Жажду тебя...

‎Закат разгорается плавно, охватывая лазурное небо ярким пламенем. Окрашивает проносящиеся мимо облака в причудливые оттенки алого, заставляя их очаровывать всё сущее своими нежно-розовыми очертаниями или пугать кровавыми силуэтами, зловеще нависшими над бренной землёй, тенями расстилая дорогу вступающей в свои законные права ночи. Пронзает косыми лучами чёрные тучи, ослепительной полосой света раскалывая на куски и создавая ужасающую иллюзию разрушенного Небесного города. Вспыхивающие на темнеющем небосводе звёзды гаснут, и чудится, что это Ангелы утратили свои сияющие крылья, теперь неумолимо падая вниз вместе с осколками их умирающего мира… Чон У любит смотреть, как умирает день. Наслаждается последними лучами алого Солнца, трусливо убегающего за горизонт от величественной поступи Тьмы, неумолимо поглощающей растерянные в спешке крупинки света. Любуется тяжёлыми тучами, громоздящимися громыхающими островами, и серебряным диском луны, с трудом продирающимся сквозь них. Глубоко вздыхает аромат приближающейся грозы и облизывает пересохшие от волнения губы в предвкушении… Кладбище пустынно. Густая тишина приятно давит на сердце лёгким страхом, заставляя его биться в грудной клетке подобно жуткому зверю, яростно рвущемуся на свободу. Повсюду — каменные изваяния, не несущие в себе ни грамма воспоминаний и смысла. Ведь для тех, кто помнит усопших и верит в существование загробного мира, камень — всего лишь бессмысленная ноша, давящая грудь покойника. Издевательское напоминание о том, что всё конечно на этом Богом забытом свете. Удушливый запах свежевскопанной земли будоражит обострённые томительным ожиданием чувства, побуждая затаить дыхание, дабы окончательно не утонуть в вязком омуте тоски и желания… дождаться… Земля издаёт влажный звук, когда тонкие босые ступни бережно ступают по ней, медленно утопая в тягучей мягкости. Парень изящно лавирует среди бездушных камней с выграненными на них письменами, что почти исчезли от времени. Белая майка колышется под рукой ледяного ветра, облипая худощавое тело мокрой вуалью. Джинсы, стёртые до дыр на коленях, украшают чёрные разводы, оставленные землёй и водой, создающие любовные рисунки на сером холсте. Цепочка на длинной шее тихонько позвякивает в мёртвом безмолвии, наполняя его мелодией печали… Раздаётся первый грозовой раскат. Молния разрывает небо на две равные половины, прокатываясь по нему гипнотизирующей вспышкой. Всё вокруг озаряется мигающим светом, раскрашивающим мир в чёрно-белые тона. Разрушенные могилы отбрасывают на землю ужасные тени, и кажется, что монстры из Преисподней заполоняют дрожащий от оглушительного грохота белый свет, омрачая его… Чон У останавливается возле свежей могилы. Глубоко под землёй слышны сотрясающие недра удары. — Жажду тебя! — тонкие губы еле движутся, произнося эти слова с трепетным благоговением. — Жду тебя! Почва дыбится, ходит ходуном. Парень стоит неподвижно, забывая, как дышать. Поднимает глаза к тёмному небу, наблюдая пролетевшую над головой молнию. Чон У ненавидит людей. Считает их тварями, страшнее любой нечисти. А как иначе, когда эти чудовища закопали его возлюбленного в железном гробу, закованном в серебряные цепи. Правда, они оказались тупы и оставили могилу голой, думая, что цепей хватит, чтобы удержать в ней вампира. Днём — их тактика работала на все сто процентов. Ночью же… Их план был надёжным, как швейцарские часы... Удар такой сокрушительной силы, что земля жалобно стонет. Гром становится сильнее, и в его отзвуках парень различает хрип: — Лапуля… Чон У трепещет от горькой тоски, пронизывающей каждый