Герои второго плана

      — А если бы я был феей, какая бы у меня была стихия? — спрашивает Феликс, задумчиво глядя в потолок.       Хёнджин отрывается от чемодана и кидает на юношу заинтересованный взгляд — тот по-хозяйски расположился на его кровати и закинул руки за голову. Ничего подозрительного в чужих эмоциях эмпат не улавливает: от Феликса, как и всегда, веет мятным охлаждающим спокойствием, разве что мята эта немного разбавляется тягучей задумчивостью.       — Свет, — отвечает он.       — Ты не задумался ни на секунду, — замечает Феликс, слегка приподняв голову с подушки и устремив на него ответный взгляд.       — Тут не о чем думать, — Хёнджин пожимает плечами и возвращается к раскладыванию вещей по полкам. — Ты светлый и согревающий. Свет — твоя стихия.       — Согласен с Хёнджином, — кивает Джисон с серьёзным лицом. — Стихия феи во многом определяет её характер.       Хан, как и Хёнджин, приехал в Алфею только утром, но заняться распаковкой чемодана даже не планирует: развалившись на кровати, он самозабвенно грызёт яблоко и наблюдает, как педантичный сосед упорядочивает своё пространство. Хёнджин уже привык к этому: он знает, что ближайший месяц Джисон будет таскать вещи из чемодана по мере необходимости, и постепенно его одежда всё же перекочует в шкаф.       Джисон, в общем-то, прав: он и сам — воплощение своей стихии. Эмоциональный, как бурлящая река, и при этом беззаботный, как лесной пруд; громкий, как барабанящий по стеклу дождь, и журчащий, как мелкий ручеёк. И даже ситуация с чемоданом — тому подтверждение. Джисон плывёт по течению, но ловко огибает все препятствия — именно поэтому его вещи не разбираются намеренно, а будут использованы тогда, когда придёт время.       А Хёнджин, как фея разума до мозга костей, потратит весь день на раскладывание своей одежды и предметов быта.       — Если дело только в том, чтобы светить и согревать, — взгляд Феликса снова устремляется в потолок, — то почему не огонь, например? Он тоже светит и согревает.       — Огонь обжигает, — как будто подхватывает его философское настроение Джисон, но тут же хихикает, убивая свою напускную сосредоточенность. — Феи огня эмоционально нестабильны. Это точно не про тебя, наше маленькое спокойное солнце.       — Уж кто бы говорил про эмоциональную нестабильность, — фыркает Хёнджин, не удержавшись.       — Радуйся, что я фея воды, — беззлобно ухмыляется Джисон. — Был бы феей огня, мог бы и комнату спалить. А пережить затопленный душ пару раз в год — не такая уж и проблема, верно?       Со стороны Феликса слышится смешок, но почти сразу же он снова пускается в рассуждения:       — Ну хорошо, характер феи зависит от стихии. А от чего зависит стихия? — он принимает сидячее положение. — Почему именно ты — фея воды, — он кидает взгляд на Джисона, — а ты — фея разума? — переводит на Хёнджина. — Почему не наоборот? Как это работает? Есть какие-то закономерности или это всё воля случая?       — Стихия — часть нашей природы, — поясняет Хёнджин и на некоторое время даже отвлекается от любимого занятия. — Передаётся по наследству вместе с генами. Моя мама — фея разума. Папа магией не владеет, так что в моём случае всё было предрешено.       — А у тебя? — Феликс с любопытством смотрит на Джисона.       — Наоборот, — безмятежно сообщает тот. — Папа — фея воды, а мама человек без магии.       Феликс снова зависает на несколько секунд, и Хёнджин видит по движению в карих омутах, как в нём формируется новый вопрос. Отчего-то сегодня специалист очень любознателен. Раньше Хван не замечал за ним такого научного интереса к феям.       — А если родители владеют разными стихиями? — наконец, спрашивает блондин. — Скажем, фея огня и фея земли. Ни одной мультифеи я не припомню, — он хихикает. — Как определяется стихия ребёнка?       Видя, что Джисон от такого вопроса тоже немного подзавис, Хёнджин снова берёт объяснение на себя:       — Это как с доминантными и рецессивными генами, — непонимание на лицах обоих слушателей становится слишком уж явным, и Хёнджин переходит на ещё более простой язык. — Более сильная стихия подавит более слабую, только и всего. Вы что, биологию в школе прогуливали? — он усмехается.       — У меня было не очень с естественными науками, — смущённо улыбается Феликс.       Джисон же фыркает и бормочет:       — Дотошная фея разума как она есть.       Хёнджину хватает разума, чтобы пропустить слова мимо ушей.       — Считается, что огонь сильнее земли, — продолжает он. — Так что в твоём примере, Феликс, с большой долей вероятности родится фея огня.       — Есть какая-то иерархия стихий по силе? — уточняет Феликс.       — Ещё какая, — оживляется Джисон и от воодушевления аж подскакивает на кровати. — Твой парень, например, относится к самой крутой, — он усмехается. — Феи разума считаются самыми могущественными в Ином мире.       — Правда? — мятное спокойствие Феликса вспыхивает новым ощущением: искрами чего-то подозрительно похожего на гордость и восхищение. Он с пытливым любопытством поглядывает на Хёнджина, будто увидел его впервые.       — Нет, — резко обрывает эмпат, в очередной раз давая Джисону мысленный пинок за болтливость. — Эта иерархия очень условна. В конечном счёте сила феи зависит лишь от того, как хорошо она владеет своей магией.       Тема собственной стихии для Хёнджина мучительная и болезненная — всегда такой была — именно поэтому он решает, что обсуждение пора сворачивать. На языке вертится слишком много яда, но он понимает: не вина Джисона, что его сосед уродился эмпатом. Срываться на Хана не хочется, и Хёнджин, кинув взгляд на часы, хватается за благовидный предлог:       — Собрание через пятнадцать минут. Нужно идти.

