Шёпот на изломе

Шёпот стал началом. В первые дни он был неразборчив, жужжал назойливо в голове, был частью общего шума, к которому Минхо привык — не более. Такая у него была судьба: с выверенной жестокостью она вела его к пепелищу, и невозможно было от этого сбежать. Он понимал, насколько бесполезно пытаться хоть что-то изменить, проклятье всегда его находило, и самое страшное было то, что люди приходили вместе с ним. Наивность исчезла из его крови ещё лет в пять, когда родители решили выставлять его как «чудо» на всеобщее обозрение. Мальчик, который умел читать мысли. Когда ты маленький, тебе кажется это игрой. Родители улыбаются, постоянно хвалят тебя, а незнакомцы задаривают шоколадками и гладят по голове. Но через год такой жизни чужие голоса становятся собственными. Они порабощают, подчиняют любое самостоятельное движение или хотя бы зачаток чего-то своего. Минхо слишком рано узнал о страшных вещах, с которыми не стоило сталкиваться не только детям, но и взрослым. Сколько раз его выворачивало наизнанку после услышанного от случайных мужчин, которые скалились и их глаза блестели в темноте от желания, что пропитывало стены и делало их липкими. Кошмары по ночам разрывали его на куски, оставляя хрупкое «живое» открытым для грязных помыслов, а родители вновь и вновь по утрам будили его и заставляли прикасаться к яду, от которого нельзя было очиститься. Он помнил, как мама тисками сжимала его плечо, пока милым голоском щебетала с очередным заказчиком, не давая Минхо ступить и шагу от неё — сугубо передача заплатившему, никаких вольностей. Маленький мальчик превращался в сосуд, который наполнялся скверной, и всем было всё равно, как он себя чувствовал. Важны были только деньги. Болезни начали подтачивать тело ребёнка, а ослабленный разум уступал им день ото дня. Родители чаще кричали, чем проявляли ласку, занятые тем, чтобы найти новых клиентов для услуг, что они предоставляли. Правда, не совсем они, они сдавали сына с его отвратительной способностью другим людям, чтобы он выведывал чужие тайны. Несколько раз Минхо был развлечением на вечеринке богатых людей, а порой... Те дни он забыл. Вычеркнул. Изничтожил. Он умолял родителей прекратить, дать ему хоть раз услышать самого себя, а не всю эту гниль, что цеплялась к нему комьями, все те руки, что тянулись к нему, чтобы подчинить себе. Родители были глухи, они старше, они знали, как будет лучше. Минхо потерял в те годы что-то очень ценное, он уже не узнает, что это было, потому что такие вещи даются единожды. Тогда он всё это запер в себе и выкинул ключ. Не было смысла об этом переживать, его не исправить, ему было не помочь. Когда ему исполнилось двенадцать, он притворился, что его способность пропала. Шрамы с того дня останутся с ним до конца жизни. Родители сделали всё, чтобы решение Минхо стоило ему очень дорого. Родителям не хотелось возвращаться в бедность. Минхо же устал содержать людей, которые давно перестали быть его семьёй. Родители погрязли в долгах, и поговаривали, что в конце концов сбежали в другую страну. Минхо отдали тётке на воспитание, которая при любом его появлении обязательно крестилась и плевалась через левое плечо. Она кормила его только рисом и запрещала выходить из дома без необходимости. Минхо закончил школу тогда кое-как, понимая, что это был единственный выход, хоть как-то выжить и не вылететь на улицу. Ему не на кого было надеяться, он был один. У Минхо ухудшился слух, но чёртовы мысли людей звучали всё также громко и проникали в черепную коробку, почти не находя препятствий. Тремор рук беспокоил, когда ему вздумается; голова часто кружилась, синяки под глазами становились нелепыми пятнами на его белом лице. Как его тело до сих пор функционировало было загадкой, Минхо ждал, когда и ему надоест влачить его бренную душу, и оно наконец откажет, но тело было упрямо, и Минхо оставалось подчиниться его воле. В школе его сторонились, часто мелькали в коридорах режущие по живому сплетни: «Он какой-то больной на голову. Мама рассказывала, что