Поверить в рассвет

Был поздний вечер. Но рассеянный летний свет всё ещё вычерчивал пустую комнату довольно ясно, да и незакрытая дверь впускала резкость коридорных лапм. Сил, чтобы закрыть её и опустить щит непроницаемо-чёрных штор, дабы сравнять внутренний мрак с внешним, не было. Ни на что сил уже не было… Он трупом лежал на кровати и смотрел в никуда. А мёртвая тишина общежития неотступно и тонко звенела в ушах. Хотя как раз она была довольно необычна. В такой час всем, у кого не была запланирована работа, полагалось быть уже давно дома. Что закономерно порождало довольно насыщенный и разнообразный фоновый шум всех уровней раздражительности. Но в последнее время мемберы сильно уставали и, вернувшись с очередного расписания, тут же исчезали в своих комнатах в надежде хотя бы доползти до кровати, в связи с чем практически прекратились даже ранее частые мелкие стычки на бытовой основе. К тому же многие любители разборок теперь частенько вообще оказывались в разъездах. Несмотря на строгий запрет (а во многом именно из-за него), половина принадлежащей соседу комнаты пустовала. Ибо не звёздное это дело — правила соблюдать. (Хотя надо отдать должное, так было и до появления “звёздности”.) Где на этот раз шляется взбалмошное нечто было неясно, но что оно сейчас усиленно развлекается, топясь в алкоголе в компании приятелей, было совершенно очевидно. Раньше осознание этого заставило бы долго и мучительно переживать, прокручивая в голове всевозможные варианты возникновения очередных скандалов и нелицеприятных сплетен. Но сейчас было всё равно. Пусть делает, что вздумается. Ведь лидер огребёт, даже если ничего серьёзного не случится… Лидер… Если ты лидер, то это по умолчанию означает, что ты должен. Всё, всегда и всем. Ты должен улыбаться, должен быть спокоен, собран, вежлив, должен благодарить всех вокруг, за всех извиняться и ниже всех кланяться, неукоснительно соблюдая целую кучу всего того, на что остальные с успехом забивают. Должен быть примером, образцом, идеалом. Кем угодно, но только не человеком. А потом должен покорно выслушивать претензии окружающих, недовольных твоею неискренностью. О том, что искренность, настоящую и страшно уродливую в своей неприкрытости маскарадной мишурой, видеть никто не захочет, они естественно не задумывались. Дикое сочетание напротив — резких чёрного и белого с ядовито-красным — больно било по воспалённым бессонницей глазам. Поэтому он поспешил отвести случайно упавший на владения соседа взгляд. Но, как всегда, в последний миг невольно зацепился за висящую на стене картину. Это был пейзаж. Спокойно-ровная гладь тёмного моря под темнеющим над ним куполом пустого неба. Лишь у самой линии горизонта были размазаны тонкие штрихи облаков, блекло подсвеченные бледно-розовым. Обычно по освещению на картине можно точно понять, какое именно время суток изображено. Но здесь всё было неопределённо-странно: это могли быть как последние отсветы закаты, так и первые проблески утренней зари. Лично он всегда здесь видел только слабый закат, предшествующий неотвратимо густому мраку ночи. Что именно усматривал в пейзаже тот, кто его откуда-то и непонятно зачем принёс, оставалось только догадываться. Но почти наверняка это было что-то диаметрально противоположное. Младшие, увидев картину, изрядно похихикали по поводу того, что вздорному хёну гораздо больше подошла бы какая-нибудь буря, нежели такая умиротворённая идиллия. В ответ особо языкастым владелец пейзажа раздал парочку воспитательных тумаков, чем дело и кончилось. Однако его соседа картина беспокоила каждый раз, когда ненароком попадала в поле зрения. Понять наконец, что именно на ней изображено (закат или всё-таки рассвет), казалось почему-то очень важным… Он почувствовал, когда на пороге комнаты появился менеджер. Хотя и отключился от мира полностью, уйдя в размышления. Тело само встало и автоматически застыло, склонив голову в уважительной позе. Менеджер тоже очень устал. А ещё он был раздражённо-разочарован. Потому что Чонсу облажался. Опять… …Это было очередное расписание, за которое никто не хотел браться. Однако до последнего предполагалось, что оно всё же достанется кому-то другому. Поэтому, когда Чонсу в итоге поставили перед фактом, было уже поздно пытаться как-то подготовиться. Даже хотя бы морально. Осознание неизбежного провала накрыло моментально. Ну и… так оно в результате и вышло. Хотя он честно старался выложиться на всю… Его всегда почему-то ставили перед фактом. Словно не считали нужным спросить. Но винить их за это было глупо — Чонсу всё равно не смог бы сказать “нет”. Как и тогда, когда компания объявила о его лидерстве, раз и, вероятно, навсегда повесив на его шею неподъёмно-тяжёлый