***

      Главный Холл забит студентами и преподавателями — Хёнджина начинает мутить почти сразу. За лето он отвык от толпы, и теперь плотная стена чужих эмоций не даёт ему нормально вдохнуть. Людей так много, что даже беглого взгляда хватает, чтобы рухнуть в чувства: Люк — скребущая скука, Амарил — зудящее нетерпение, специалист-первокурсник — удушающая паника — эмоции бьются в голову подобно молоту.       Джисон летит впереди и ловко расталкивает всех локтями, пробиваясь к свободным скамьям — он хорошо знает, как плохо приятелю в таких местах — а Феликс ласково берёт его за руку своей горячей ладонью и мягко поглаживает, успокаивая. Хёнджину смертельно хочется натянуть наушники, но он цепляется магией за покой Феликса — и это помогает не сойти с ума. Он не отпускает его руку, даже когда садится на скамью.       Поток немного схлынул, и Хёнджин восстанавливает концентрацию. И сразу же понимает:       — Что-то не так.       — О чём ты? — Феликс переводит на него озадаченный взгляд. Джисон выглядывает из-за его плеча и тоже смотрит непонимающе.       Хёнджин очень хочет ответить, но ответа у него нет. Он просто чувствует.       В воздухе висит что-то зудящее, тяжёлое, нагнетающее — как неисправная проводка, как запах газа, когда малейшая искра может привести к взрыву. Что-то похожее он проживал, когда вокруг Защитного Барьера сновали сожжённые — тогда вся Алфея от напряжения потрескивала.       Именно этот треск он и ощущает сейчас, просто иначе. Треск не охватывает всех поголовно, но… Хёнджин осторожно оглядывается, пытаясь уловить, откуда разит столь сильными эмоциями, и в конце концов его взгляд падает на самый первый ряд — на скамьи преподавателей.       — Почему Даулинг сидит в зале? — вырывается у него. — И что здесь делает королева Луна? И что за… — он недоговаривает: чужие эмоции снова захлёстывают.       Феликс и Джисон, проследив за его взглядом, поворачиваются к преподавателям, пока Хёнджин пропитывается их чувствами.       — Даулинг на нервах, — тихо говорит он. — Она напугана, но при этом очень, очень злится, — Хёнджин смотрит на директрису и поражается её умению держать лицо: не будь он эмпатом, в жизни бы не догадался о бушующем в её душе урагане. — Королева Луна полна презрения, как и всегда, — он мрачно усмехается. В промозглом презрении Её Величества почти ничего нового. — Но она в предвкушении. Эта женщина… — Хёнджин направляет изучающий взгляд на незнакомку, беседующую с королевой. — Она довольна. Я бы даже сказал — в восторге. А профессор Харви в ужасе, — испуг преподавателя ботаники пробирает до костей. — Что-то произошло.       — Я не вижу Сильвы, — обеспокоенно шепчет Феликс. — Как думаешь, это как-то связано с ним? — он взволнованно смотрит на Хёнджина. — Даулинг злится, Харви напуган, Сильвы нет, а королева Луна в предвкушении…       — Ничего хорошего ждать не приходится, — мрачно резюмирует Джисон. И с ним невозможно спорить.