от него даже родители отказались». Минхо было всё равно, правду говорят, что тут поделаешь. Как только он окончил школу, тётка наконец вздохнула полной грудью и поспешила выкинуть все его вещи из её прокуренной квартирки. Минхо не сопротивлялся, это было к лучшему. Подработка кассиром позволила ему скопить на комнатку чуть ли не за пределами Сеула, но оттуда его так просто уже было не выгнать. Это уже что-то почти своё, пускай и снимаемое. В том магазине он и продолжил работать после выпуска, хозяин к нему привык — он получал сущие гроши и, в отличие от остальных, не жаловался. Минхо ни о чём не мечтал и не ставил цели, было незачем. Он работал в ночную смену, вдобавок устроился уборщиком в китайский ресторанчик и предпочитал остальное время тратить на сон. В нём давно погас огонь, а новый так и не зажёгся. Он с каким-то невообразимым упрямством влачил свои дни по одному и тому же сценарию. Иногда задерживал взгляд на высотках, что выросли за последние годы около его работы, просчитывал варианты и откладывал их куда-то на завтра. «Значит, не сегодня». И вновь шёл на другую подработку. Мысли людей превратились в едва различимый фон, ничего нового он там уже не услышит. Шёпот порой путал его, выходил из потока незаметным светом маяка, что исчезал в то же мгновение, что и появлялся. Минхо тогда сбивался и ему приходилось заново считать выручку или вновь пытаться вспомнить, как до этого расставлял продукты . Минхо окутывали чужие грехи, которые люди пытались спрятать поглубже ото всех, вот только сам парень с лёгкостью поднимал их на поверхность. По щелчку пальцев он мог бы разрушить жизнь, но думал лишь о том, чтобы набраться сил и закончить со своей. Просто некоторым людям не стоило появляться на свет, и Минхо был одним из них. Но потом шёпот стал различимей. Минхо перед закрытием своей смены кормил кота, что прибился к их магазинчику. Кошки — единственные живые существа, у которых Минхо хотел бы узнать, о чём они думают. Ему казалось, что их мурчание способно излечить самые глубокие раны. Сколько же кошек ему необходимо встретить, чтобы весь тот мусор, которым наполнили его люди, смог испариться? — Можно было бы начать с трёх. Им предстоит сложная работёнка, пришлось бы очень много мурчать, — Хо погладил рыжего кота, который поспешил залезть на его коленки и уткнуться пушистой моськой в его лёгкую кофту, которая никак не подходила для осенней прохлады. — Будешь моим маленьким обогревателем? Кот довольно заурчал. И тут Минхо чётко услышал: — Мило. Он встрепенулся, кот непонимающе мяукнул. Сам же парень оглядывался по сторонам, пытаясь понять, кто нарушил спокойствие их компании, но поблизости никого не было. В этом голосе были знакомые нотки, словно отзвук, который наконец до него добрался, но именно его он и ждал. Минхо было не по себе. Он давно перестал верить людям и их помыслам, но это... Что-то было не так. Мечущиеся сомнения, услышав одно простое слово растворились, парень впервые в жизни почувствовал что-то похожее на умиротворение. Рыжий кот вопросительно мяукнул, Минхо перевёл на него взгляд. — Ты тоже это слышал? Кот моргнул и спрыгнул с рук Минхо, он ушёл по своим делам растворившись в мраке подворотни. С того вечера шёпот стал наглее, проявляясь громче остального шума. В последний раз Минхо услышал его, когда порезал руку, ловя падающую бутылку из рук пьяного покупателя: — Пожалуйста, будь осторожнее. Бутылка тогда разбилась, наполняя магазин неприятным запахом спирта, а недовольные крики мужчины добавили красок этому вечеру. Наконец убравшись и выпроводив смутьяна, Минхо нахмурился и сказал: — Не надо говорить под руку, — шёпот будто смутился и произнёс своё неуверенное «прости». Минхо не стал продолжать разговор, он жалел, что уже дважды показал, что слышит незнакомца. К добру это не приведёт, нужно было игнорировать, как в детстве, и тогда от него отстанут. Тем более незнакомец явно крутился где-то рядом, иначе как Минхо мог его чувствовать. Но... Почему так чётко? Почему этот голос