reflections.mp3

— Я умру за тебя. И в ответ Крис дарит острую, зубастую улыбку: — Мне плевать, собираешься ли ты умереть за меня. Это скучно. Готов ли ты жить вечно для меня? В нем все кажется опасным, словно обросшим шипами. Даже рваные, будто обрубленные линии мышц — все в Кристофере кишит ощущением неправильности. Эффект зловещей долины, огромный красный знак «нет пути», единственная горящая в старом задроченном переходе лампочка. Все в нем заставляет тревогу — горькую, больную, ненормальную тревогу — сворачиваться где-то в диафрагме. Это мерзкое чувство встает поперек тела, проталкивая тошноту выше по пищеводу, и Джисон наивно пытается уцепиться за что-то хотя бы своим взглядом, но, увы, не может. Ему плохо, ему натурально хуево, и каждое новое прикосновение Кристофера дарит не любовь, но беспокойство — скальпелем разрывает плоть, вываливая наружу весь внутряк. Взбивает в кровавый омлет сознание, топит в алом мареве, и Джисон понимает, что совсем не помнит, как и когда именно он оказался в логове чудовища. Как добровольно сдался, как согласился никогда больше не видеть солнце — плотная ткань бархатистых бордовых штор пыльно перекрывает почти любой доступ света — кроме матери Луны, разве что. Закрывает их в ощущении вечной ночи, будто в клетке. Он не помнит, любит ли он Криса — но точно знает, что обожает. До ненормального помешательства, до беспокойного признания — Кристофер хозяин его, Хана, жизни. — Я твой. Я буду жить для тебя, я отдам всю свою жизнь тебе, я… — Джисон срывается на тихий всхлип. Если он откажется, умрет в ту же секунду — сердце просто встанет от боли, отвергнутое. Кристофер облизывает губы. Язык слабо спотыкается об остроту его клыков — длинных и хищных, словно животных. Джисон рушится — по кирпичику вниз, разбиваясь. Он откидывает голову, подставляя шею. Его губы — мягкие и манкие — влажно распахиваются, готовые принять буквально все, что решит дать ему Крис. Жизнь, смерть, кровь или вставленный по самую глотку член — он примет все. Руки Кристофера пачкают все вокруг: их постель, оголенные тела и даже собственную кожу. Острая рана вдоль предплечья — та самая, которую он сделал сам, без чьей-либо лишней помощи — кровоточит. Этот медленный нестабильный поток не собирается стихать. Его полные сочные губы касаются пореза — а хотелось бы, чтобы чувствительного живота Джисона, — и острые зубы вонзаются в плоть глубоко и больно, вгрызаясь, разрывая ее еще сильнее. Кровь затекает в рот ощущением вкусной горечи. В воздухе растекается мерзкий, но самый любимый на свете аромат Хана: запах гниющей клубники; железа кровавой бани; засохших йодистых бинтов, сорванных с гнойной раны. Это возбуждает. Его член слабо дергается, пачкая поджатый живот каплями прозрачной смазки. По-вампирски чувствительный нос Кристофера щекочет солоноватым запахом предэякулята — он судорожно сглатывает собственную кровь, забивая ею рот и десны. Он отрывается с влажным звуком. Его рот полностью испачкан. Грудь, живот и даже бедра Джисона — тоже. Их постель покрывается кровавыми пятнами — и в свете Луны все они кажутся ужасно темными. Черными, словно бездна поглощает их ложе медленно и внимательно — выедает ложкой. Кристофер нависает над Джисоном. Его мышцы все еще ужасно сильные, в буквальном смысле чудовищно. Его фигура совсем не жилистая, она ровно такая, какой должна быть фигура существа, сытно и часто поедающего человеческие плоть и кровь. Того, кто не стесняется не чувствовать жалость. Того, кто никогда не голодает: к чему бы Крису ловить крыс, если люди бегают медленнее? От этой мысли бедра Джисона дрожат, и их беспокойная нежная мягкость вынуждает капли крови стекать ниже и ниже, куда-то к промежности. Крис склоняется, и его крепкая грудь касается груди Хана. Его окровавленные губы — распахнутых и влажных. Он целует. Сперва невесомо и легко, толком не раскрывая рта. Джисон невольно хнычет, и с каждым новым прикосновением его сознание оказывается все дальше и дальше от реальности. Его язык слизывает кровь Криса с его же губ, и вот тогда — только тогда — действительно прорывает. Бессмертный вампир, древнее и абсолютное зло, забирает все то, что принадлежит ему по праву — того, кто сдался ему добровольно. Его язык толкается между губ Хана грубовато и нетерпеливо, и большое горячее тело наваливается сверху, придавливая к прохладной постели. Джисона кроет. Он срывается на едва ли слышный стон, и его рот наполняется пряной ледяной кровью, самой настоящей эссенцией жизни — и смерти — во плоти. Руки Кристофера сжимают его бока и тонкую, хрупкую совсем талию. Весь Джисон на вкус, словно его же медовая кожа — сладкий и тягучий. Язык Криса ведет вдоль кромки его зубов — простых, тупых, человеческих, — вылизывает тщательно и внимательно, втирая кровь в десны и, кажется, проталкивая