камень ответственности. Ответственности за всё и за всех. И он принял этот камень, давя в себе ужас. Принял, впервые по-настоящему осознав, что больше — некому… За возможность и предложения работать нужно всегда быть благодарным. Потому что востребованность — важнейший и нагляднейший показатель успеха. Это в их головы вдалбливали изначально и основательно. Интересно, хоть кто-нибудь из них тогда задумывался о том, насколько востребованными они когда-то будут? Все мемберы работали на износ. Все были на пределе. Но никто не жаловался, все старались держаться. Потому что никто не знал, как долго это продлится, но все понимали, что когда-нибудь оно закончится. И поэтому надо использовать момент возросшей популярности по-максимуму. Других, более известных участников, частенько звали в разные места одновременно. Приходилось выбирать, расставлять приоритеты. А роль затычки в возникших брешах традиционно доставалась лидеру. И он считал себя не в праве отказывать. Ведь команда, их общий имидж как группы, — превыше всего. Никому не интересно, сколько ночей подряд ты не спал и насколько сильно едет твоя голова. Ведь ты профессионал, ты получаешь хорошие деньги. Очень хорошие деньги. А потому обязан соответствовать. Профессионал не может быть жалким по определению. И Чонсу, натянув привычную маску улыбки и энтузиазма, выворачивался наизнанку, чтобы соответствовать. Вот только получалось в последнее время всё хуже и хуже… А мемберы всё чаще обходили его стороной, предпочитая не встречаться даже взглядом. Почему? Неужели мертвецкая усталость и обречённая покорность были настолько очевидны и страшны?.. Менеджер выговарил ему за очередной бездарный провал. За неуменее соответствовать. За непрофессионализм. Выдохнувшись, он наконец сказал (тоном “не умеешь — не берись”): — Тогда просто не делай, Чонсу. И, тяжёло ступая, ушёл. Словно приговор вынес. Его, Чонсу, никчёмности. Тело само опустилось на кровать. В голове и на душе было гнетуще и безнадёжно пусто. Но глухая, уже давно привычная резь тупо ноющей тоски придти не успела. Потому что её опередил ворвавшийся в комнату неуправляемый ураган, в лице вернувшегося пьяным Хичоля… …Посиделка удалась на славу, а потому Хичоль возвращался в общежитие в самом прекрасном расположении духа. Внутри приятно теплел алкоголь, на лице дремала благостная улыбка, а мысли о мягкой постельке рисовали отличное завершение вечера. В последнее весьма непростое время ему особенно было важно найти момент для перезагрузки, а потому теперь расслабленные пьяным туманом тело и разум были особенно благодарны. Однако, едва переступив порог, он словно налетел на отрезвляюще холодную стену. Потому что услышал, как кого-то отчитывают. В коридоре, так, чтобы слышали все, кто сейчас дома. Отчитывают, словно совсем зелёного трейни, а не уже могущего считаться опытным артиста. А уж когда до Хичоля дошло, кто именно стал объектом выговора, внутри моментально всё полыхнуло возмущением. Потому что кто-кто, а уж Чонсу-то точно не заслужил такого унижения! Да ещё и в очередной чёртов раз! Хичоль рванул по коридору, однако момент для фееричного вмешательства был упущен — менеджер уже ушёл. А в полутёмной комнате безвольной куклой сидел их лидер с потерявшимся где-то во вселенской пустоте взглядом… Раздавленный, растоптанный, уничтоженный… Словно беспощадно залитый водой из последних сил горящий костёр… Острая жалость резанула сердце, смешавшись в едкую смесь с непониманием. И Хичоль, начиная взрываться и прекрасно понимая, что сделает только хуже, набросился с наездом: — Йа, Чонсу! Надо прямо говорить, если тебя что-то не устраивает! Почему ты каждый раз всё просто молча проглатываешь, как-будто действительно заслуживаешь всё это дерьмо?! А потом сидишь с таким похоронным видом, что при взгляде аж воротить начинает! Он не понимал. Он абсолютно искренне не понимал, как можно даже не попытаться поднять руку в свою защиту и просто покорно принять удар. Особенно, если это совершенно незаслуженно! Как же его всегда бесила эта обречённая покорность! И это идиотское мышление, автоматически превращающее тебя в яму для всеобщих помоев просто потому, что ты имел несчастье стать лидером! Да никто здесь не в праве повышать на Чонсу голос хотя бы потому, что никто и никогда себя не вёл идеальнее него, не разрывался на части, неоднократно переступая через себя, в изначально тщетных попытках всем угодить! Да от него самого-то и не осталось уже почти ничего, потому что он всё — всего себя — отдал ради их команды, ради их шанса на призрачное будущее. И продолжает отдавать, отрывая от себя куски и сжигая в прах собственные, давно забытые желания… Не в силах больше сдерживаться при виде такой вопиющей