выделялся среди остальных? — Это всё не по-настоящему. Минхо покачал головой, то, что его разум так реагирует может быть следствием ослабления из-за его способности, которая постоянно пожирала силы и здоровье. Влияние голосов на него могло возрасти, и тогда он вновь перестанет различать «своё» и «чужое». — Чёрт. Угораздило же его приглянуться какому-то ненормальному. Он задумался о том, чтобы уволиться, дальше, если повезёт, его след незнакомец потеряет. Но вечером, вновь гладя рыжего кота, понимал, что не сможет оставить его одного, а взять с собой не было возможности. — Что ж, Рыжик, пока я побуду с тобой. Даже, если это кончится плохо, я постараюсь не покидать тебя, как можно дольше. Кот мяукнул в ответ, а Минхо показалось, что в этот раз шёпот настиг его не через слова, а через ощущение вины. Только вот за что? Шёпот с тех пор не появлялся, зато теперь у Минхо образовалась другая проблема — постоянный покупатель. Он приходил чуть ли не каждый день около трёх часов ночи и находил самые бредовые причины, чтобы подольше задержаться. — Скажите, этот хлеб можно есть до восьми утра? — Минхо хмурился и пытался найти хоть какой-то знак, что человек либо сумасшедший, либо это был какой-то розыгрыш. — Что вам мешает? — Я мог бы сказать, что принципы, но, честно говоря, с бессонницей они становятся всё слабее, — незнакомец широко улыбнулся, показывая свои ямочки на щеках. Минхо вздохнул и пробил его покупки. Не буйный, спасибо и на том. На следующую ночь покупатель набрал энергетиков и безвкусных батончиков. — Вам не скучно тут всю ночь одному? — В другом случае Минхо бы уже вызвал полицию: то ли выведывают, чтобы ограбить, то ли пристают, но с этим покупателем было ясно — он был просто дурной. — Это моя работа, — сквозь зубы отвечал Минхо и упаковывал в пакет продукты. — А да, я забыл, — и незнакомец глаза потупил, но уходить никуда не собирался. И будь в Минхо хоть капля жалости к людям, то он обязательно бы поддержал эти несуразные диалоги явно одинокого человека, но это была не его забота. Так продолжалось месяц, Минхо уже начал привыкать к этим нелепым разговорам, они стали частью рутины, как и кормление Рыжика после смены. И покупателю стоило отдать должное, он был очень стабилен в своих привычках: приходить посреди ночи в магазин и проверять крепость терпения Минхо. Тот нашёл ему и другое применение, незнакомец изредка перетаскивал тяжёлые мешки с погрузки и покорно слушал указания Хо, где что расположить, нисколько не выказывая недовольство. Спина Минхо никогда себя не чувствовала настолько хорошо. — Кажется, ко мне прибился ещё какой-то непутёвый кот, — жаловался Минхо Рыжику, поглаживая того по грязной шёрстке. Тот не отвлекался от миски с едой, его это совсем не удивляло. Закончив трапезу, кот вдруг замер и уставился в полумрак улицы. Раздались эхом чьи-то шаги, и пока Минхо решал, что лучше — хватать кота и запираться в магазине или же попытаться отбиться пустым пакетиком с кормом, перед ним предстал запыхавшийся постоянный покупатель. — Успел! Я боялся, что вы уже закрылись! Минхо моргнул посмотрел на кота, тот моргнул ему в ответ: они сошлись в общем мнении, что этот человек не опасен, скорее наоборот, опасность он мог представлять только для самого себя. — Мы и закрыты, моя смена закончена. Взгляд покупателя потускнел, его частое дыхание на секунду прервалось, а потом вернулось к прежнему темпу, выглядел он сегодня неважно. На тёмной худи виднелись красные пятна, щека его была опухшей, а на костяшках содрана кожа. — Извини, я тогда... Я пойду. — Ты так торопился. Что хотел купить? Незнакомец застыл, провёл рукой по задней части шеи, открыл рот и снова закрыл. А потом как-то уж очень тяжело вздохнул, что у Минхо непроизвольно сжалось сердце, словно он задал очень сложный вопрос, ответ, на который должен был решить судьбу целого мира не иначе. — Наверное, тебе нужны перекись и пластырь, — сказал Минхо. Парень посмотрел на свои руки, будто видел их впервые, и отрывисто кивнул. — Пойдём, пробью тебе, пока