задушенный слог. Не может сделать ни одного шага, чувствуя невероятное притяжение к грохочущим недрам. Оно парализует, оставляя свободными лишь оголённые нервы. Падает первая тяжёлая капля. И вместе с ней покрывается вздыбленными трещинами почва. Разлом становится шире с каждой новой капля дождя, отсчитывающей долгожданные секунды. В тусклом свете просочившейся сквозь плотную занавесу луны видятся очертания бледной руки, судорожно скребущей когтями по земле. Чон У подходит ближе. Он не владеет собой. Им властвует голос, шепчущий в каждой объятой лихорадочным жаром клетке: — Подойди… И в следующий миг парень валится на землю, схваченный за ногу костлявой рукой. Но не вырывается, а зачарованно смотрит, как из-под земли показывается лицо, потом мощные плечи и рельефный торс, а затем и стройные ноги покидают страшную яму. Ливень грозно бьёт по земле. Вода смывает грязь с холодных щёк, обнажая прекрасный лик. Обмывает тело, чья белизна сияет ярче лунного света. Глаза, смотрящие на парня, отливают кровью. В них плещется голод. И обнажающая чужое нутро страсть. — Лапуля! — голос звучит тихо, будто всё ещё из-под земли. Но в нём столько жажды и нежности, что сердце Чон У запинается, отдаваясь глухими толчками в ушах. Парень завороженно подносит руку к лицу мужчины. Пальцами осторожно подцепляет длинную смоляную прядь, с щемящей нежностью перебирая влажные волосинки и аккуратно заправляя их за ухо, открывая взору мерцающий в вспышках молний лик. Ласкает ладонью хладную кожу, скользит по прикрытым векам, жадно ощупывая их чарующую бархатистость, с душащим восхищением очерчивает подушечками пальцев точёную линию аристократичного носа, ощущая лёгкий поток прохладного воздуха на своей горящей коже, и дотрагивается до пухлых уст, прослеживая дрожащими касаниями их безупречный контур и пальцами с трепетом проводя по удлинившимся клыкам. — Мун Джо…, — шепчет с придыханием Чон У, робко заглядывая в дикие глаза, замутнённые невыносимой жаждой. — Возьми… Договорить не успевает. Его губы пленяет поцелуй. Клыки ранят нежную кожу, награждая сотнями кровоточащих царапин. Кровь обволакивает каждый дюйм сплетённых уст, проникает тонкими струйками в рот вампира, грея своим пульсирующим теплом, и пачкает вязкими каплями подбородок человека, оставляя узорчатые разводы. Парень задыхается от смешанного вкуса собственной крови и капель дождя, но не отпускает жадные губы мужчины, проникая языком глубже, кусая ледяную кожу до саднящих отметин и обнимая тёплыми мазками каждый лоскут вибрирующего от тихих стонов рта. Чон У скользит руками по огромному телу любимого, исследуя манящие изгибы. Гладит обнажённую грудь, любующимися прикосновениями обрисовывая твёрдые мышцы. Пальцами танцует вместе с дождём, смывая могильные чернила с белоснежной кожи. И снова смотрит в глаза, подёрнутые тёмной поволокой нетерпения. — Не сдерживайся, моя Смерть! — приказывает человек. И снова падает на спину, зарываясь во влажную почву. Она покрывает бронзовую кожу медленно, забирая в себя её жар. Вплетается в волосы, расчёсывая жёсткие прядки и заводя назад, раскрывая дождю и алому огню, полыхающему в глазах вампира, сверкающие похотливым сумасшествием чёрные глаза. — Лапуля! — рычит Мун Джо, припадая к распахнутым в неистовой мольбе губам, слизывая с них оставшиеся капли крови. — Сегодня хочу любить тебя дольше… Прозрачный, но острый, как бритва, коготь проходится неспешным движением по шее и груди человека, чертя идеальную влажную полосу. А потом губы вампира скользят мажущими поцелуями по линии, нежными касаниями слизывая кровь и дождь, омывающие своими назойливыми