несправедливости, Хичоль развернулся и ринулся к комнате менеджера. Что ж, если Чонсу не может, Хичоль кинется грудью на амбразуры за него. И восстановит попранную честь своего лидера! Он не думал в этот момент совершенно, им руководила исключительно бушующая в нём буря, моментально взровавшаяся, едва только отлетела пинком открытая дверь. Его понесло тут же, он кричал, не сдерживаясь, давя опешившего от такой невозможной наглости менеджера, снося того с ног напором своего несомненно праведного гнева. В этот миг абсолютного бесстрашия он готов был биться на смерть до самого конца. И к чёрту все возможные последствия! — Чонсу хоть раз говорил тебе “нет”? Хоть когда-нибудь отказал? Почему ты просто не можешь по достоинству оценить его тяжёлый труд, вместо того чтобы доламывать то, что и без тебя уже скоро сломают?! И, в порыве яростного вдохновения, Хичоль заорал ещё громче, так, чтобы сотрясти до основания всю общагу: — Эй, Итык! Пак Чонсу! Живо иди сюда и выскажи уже наконец в лицо всё, что на самом деле думаешь! Если бы лидер решил снова просто отсидеться, Хичоль был готов лично притащить его за шиворот! Ну потому что сколько уже можно терпеть и строить из себя ещё одного великомученика! Однако, вопреки ожиданиям, Чонсу пришёл сам. Тенью замер в дверном проёме. — Выскажи наконец всё, что накипело! — категорично потребовал Хичоль. Лидер поднял на миг пугающе тяжёлый взгляд, а затем, равнодушно глядя в сторону, мёртво, но отчётливо сказал: — Мне всё равно. И, каменно качнувшись, скрылся. Хичоль стоял, почти физически ощущая, как на него только что вылили ледяной до жути ушат воды. Весь его запал моментально угас, враз убитый столь неожиданными словами подзащитного. Ну, и зачем это всё? Зачем весь крик, шум, скандал? Пусто стало, до тягучего звона в ушах. И окончательно выбитый из колеи Хичоль не придумал ничего лучше, чем согнуться в поклоне, бормоча неожиданные даже для себя извинения… И всё-таки он не жалел о содеянном. Нисколько. Он привык высказывать свои претензии громко и прямо. И меняться не собирался. Да и… Кто знает, вдруг такая встряска и в самом деле пойдёт на пользу совсем уж полудохлому в эти дни Чонсу?.. Стоит признать, что не только возмущение движило им в тот момент. А ещё и застарелое, но на редкость настырное чувство вины. Чувство, которое он презирал всем своим существом, одновременно понимая невозможность избавления. Потому что невозможно стать вторым Чонсу. Особенно такому, как Хичоль. Они были разными. Очень. Буквально диаметрально противоположными. Их отношения носили странный характер. И из тепло-дружеских довольно быстро переросли в практически враждебные. А потом и вовсе переродились в сложное, натянуто-неопределённое нечто. И дело было не в личной неприязни. Просто взгляды на мир у них были слишком уж разными. Ну не мог ярый индивидуалист в лице Хичоля принять самоотверженную жертвенность Итыка, ставящего общее дело превыше всего. А бдящего правила Итыка не могло не раздражать Хичолевское подчёркнутое свободолюбие, на очень многое плюющее с высоты птичьего полёта. Они оба были старшими. Самыми старшими. Однако воплощением старшинства был только один из них, в то время как второй регулярно терзался из-за собственной неспособности разделить столь нелёгкую ношу. Вот и страдали: каждый в своём углу и по-своему… Разочарованный и опустошённый, Хичоль вернулся к себе и сразу лёг. На Чонсу не взглянул. Специально. Пусть тот сам разбирается со своими тараканами. Тем более что со своей стороны Хичоль и так сделал всё, что мог. Ну, или почти всё. Надо будет ещё завтра настучать младшим, чтобы лишний раз не досаждали лидеру. Да и самому быть по-возможности помягче… …Честно говоря, Чонсу не ожидал от Хичоля настолько сильной вспышки. А зря. Пора бы уже привыкнуть. От поднятого крика голова трещала, словно рассыпающаяся головёшка. И в моменте было только одно желание — всё это побыстрее закончить. Чувства, мысли, ощущения — всё перепуталось и смешалось в нечто необъяснимое. Но всё-таки… Всё-таки он был благодарен за заступничество. Хоть и категорически не одобрял форму, в которой оно было выражено. Тяжело вздохнув, Чонсу вновь наткнулся на висящую над упрямой Хичолевской спиной картину. И вдруг подумал, что когда-нибудь очень хотел бы тоже увидеть в этом странном пейзаже рассвет. Почему-то пришла уверенность, что именно это время суток видит там их вечный бунтарь. Может, у Чонсу получится однажды поверить в то, что даже самый непроглядный мрак в конечном счёте рассеется? Поверить в обещающий новое начало рассвет… Натянув одеяло до подбородка, он свернулся калачиком, закрыв усталые глаза. Кажется, впервые за последние дни (недели? месяцы?) сон обещал принести облегчение…