Неотправленные письма Старейшины Илин (Вэй Усяня)

После ожидаемой всем миром заклинателей смерти Вэй Ина Цзян Чэн в одиночку отправился на гору Луаньцзан. Он не знал, зачем посетил это безжизненное пустое место, где не было ничего, кроме тоскливых отголосков прошлого и серого неба над головой. Возможно, он просто не мог смириться с тем, что последний — и самый важный — человек в его жизни навсегда ушёл. Он брёл долго, пока тянущая пустота и скребущее чувство, похожее на вину, не привело его к пещере Фумо. Вход в нее слегка засыпало мелкими камнями — должно быть, разрушительная сила Вэй Ина пошатнула всю местность. Изнутри жилища Старейшины Илин веяло отчуждённостью и холодом. В стенах хранились растаявшие воспоминания и голос, который Цзян Чэн больше не услышит. Он так и не смог вернуть шисюна в Юньмэн, так и не смог защитить его... И все те обещания, что Вэй Усянь давал много лет назад, обратились в пепел, развеянный по ветру. Теперь его нет, как нет всех тех безликих надежд исправить всё. Цзян Чэн вошёл в пещеру, напоенную остатками тёмной энергии шисюна. Словно он всё ещё тут, сидит в тени над очередным изобретением, и только дева Вэнь сможет вытащить его наружу, чтобы увлеченный Старейшина Илин не сгинул от голода во мраке своего жилища. Но внутри — ничего. Только ощущение тоски, проникающее под кожу. Оно жалило, душило и горчило на языке невысказанным «прости». Прости, что не спас, прости, что не помог, прости, что не был рядом. Но что толку от этого сейчас? Мёртвым извинения не нужны. Цзян Чэн прошёл вглубь, где были хаотично раскиданы свитки и незаконченные чертежи будущих созданий тёмного искусства, которым теперь не суждено воплотиться в руках легендарного гения. Через время сюда вернутся благородные совершенствующиеся, противники зла, чтобы забрать полезные для их орденов наработки отступника и злодея. Лжецы и лицемеры. Цзян Чэн шёл всё глубже в пещеру, медленно продвигаясь сквозь время настоящего в то недалёкое прошлое, где шисюн был жив. Повсюду — он: в записях и зарисовках; в недоработанных разработках, которые наверняка потрясли бы великих бессмертных; в стенах, на которых он со скуки изображал всё подряд; и в... стопке странных листов, скрытых от посторонних глаз. Она стояла в углу, скрытая камнем и грязно-красной тканью на ней, но глава Цзян сумел заметить её. Он, словно что-то внезапно повлекло его, оказался подле записей, спрятанных подобно страшной тайне. Она была небольшой, кое-где небрежно исписанной или помятой, но текст в них разительно отличался от заумных заклинаний. Это были письма, которые он так и не отправил. И все они предназначались ему, Цзян Ваньиню. Едва ощущая себя, он дрогнувшими пальцами принялся читать одно из них. «Привет, Цзян Чэн. Я знаю, что ты злишься и не понимаешь, почему я так поступаю. Я не пытаюсь найти себе оправдание, потому что знаю, что такое не оправдать, но я действительно не могу по-другому. Этот героизм, возможно, приведёт меня к худшим последствиям, поэтому я заранее пытаюсь отгородиться от клана Цзян, чтобы репутация Юньмэна не пострадала. Ты, должно быть, считаешь меня подлецом, каких свет не видывал, и этого я не отрицаю, но я не отступлюсь. Пусть хоть весь мир встанет против меня, я в одиночку буду противостоять всем. Прости за всё.» Почерк Вэй Ина неровен, словно он писал дрожащей рукой. Цзян Чэн ощутил, как тоска по брату стала ещё сильнее, грозясь вылиться наружу горькими слезами. Сглотнув эмоции, он взял другое письмо. «Я так скучаю по Пристани. И по тебе. По тебе больше всего, А-Чэн, и каждый день вдали от дома подобен искусной пытке, которой я подвергаю себя сам. У меня есть Вэнь Цин, А-Юань и Вэнь Нин, иногда заглядывает Лань Чжань, но это всё не то. Тебя мне не хватает, и только мне одному известно, сколь тяжко не видеть тебя каждый день. Когда ты злишься, ворчишь или молча находишься рядом, мне легче. Даже если весь мир будет рушиться, с тобой рядом мне не так безнадежно. Мы же Два Героя Юньмэна, помнишь?» Ноги сделались ватными от ностальгии. Не той приятной и мягкой, а той, что напоминает о том, насколько сильно жизнь отличается от прежней. И по-другому быть не может. Третье письмо совсем короткое, но текста почти не разобрать — перечёркнуто. «Тоска по тебе, Цзян Чэн, меня гложет. Сердце моё вот-вот перестанет биться без тебя. Я так люблю тебя, А-Чэн, и любовь эта вот уже много лет как перешла черту дозволенного. Это невыносимо. Я задыхаюсь без тебя.» Четвертое письмо длиннее, и бьёт оно под дых, так, что из лёгких выбивает