ее привкус в самую глотку. Хан пьян. Не по-алкогольному, а словно от наркоты. Он пытается смотреть вперед, но не выходит: глаза закрываются, ему тяжело держать их открытыми. Все пространство плывет, не имея четких очертаний. Единственное реальное ощущение — тяжелое тело, лежащее на собственном. Горячее возбуждение, стекающее в самый низ живота, как стекали капли крови по его бедрам. Он раздвигает колени, позволяя Существу перед ним прижиматься к самому скрытому и сокровенному. Они обнажены. Джисон судорожно глотает капли крови с собственного языка, он жадно вылизывает свои — и чужие — губы, не позволяя потеряться ни грамму священной эссенции. Кристофер горячо выдыхает. Толкается бедрами, заставляя собственный твердый член проезжаться по промежности Джисона. Хан всхлипывает, двигается в попытке выгнуться, стать ближе, подставиться — не более, чем шлюха, что продается за наркотики. Его глаза закатываются, ведь кровь вампира дарит особенную связь между телами — каждое прикосновение ощущается на ином уровне. Это контракт. Клятва на крови. Теперь Кристофер владеет Джисоном — далеко не так романтично, как сам Хан когда-то мечтал. Он его Хозяин. Тот, кто распоряжается его плотью и кровью; тот, кто отдает приказы беспокойной душе. Опьяненные близостью глаза Хана смотрят на Кристофера обреченно и преданно: в их возбужденной тьме не видно ничего, кроме отражения монстра. Лунный свет оглаживает и без того бледное лицо, и влажные губы вампира вновь касаются чужих. Джисон выдыхает. Его пальцы проскальзывают между их животов, цепляя член Криса: он обхватывает его плотным кольцом пальцев прямо под головкой, слабо и неловко надрачивая. Рука пачкается в теплой тягучей смазке, и Джисон изо всех сил старается втянуть и без того впалый живот, что найти еще хоть немножко пространства на дрочку. Кристофер мычит в его губы, сильнее обхватывая талию. Его бедра медленно двигаются, проскальзывая головкой в надрачивающую член ладонь. Он в буквальном смысле трахает податливое кольцо пальцев, пока Хан слабо, совсем жалко старается притереться своей промежностью хоть куда-то: губы Кристофера соскальзывают с его рта ниже и ниже, прямиком к шее, пока пальцы исследуют пространство разведенных бедер. Они слабо оглаживают поджатые от возбуждения яйца, давят на чувствительное местечко между ними, пока не настигают сладкую нежную дырку. Джисон дергается. Это не выводит его из марева — лишь слабо пытается воззвать к здравому смыслу. — Крис, пожалуйста, — он шепчет, словно в нем нет сил просить громче, — пожалуйста. Ты так сильно нужен мне, — тихий шелест голоса. Губы Кристофера втягивают кожу на его шее, пока большой палец давит на вход. Джисон громко стонет, откидывая голову на подушку — кудрявая тьма волос рассыпается в свете матери Луны. Пальцы Криса окровавлены, и он продолжает связывать их неразрывными чудовищными узами: втирает собственную кровь в слизистую его, Джисона, дырки. Кровь далеко не такая тягучая, как самая обычная смазка, но даже она позволяет пальцу проскальзывать проще и глубже. — Пожалуйста… — Хан умоляет, жмуря глаза-бусинки. Его привычно милое лицо кажется ужасно бледным, будто бы вовсе осунувшимся. Кристофер вглядывается в него чуть дольше, чем должен — пытается понять, какие чувства он испытывает. Желание любить? Желание владеть. Их контракт — не брачная прелюдия перед скандальной дележкой имущества. Их контракт — знак того, что у Хана не останется даже самого Хана. Знак того, что каждая клеточка его тела и каждое созвездие его беспокойной души будут принадлежать Кристоферу. Полностью и без остатка, как принадлежит хозяину неспособный выжить в одиночестве пес. Безвольно и преданно, бесконечно благодарно за то, что дающая рука погладила, а не схватила за горло. Пальцы толкаются глубже. Мягкие и теплые стенки расступаются под их давлением, и с губ Джисона срывается новый дрожащий стон. Завитки кудрей мягко сияют в лунном свете. Его пальцы сжимают простыни, вгрызаясь ногтями в засохшие пятна древней крови. Он оголяет собственную шею, чувствуя то, как прохладный воздух ласкает слюну Кристофера на ее поверхности. Ему должно быть неприятно, и лишь остатками здравого смысла он понимает, что его тело почти — почти — прожило момент подчинения. Что теперь он принадлежит Кристоферу так сильно и глубоко, что эта кровавая связь будет напоминать о себе даже через акт причинения боли. Пьяный от близости рассудок не понимает, в каком момент прикосновение пальцев меняется на поцелуй горячей гладкой головки. Влажной от смазки, крупной и крепкой — Крис возбужден до изнеможения. Он отрывается от шеи, чтобы сесть между разведенных ног. Пальцы хватают мягкие бедра, сжимая едва ли не до синяков, и давят на тазобедренные косточки, слабо заласкивая чувствительный лобок. Джисон всхлипывает, укладывая