландо. Оскар закатил глаза: - Тоже самое. И, может быть, — может быть — он позволил себе улыбнуться. Совсем чуть-чуть. Только ради Ландо. Только в этот раз. Оскар глубоко вздохнул. Это не помогло. Ничто не помогло. Ни дыхание, ни логика, ни даже вполне реальная возможность того, что он только что вляпался в самую безумную любовную историю, когда-либо описанную в литературе, и теперь по договору — судьбе, вампирам или какой-то другой сверхъестественной службе знакомств, управляющей вселенной, — обязан участвовать. Его имя всё ещё слабо светилось на груди Ландо. Той самой, которая в данный момент не лучшим образом влияла на центральную нервную систему Оскара. Ему нужно было отвлечься. Немедленно. Поэтому он наклонился и поднял массивную полупустую бутылку из-под вина, которая стояла в изножье кровати, как забытый антиквариат. Он изучил этикетку. Бутылка была старой. Французской. Вероятно, она стоила больше, чем Оскар заработал за два последних контракта вместе взятых. Но это не имело значения. — Не надо, — внезапно очень серьёзно сказал Ландо. — Может, это и не… Оскар уже откручивал крышку. Ландо поморщился. — Хорошая идея. Оскар наклонил бутылку и вылил себе в рот щедрую порцию тёмно-красной жидкости. Это заняло примерно 0,3 секунды. А потом он замер. Его горло сжалось. Глаза расширились. Он поежился. — О БОЖЕ — что это, чёрт возьми?! — Оскар подавился, согнулся пополам, разинув рот, как обманутая дебютантка. — Это что — я только что выпил — это была кровь?! Ландо снова поморщился: - Я сказал тебе, что это плохая идея. - Ты сказал это слишком поздно! — прошипел Оскар, яростно вытирая рот тыльной стороной ладони, - Ты хранишь кровь в бутылке из-под вина?! — Это винтаж! — сказал Ландо, как будто это должно было помочь. — К тому же это моя любимая группа. Первая положительная с бордоским оттенком. Оскар выглядел так, будто его лично оскорбили:- Ты сумасшедший. Ландо лишь ухмыльнулся — типичный образ человека, который нашёл любовь всей своей жизни, чуть не получил от неё удар ножом, а затем уже через час наблюдал, как она пьёт кровь. Его глаза слабо светились в новом свете — он был счастлив, влюблён и немного не в себе. Оскар уставился на него в ужасе, чувствуя лёгкое головокружение. И Ландо, совершенно спокойный, подошёл, забрал бутылку из рук Оскара, аккуратно поставил её на стол и наклонился, чтобы поцеловать Оскара в уголок рта. — Ты идеален, — прошептал Ландо, как идиот. Оскар моргнул. Снова вытер рот. На языке всё ещё ощущался привкус монет и смертельного сожаления. - Никогда больше не целуй меня, пока у меня во рту кровь, — пробормотал он. Ландо просто обнял его. Оскар позволил ему. И впервые в жизни — без ножа, в крови, с клеймом и сияющим чёртовым золотом в глазах — ему не хотелось бежать. Пока что. (Но, возможно, ему придется бежать, когда он сообщит эту радостную новость своим родителям)