***

      Директриса Даулинг не выходит вперёд, чтобы пожелать хорошего учебного года и в очередной раз рассказать студентам о правилах нахождения в Алфее. Вперёд выходит королева Луна — по залу проносится тревожный шёпот, но Её Величество не замечает — или ей просто всё равно.       Хёнджин почти не слышит её: все его мысли сосредотачиваются на новом лице — на этой странной, довольной незнакомке, так выжидающе стоящей неподалёку от королевы. Женщина очень высокая, с неестественно прямой спиной, с лицом, будто высеченным из камня; в ней чувствуется военная выправка — даже её одежда отдаёт военной формой. Хёнджин анализирует, сканирует, изучает её магией, но одного не понимает — почему всё в ней кажется каким-то смутно знакомым.       — Восточное крыло, — подсказывает Феликс, будто прочитав его мысли. — Помнишь оружейную? — спрашивает он Хёнджина. — Там были фотографии. Эта женщина была на них.       — Значит, она имеет какое-то отношение к Алфее, — делает вывод Хёнджин.       Ледяной голос королевы Луны накрывает Главный Холл, пока Хван цепляется взглядом за ещё одного неизвестного человека: в паре метров от королевы стоит мужчина — воплощение всех стереотипов о специалистах. Военная форма, высокий рост, огромные плечи, бескомпромиссное выражение лица… И агрессивное самодовольство, похожее на перец чили.       — …решением комиссии директором Алфеи назначается Розалинда Хейл, — властно разносится над затихшим залом. А тишина, повисшая после этих слов, оглушает бесповоротно.       У Джисона от шока приоткрывается рот, Феликс растерянно моргает, будто не верит своим ушам, а Хёнджин каждой клеткой ощущает, как напряжение вокруг сгущается всё больше. Он оглядывается: все шокированно смотрят на ту самую незнакомку с военной выправкой, которая уверенно выходит вперёд и окидывает студентов железным взором. Сам Хёнджин от шока стискивает ладонь Феликса в своей и никак не может заполнить лёгкие воздухом. Почему Даулинг больше не директор? Откуда взялась эта женщина? Что происходит?       — Я буду краткой, — произносит Розалинда Хейл, и голос её звучит так же, как взор — железно. — Вы знаете роль Алфеи в Ином мире. Именно выпускники Алфеи правят королевствами и возглавляют армии, создают мощнейшие реликвии и возрождают утерянную древнюю магию. К сожалению, за годы моего отсутствия колледж изменился в худшую сторону. Я видела вас в бою с сожжёнными — это было позорно.       По спине у Хёнджина пробегается холодок, и магия подсказывает — не только у него.       — Отныне мы перестраиваем систему обучения, — объявляет она. — Вся ваша жизнь в Алфее, каждый её аспект подвергнется изменениям. Будет увеличено количество практической подготовки, усилится контроль за дисциплиной, а аттестации будут проводиться чаще. Кто не пройдёт аттестацию — покинет Алфею немедленно. Нарушение дисциплины будет караться.       Голос Розалинды угрожающим эхом отталкивается от стен Холла, и кажется, что все присутствующие задержали дыхание от ужаса. Она говорит безапелляционно, резко, чётко — чтобы ни у кого не было сомнений в её словах. Никаких компромиссов. Никаких неоднозначных трактовок. Хёнджин понимает: её военная выправка пройдётся по Алфее катком.       — Также вводится комендантский час, — продолжает она. — После десяти часов покидать комнату запрещено, если вы не задействованы в запланированных операциях. И чуть не забыла, — она усмехается, — никакого алкоголя. Я не Фара Даулинг — не буду закрывать глаза на студенческие попойки.       Где-то рядом раздражённо пыхтит Джисон, но Хёнджин догадывается, что речь близится к завершению, и тщательно глотает слова:       — Любое нарушение влечёт за собой дисциплинарное взыскание. Любое повторное нарушение — отчисление из Алфеи. Вам рано позволили расслабиться: множество сожжённых ещё бродят по Иному миру. Если вы не планируете стать очередным раскиданным по лесу телом — не смейте выходить за Защитный Барьер без должного сопровождения. Мои меры суровы, — она хищно улыбается, — но иначе никак. Вы должны научиться сражаться. Магия — не просто красивые переливы, а специалисты должны не только сопровождать королевские кортежи. Вы должны стать бойцами. И станете — под моим руководством.       Она на несколько секунд замолкает и окидывает студентов взглядом — кажется, что она пробегается по всем рядам, смотрит в глаза каждому — Хёнджину не по себе, но он выдерживает, а вот Феликс тушуется и поспешно опускает голову, вцепляясь в руку Хёнджина горячей дрожащей ладонью.       — Последнее изменение — педагогический состав Алфеи, — произносит Розалинда, возвращаясь к своей торжественной речи. — Отныне тренировками специалистов будет заниматься Андреас Эраклионский.       Множество пар глаз обращаются к тому мужчине, которого подметил Хёнджин в начале. Его агрессивное самодовольство становится сильнее; от этого ощущения почти слезятся глаза — настолько оно острое. Тишина лопается, как мыльный пузырь: по залу пробегается даже не шёпот — гул всеобщего… чего? Все шокированы, напряжены — эмоции студентов сливаются воедино, и почти ничто из них не выбивается, все единодушны в своём недоумении.       И тут в голове щёлкает. Андреас Эраклионский — герой, знаменитый выпускник Алфеи, погибший в первой войне с сожжёнными семнадцать лет назад.       Выходит, не погибший?       — Сильва…       Бормотание Феликса теряется во всеобщем хаосе, но Хёнджин его улавливает.       — Мы узнаем, что случилось, — обещает он.