воздух. «И зачем я продолжаю писать письма, если ни одно так и не решился отправить? Не знаю. Но я не прекращу. Сегодня вспоминал времена, когда мы были младше. Тогда всё было гораздо проще и ярче. Жизнь была жизнью, настоящей и полноценной, которой я радовался, невзирая на любые проблемы. Сейчас же, когда мы прошли через войну и стали взрослее, я вижу мир по-другому. Для меня он серьёзнее и опаснее. Теперь он не настолько яркий, коим был в детстве. Мы изменились — изменился и мир. Но я всё ещё, как наивный мальчишка, верю в то светлое будущее, которым грезил. Глупо, да? Меня презирают и кличут обезумевшим предателем, не знающим морали и уважения, ждут, когда я оступлюсь, чтобы уничтожить. Это не мешает мне верить, что однажды наступит рассвет. Ночь уйдет, и солнце снова будет высоко над нами, и дни перестанут быть днями выживания. Они вновь станут той далёкой жизнью радостей и истинного счастья. Сможем ли мы когда-нибудь избавиться от боли? Сможем ли начать всё заново, на руинах былого? Я не уверен, простишь ли ты меня за все те грехи, что я совершил. Но я мечтаю, пусть глупо и по-детски наивно, что в один день мы снова встанем плечом к плечу, чтобы идти вперёд вместе.» Зачем Цзян Чэн взялся за эти письма? Они уничтожают его изнутри. Режут мечами наживую, беспощадно распарывая плоть и органы. Ему стало плохо. На душе. Он вдруг понял, что на них всё это время лежал незримый неподъёмный груз глубокой сердечной привязанности к человеку. К тому, кого больше нет... Вэй Усянь, ты должен вернуться обратно и сказать всё это лично! Пятое письмо: «Цзян Чэн, я все время говорю, что с этой тьмой совладаю. Я говорю это тебе, говорю Лань Ванцзи, говорю Вэнь Цин и Вэнь Нину. Но знаешь, на самом деле порой я задумываюсь, действительно ли верю в это. Мой разум заволакивает пеленой, я вижу то, чего нет, и слышу то, что слышать не должен. Временами тьма оборачивается против меня, но об этом я никому не говорил. Даже себя продолжаю убеждать, что контролирую это. Ты единственный, кому я могу доверить этот секрет. Пожалуйста, останови меня, когда я перейду черту.» Письмо выпало из рук. Цзян Чэн попытался вдохнуть, но ощутил только тупую боль в груди, и смысл иероглифов, кривоватых и таких искренних, ускользал от разума. Глава Цзян откинул письмо прочь, чтобы не видеть и не осознавать, что с такой надеждой Вэй Усянь просил. Это ведь значило нечто гораздо более страшное, чем простое вразумление. Холод пробрал изнутри. Мерзкий, сковывающий, вездесущий. Шестое письмо он читал с опаской, задыхаясь от кома в горле. Оно было покрыто кляксами и едва различимым почерком написан, как если бы Вэй Ин спешил или... терял координацию. «Тьма всё сильнее, Цзян Чэн. Мне страшно. Борьба даётся всё сложнее. Я проигрываю. Я приму наказание. Пусть демоническая энергия убьет меня, нежели я, потеряв контроль, стану монстром. Я готов заплатить такую цену за использование тёмного искусства. Прости ещё раз, А-Чэн, я дурак. Я подвёл тебя. Я плохой друг.» Седьмое письмо было последним, запятнанным кровавыми следами. «Это почти конец, А-Чэн. Руки не слушаются, а тьма всё больше травит тело и разум. Вэнь Цин начинает подозревать, что я не в порядке. Я боюсь не смерти, а потери контроля. Вдруг я разрушу всё? Убью? Этого нельзя допустить. Мне ещё страшнее. Я стараюсь держаться. Боюсь себя, боюсь того, кем я могу стать. Я хочу, чтобы ты обнял меня и я перестал страшиться неизбежного. Пожалуйста, приди ко мне. Останови меня.» Цзян Чэн ощутил, как внутри всё сжалось до точки и заледенело в таком состоянии, храня в себе всю вселенскую боль, — режущую, колющую, душашую и ещё с десяток, гуй их раздери, видов — что жгла посильнее любого пламени. Что-то в душе жалобно затрещало, зацарапало грудную клетку и заставило чувства мешаться в неразборчивый коктейль, который пробил броню и позволил горячим слезам потечь по щекам. Его шисюн, его родной А-Сянь превращался в марионетку тьмы. И он это осознавал. Он боялся этого не меньше всех других. Это больно принять. Вэй Усянь исчез, оставив после себя лишь ворох неотправленных писем. Это всё, за что Цзян Чэн мог ухватиться, чтобы сохранить иллюзию былого, безвозвратно ушедшего. Эти письма — зыбкая связь, что тянется между ними даже сквозь смерть. Её не оборвать, даже если душа рассеется. Цзян Чэн забрал эти письма из Фумо и сохранил в своих личных покоях, порой перечитывая, чтобы облик шисюна никогда не исчезал и навсегда оставался в памяти. А спустя тринадцать лет Вэй Усянь перерождается и они встречаются вновь.