сменщик не пришёл. Они зашли внутрь магазина, который наполнялся утренней прохладой и серостью. Минхо взял первый попавшийся пластырь, он оказался с котами. Задумался, что стоило и ему домой такой прикупить, вдруг тогда Рыжик примет его за себе подобного. — Давай обработаю, — покупатель протянул руки над стойкой, кровь на них уже застыла, но выглядели они разбитыми, боль ещё не утихла и продолжала пульсировать. — Может щипать, — но парень даже не дёрнулся, когда Минхо впервые к нему прикоснулся. Он стоял без движения, будто боялся, что может разрушить какой-то морок, что игрался с человеком в этот час. Пластыри с чёрными котами забавно сочетались с тёмным одеянием покупателя, Минхо улыбнулся, новые модные тренды. Незнакомец внимательно следил за ним, что-то похожее на любопытство угадывалось в глазах напротив — непривычно, Минхо отвернулся. Будто бы такое проявление внимания было не к месту, не для него. — Спасибо, — тихо произнёс парень и спрятал руки в карманы худи. — В следующий раз будь аккуратнее, я не могу каждый раз задерживаться на работе, — Минхо сощурил глаза и скорчил самое суровое выражение на лице. — Я не хотел, — затараторил парень. — Я уже собирался выходить, как пришлось вмешаться, и я не смог... — Ладно—ладно, — Минхо махнул чеком, который положил между ними. — Сегодня я сделал исключение, и верю, что ты такой оплошности больше не повторишь. Звонкий смех незнакомца пробудил Хо от дымки сонливости, покупатель сиял и мягко заполнял собой пространство. — Я Чан. — Минхо, — удивлённо, словно задавая вопрос, ответил взаимностью парень. Он явно был под воздействием заклинания, что наложил на него этот парень, что-то внутри ёкнуло и ответило на этот призыв. — Спасибо, Минхо. Я приду завтра вовремя. — Постарайся, а то больше никаких поблажек, — Минхо проводил его взглядом до самой двери и только тогда смог освободиться от его влияния. «Не увлекайся», — а сам себе не поверил, что сможет устоять. С того дня Чан закрепился в его жизни, у того будто рычаг безопасности сорвало, он перестал придумывать глупые вопросы, и просто рассказывал о своей жизни, не ожидая никакой реакции в ответ. Минхо не перебивал, он скорее получал удовольствие от наблюдения за странным человеком, который так просто решил быть рядом, что он ещё учудит? Чан говорил о своей работе и детстве, о лучших друзьях и прогулках на природе. О том, как он уже несколько недель не ходил в качалку, но бегал до круглосуточного, где работал Минхо, так что тоже физическая активность. Его друг Хан подозревал Чана в том, что он работал на другую музыкальную компанию на полставки, и каждый раз планировал проследить за ним, но засыпал раньше времени на диване в студии. Порой Чан показывал фото своей собаки, которая осталась с родителями, а потом ходил кормить Рыжика вместе с Минхо; спрашивал у пушистого о его делах и старался втереться к нему в доверие. Он носил Минхо кофе, что варил сам, и булочки, купленные неподалёку ещё днём. — Просто поблизости ничего не работает в это время, поэтому я заранее выхожу всё купить. — Зачем? — Чан пожимал плечами и пододвигал ещё одну булочку Минхо. А Минхо каждый раз возвращаясь домой, корил себя, что позволял кому-то к себе приблизиться. Он устал от одиночества, но от очередного человеческого ожога он уже не оклемается. — Не этого ли ты хотел? Наконец исчезнуть, чем не способ? В нём вырастало что-то необъяснимое; что-то, что подсказывало: это не медленный суицид. Не тот, где в конце в него воткнут нож и провернут несколько раз. Нет. Он хотел, чтобы в этот раз... — Можно? Можно ли мне так? И закутывался посильнее в одеяло, потому что хотелось. До покалывания в пальцах, до скрученных узлов в животе и до слёз, что не было сил смахнуть, просто хотелось, да и всё. Самое простое и банальное желание: хотеть быть нужным. И с Чаном это было легко. Он был таким неловким и одновременно аккуратным в общении: всегда старался не разрушить стены, а постучаться, спросить разрешения и, если надо, то сделать шаг назад и снова