собственные пальцы в самом низу живота. Крис давит головкой на его узкую дырку, давит-давит-давит, пока та не принимает ее. Не натягивается вокруг члена, жадно сокращаясь — так, словно вот-вот и втянет его внутрь. Он продолжает удерживать бедра, медленно толкаясь. — Блять, Крис, — Джисон всхлипывает, сжимая чужую руку на своем бедре, — много-много-много, мне слишком много. Он кусает губы, пока его дырка судорожно сжимается вокруг члена. Его буквально распирает от ощущения того, что он смог принять нечто настолько большое и твердое своей крохотной узкой дыркой — Крис почти гордится им. Почти — ведь человечное чувство гордости было чуждо такому, как он. Он склоняется ниже, чтобы оставить сладкий поцелуй в ямочке между напряженных ключиц. Он замирает на мгновение, втягивая воздух чутким носом: в этом месте Джисон по-особенному вкусно пахнет самим собой. Чем-то сладким и чуть пряным, но не раздражающе — наверняка это шафран. Тепло, с оттенком цветочного меда — и небольшой возбужденной горчинкой. Его язык вылизывает эту ямочку, и клыки в буквальном смысле чешутся от желания вцепиться в эту шею, словно в кусок аппетитной плоти. Джисон вплетает мозолистые пальцы в его прямые темные волосы. Перебирает их так спокойно, словно не забылся от удовольствия в логове настоящего монстра. — Двигайся, — снова хнычет. Его пальцы тянут волосы, заставляя Криса приподнять застывшую на мгновение голову. Он снова почти касается губ. Снова взгляд глаз в глаза. Его бедра двигаются, проталкивая член плавным движением внутрь. Хан срывается на громкий стон. Его лежащая в самом низу живота ладонь трогает его — внимательно щупает — и заставляет голос понизиться до сытого урчания: под пупком слабо ощущается крупная головка члена. Он нетерпеливо поджимается, выгибаясь в пояснице — пытается добиться хоть какого-то подобия движения. Кристофер держит его бедра, давит пальцами на колени, разводя их максимально широко. Он отрывается от губ, чтобы снова взглянуть на то самое место, где его член сливается с телом Джисона: тонкая кожа его узкой дырки несчастно натягивается вокруг диаметра члена, и на выходе каждой фрикции тянется следом за движением, словно жадничает, не желая выпускать. Хан мечется в постели, подставляя свое тело каждому новому толчку. Крис молчалив, и в его молчании читается голодное желание запомнить все то живое и животворящее, что дает ему Джисон. Его крепкие бедра двигаются, снова и снова проталкивая член до упора, пока яйца с тихим шлепком бьются о мягкие ягодицы. Он буквально накачивает дырку Хана, заставляя того снова и снова тереться лопатками о простыни, буквально сдирая их с расхристанной их близостью постели. Голос Джисона дрожит, когда он умоляет: — П-пожалуйста, ты так сильно нужен мне, — он откидывает голову, подставляя гладкий изгиб шеи, — здесь. Крис, пожалуйста. Джисон жмурится. В этом желании сознательного ровно столько же, сколько и не: не до конца ясно, диктуют ли это кровавые узы, его ли собственная привязанность. Крис входит снова и снова, трахая его задницу так крепко, не позволяя себе остановиться и на мгновение. От вида сладкой нежной шеи его клыки буквально чешутся, слабо удлиняясь: и без того огромные обычно, они становятся острее лезвия. Крис наваливается сверху, придавливая Хана горячим и крепким телом. Его движения становятся короткими и хаотичными, он буквально бьется внутри Джисона, раз за разом кратко задевая головкой чувствительной местечко. Хан едва не плачет, притираясь собственным членом к чужому крепкому животу. Кристофер рычит, замирая внутри: Хан чувствует, как плотный и грубый поток спермы заливает его дырку, и от сладкого ощущения наполненности его отрывает только чувство опьяняющей, кошмарно резкой боли. Кристофер вгрызается в изгиб его шеи, замирая. Яд вампира проникает в артерию, отравляя человеческий организм — словно консервируя кровоток. Хан громко стонет, сжимаясь вокруг члена, вокруг Криса. Его глаза закатываются, когда он кончает, заливая семенем их животы. Крис держит его в своих зубах пару долгих мгновений. Джисон — самый вкусный из всех, кого он пробовал. Он едва сдерживает едкое, почти мерзкое желание испить эту чашу до дна. Джисон чувствует, как силы медленно покидают его тело. Пальцы находят освещенную Луной спину Кристофера, слабо поглаживая едва заметные веснушки на его лопатках: те почти стерлись за ненадобностью со временем, ведь на солнце вампир не бывал веками. — Крис, достаточ— Не успевает произнести прежде, чем он и вправду отрывается от шеи. Взгляд хищный, кошмарно темный, но Джисону, увы, уже не страшно. Оргазм буквально выжал его тело, заставляя нервные окончания сгорать в чувственной агонии. Он прикрывает глаза. Губы тянутся в слабой, но такой знакомой улыбке: — Теперь я точно подарил тебе свою жизнь.