ручейками трясущееся от желания тело. Зубами легонько теребит торчащие горошинки, облизывая их с довольным урчанием, упиваясь пряным ароматом и горько-сладким вкусом возбуждённой человеческой плоти. Не отказывает себе в желании провести языком по головке прижатого к животу члена, жадно впитывая дразнящую пульсацию. Вместе с каплями дождя пройтись клыками по линиям вздутых вен, украшая их кровавыми ранками и вырывая из груди своего человека глубокий стон боли и наслаждения, будоражащий захваченное жаждой сознание. И затем кончиком языка приласкать сжимающую дырочку, с мурчащим удовольствием слизывая вязкий привкус трепещущего вожделения... Мун Джо чувствует приятную тяжесть на своих плечах. Руками придерживает трясущиеся ноги Чон У, цепляясь пальцами до синяков и размазывая по коже капли дождя, крови и благоухающие крупинки свежей земли. А языком кружит вокруг расширенного входа, тщательно вылизывая припухшие краешки. Неторопливыми мазками взвинчивается внутрь, опаляя тугие стенки ледяным жаром. Толкается напряжённым языком глубже, лаская в такт громким вскрикам. Упоенно лижет, кусает сморщенную кожицу, оттягивая до ноющей боли, и жадно вслушивается в мучительно-жаркие стоны Лапули, в которых — лишь остервенелая нужда, звучащая в каждом звуке его имени: — Мун Джо… Ливень заглушает горячий шепот, бешено стуча по разгоряченной коже. Земля мягко хлюпает под тяжестью тел, принимая в себя всё настойчивее. Вода, стекающая по холодной коже вампира, тихо звенит, крупными каплями срываясь и испаряясь на полыхающей коже человека. — Мун Джо! — Чон У может лишь выкрикивать взъевшееся в разрушенное сознание имя. На большее не хватает сил. Он ощущает себя так, словно готов раствориться в каплях дождя и чернильных пятнах на белой коже его Смерти… И вот парень опять задыхается в соле\ёно-сладком поцелуе, чувствуя, как желанно саднят раны, оставленные клыками. Ощущает, как сильные руки мужчины вжимают дрожащие коленки в свои бока, вынуждая крепче стиснуть в объятиях. Расчёсывает пальцами спутанные дождём и ветром чужие волосы, убирая их. Стонет в жалящий поцелуй, когда крупная головка проникает в него одним толчком, распирая щедро смазанные кровью стенки. Мун Джо застывает на мгновение, не выпуская из влажного плена але губы. Но не даёт Чон У опомниться, делая первое резкое движение. Хрупкое тело Лапули скользит по мокрой земле, подстраиваясь под ритм размашистых ударов. Теперь страшный вопль боли и удовольствия не может заглушить даже ливень. Парень выгибается в крепко держащих его руках, силясь найти необходимое прикосновение холода к пышущей от жара коже. Скулит, сжимает ногами талию всё сильнее, позволяя вторгаться глубже. Вампир садится на колени, удерживая своего человека на весу. Смотрит вверх, прямо во Тьму, вяжуще расползающуюся в глазах. Любуется прозрачными капельками, блестящими на ресницах. Следит за рассыпанными по тонкому телу алыми звёздами, вспыхивающими в отражении жемчужных капель. Зарывается лицом в распахнутую шею, вздыхая пьянящий аромат крови. И, толкнувшись сильным ударом в растерзанное им тело, кажется, дрожью доставая до самого заполошного сердца, впивается зубами в плоть, голодно вбирая в себя жаркие струйки. Сосёт с пошлым хлюпаньем, продолжая таранить трещащие от натуги стенки дробящими ударами, подводя к краю. Чувствует горячее семя, пачкающее хладную кожу обжигающими каплями. И переплетает их дрожащие пальцы, скрепляя в замок... Который никто никогда не осмелится разорвать... В непрекращающемся шуме дождя слышен шёпот, полный нежности и печальной любви: — Твоя одержимость мной — моё спасение, Лапуля…