попытаться потом. Когда Минхо плохо себя чувствовал, он его не донимал, а проводил время с Рыжиком. В хорошие дни Чан крутился вокруг парня юлой и спрашивал множество вопросов, и будто пытался прикоснуться чуть глубже, чем был способен, а затем смешно щурил нос и задумывался, почему же не получалось. И Хо думал протянуть руку и дотронуться в ответ, впервые до кого-то по своему желанию, и тогда он осознал одну вещь — он не слышал мыслей Чана. Минхо привык к фоновому шуму, который не замолкал ни на секунду, поэтому сразу и не заметил, что что-то было не так. Он стал прислушиваться: ни разу, ни единой мысли, как бы он ни старался, он не понимал, что творилось в голове Чана. Это было как-то неправильно, как-то не на своём месте — зуд, что возникал и не оставлял в покое. Он не знал, о чём думал Чан, а значит он не видел и его настоящего, не понимал, откуда способен прийти смертельный удар. — Минхо, всё в порядке? Я мешаю? — Нет, просто устал, — мысли не слушались, вспышками ранили и закручивались в сомнения, Минхо вздохнул и прикрыл глаза. Оказаться бы не здесь, а в своей маленькой комнатушке, где стены, как неприступная крепость, держат со всех сторон и не дают распасться на части. — Хочешь, я с утра ещё за кофе сбегаю? Ты как раз смену закроешь, я успею к этому моменту. Минхо покачал головой. Неприятное предчувствие поселилось в нём, он всматривался в черты Чана, в напряжение, что залегло в его плечах, как он сжимал пустой стаканчик, и как он скрывал самое важное. Хо же знал с самого начала, ему тогда не показалось, он просто предпочёл не обращать внимания, а когда всё зашло слишком далеко, он наконец увидел правду: — Ты знаешь, что я могу читать мысли. Всё тело Чана затвердело, стало мрамором, он хмурился и смотрел на стаканчик в своей руке. Это было обвинение, но ни в коем случае не преступление, пока Минхо не раскроет его истинные мотивы, а он их не слышал. — Да, — глухо произнёс Чан, его мысли были пусты. — Зачем тебе мои способности? — Ногтями он царапал почерневшее дерево прилавка, главное не смотреть проблеме в лицо, иначе он уже не сможет сбежать, нужно отвлечься, выдержать, показать, что он ещё способен к борьбе. — Что? О чём ты, Минхо? — Чан сжал стаканчик и звук сминаемого картона показался слишком громким, словно щелчок, который возвестил о начале катастрофы. — Ты хотел сблизиться, чтобы их использовать, вот я и спрашиваю зачем. Хочешь подслушать план продвижения у другой музыкальной компании? Слова чужой невыпущенной песни? Может, компромат? — Из Минхо вырвался крик, в котором таилось всё то, что накопилось с детства. Нескончаемая боль, которую приходилось затыкать и удерживать, пыталась разрушить всё и вся, что находилось поблизости. Сердце колотилось, в висках пульсировала тупая боль, он чувствовал себя обессиленным, готовый в последней попытке впиться в чужое горло, чтобы, пускай и напоследок, но оставить в этой жизни след, который покажет всем остальным, что Минхо был и ненавидел всё то, что с ним сделали другие. — Нет, Минхо, погоди! — Убирайся! Я этим не занимаюсь! Тебе всё равно никто не поверит! Уходи, больше не приближайся ко мне, — фразы получались рваными, он задыхался и хватал ртом воздух, который ускользал от него. Нужно было что-то делать — прогнать это дурманящее наваждение, избавиться от него. Минхо начал толкать Чана к выходу, и тот растерявшись почти вылетел из магазина, но в последний момент выронил стаканчик и схватился за запястья Минхо. — Ты мне нравишься! — Признание оглушило Минхо, он остановился и беспомощно старался зацепиться за привычные вещи — за возможную ложь, которую ему снова пытались внушить. Но Чан продолжал. — Я впервые увидел тебя, когда ты кормил Рыжика, тогда ты меня и услышал. Я подумал, что сам не заметил, как произнёс вслух, а потом ситуация повторилась. — Чан запнулся, набираясь сил, чтобы вновь продолжить. — Потом понял, что мои мысли мешают тебе. Я подумал, что если познакомлюсь с тобой, то лучше смогу себя контролировать и тогда не доставлю тебе проблем. Но всё вышло немного иначе. — Я хотел узнать тебя лучше, — кадык дёрнулся, Чан сглотнул. Он провёл пальцем по запястью Минхо, дрожь пробежала по телу. — Ты казался неприступным, и я не знал, как действовать. Я никогда не умел знакомиться… Ты и сам это видел. Но ты всё равно не отвергал меня, и я… Меня потянуло к тебе, Хо-я. Но ты не был готов к отношениям, и я не знал, нравлюсь ли тебе. Мне с тобой хорошо, и просто хотелось быть рядом, не требуя большего. — Тогда пусти, — Чан чуть отпрянул. Последняя просьба перед тем, как они вместе шагнут в пропасть. — Что, Хо-я? Я не понимаю... — парень наклонился вперёд в поиске разгадки ловушки, которую Минхо ему подготовил. — Пусти меня в свои мысли. Чан отпустил его руки и кивнул, и в тот же миг на Минхо нахлынул такой поток эмоций и мыслей, что он отшатнулся, парень успел его придержать, но Хо оттолкнул его. Всё смешивалось в голове: чужой стыд, страх, надежда и нежность. Столько нежности, которая тянулась огромными пластами, что могла под собой запросто похоронить Минхо. Путы, из которых не вырваться и не отбиться, и мысли скакали от одной к другой. «Я идиот». «Хо-я, пожалуйста, не отталкивай». «Разреши остаться». «Хотел, как лучше, ты мне дорог». «Пожалуйста». Минхо медленно сполз по стенке и сел на грязный холодный пол, он схватился руками за голову и зарыдал, резко поток прекратился, а Чан опустился перед ним на колени и начал шептать извинения. — Минхо-я, прости, пожалуйста, я не хотел причинить боль. Внутри что-то хрустнуло, и осколками впилось в самую суть. Но как было ему объяснить, что не от боли Минхо рыдает? А от надежды, которая расцвела в нём неконтролируемым огнём, что он не знал, как с этим совладать. Что-то такое сильное впервые полностью завладело им, просто потому что кто-то выбрал его, поставил на первое место и продолжил оставаться рядом. Почему такой человек, как Чан хочет, прикасаться к такому, как Минхо? И Хо сделал рывок навстречу, потому что он хотел попробовать на вкус совершенно иное, чем чёрное марево чужих проклятых мыслей, а лёгкое тепло, которое готово было заполнить его до отказа. Он поцеловал Чана. Мягкие губы, сначала плотно сжатые от неожиданности, чуть дрогнули и приоткрылись, впуская его. Минхо поддался влечению, ещё сильнее обхватил шею Чана и зарылся руками в его волосы. Тепло хлынуло внутрь, заставляя разжигать его сильнее и отдаваться ему полностью. Тихий стон раздался между ними, Минхо не хотел отрываться. Поток мыслей Чана вновь хлынул и взял его в плен, и парень растворился в нём, отпустил остатки контроля и страха, и его подхватили. Чан сжал его в крепких объятиях и ласкал его губы в ответ. Колени чуть поддались, и Хо потянулся ближе, как будто боялся, что миру придёт конец, если хоть на секунду их связь прекратится. Глубже, отчаяннее, как будто хотел запомнить каждый изгиб губ, каждый желанный звук, вырвавшийся между ними. Дыхание обжигало, сплетая между ними тесную связь. Они стали единым целым, связанные чувствами, и наступил новый день, первые лучи солнца осветили круглосуточный магазин.

°˖✧

На следующий день его любимый постоянный покупатель вновь стоял напротив него. — Привет, Минхо, — искорки глаз Чана были направлены прямо на Минхо, не боясь встретиться с его взглядом в ответ. Ему нечего было скрывать, все мысли теперь были открыты перед парнем, а ещё нежность и, кажется, любовь. Кончики ушей Минхо покраснели. — Привет, Чан, — и весь остальной шум перестал существовать. «Я соскучился», — мелькает в мыслях Чана, и он ставит любимый кофе Минхо на прилавок вместе с ещё тёплыми булочками. Щекочущее чувство поселилось внизу живота, волнение покалывало грудную клетку, Минхо опёрся о прилавок, чтобы не дать чувствам снести себя. Ему казалось, что если ухватиться за происходящее, то можно переродиться. Стать не тем, кем его растили родители, а тем, кем он должен был быть с самого начала. Видимым. Любимым. Просто самим собой. Кажется, теперь у Минхо появились первые мечты: забрать Рыжика с улицы и вновь поцеловать Чана.