***

      Радость, охватившая всех утром при встрече, кажется далёким и нереальным сном. В комнату они возвращаются поникшие, мрачные и растерянные. Джисон агрессивно падает на свою кровать, Феликс понуро садится на краешек дивана, а Хёнджин, пытаясь переварить случившееся, даже не знает, куда себя деть.       Напряжение висит натянутой струной и вот-вот лопнет.       — Эта дамочка вытреплет нам нервы, — наконец, срывается Джисон. — Что она хочет, сделать из Алфеи военный лагерь?!       Друг бурлит и закипает изнутри — его праведный гнев почти физически обжигает. Скорее всего, к вечеру опять выйдет из строя душ, но Хёнджина это не беспокоит. Его собственный сырой страх вдруг перекрывает чужие эмоции — что с ними будет?       Он понимает: хорошего можно не ждать. Полчаса некая Розалинда Хейл, их новый директор, стояла перед ними и произносила свою речь; всего полчаса — а они все уже на грани нервного срыва. Джисон кипит, Феликс тревожится, а Хёнджин… Кажется, испытывает и то, и другое.       Почему сместили Даулинг? Где Сильва? Откуда взялся Андреас, которого все считали погибшим? Какое отношение к Алфее имеет эта Розалинда?       Он смотрит на Джисона и ловит себя на опасении, что друг вылетит из Алфеи в ближайший же месяц. Хан — сильная фея; он немного ленив, но не глуп. И при Даулинг он бы спокойно выпустился, поскольку Даулинг готова была прощать мелкие дисциплинарные проступки. Дисциплина — вот слабая сторона Джисона. Нужно будет с ним поговорить. Пусть будет осторожнее.       Хёнджин переводит взгляд на Феликса, и плохое предчувствие усиливается. Сол Сильва был требователен и порой свиреп, но ему, как и Даулинг, не чуждо было понимание. Хван знает, что Феликс был к нему по-своему привязан: Сильва был в курсе его проблем со спиной и в случае острой необходимости готов был идти навстречу. Андреас же… Феликсу будет очень трудно.       Будто уловив его мысли, Феликс осторожно спрашивает:       — Кто вообще такой этот Андреас? Имя кажется знакомым, но мысли разбегаются, — признаётся он.       — Ская знаешь? — угрюмо спрашивает всё ещё бурлящий Джисон. — Третьекурсник.       — Слышал. Люка часто ставят с ним в ночные дежурства. Он ведь воспитанник Сильвы, кажется? — неуверенно припоминает Феликс.       — И сын Андреаса, — дополняет Хёнджин. — Во время первой войны с сожжёнными Андреас погиб — точнее, все почему-то решили, что он погиб, — поправляет он сам себя, — и думали так до сегодняшнего дня… В общем, Сильва взял Ская к себе. Андреас много лет был его другом, так что, зная Сильву, вопрос перед ним даже не стоял. Он растил Ская как своего.       — Тогда я совсем ничего не понимаю, — растерянно произносит Феликс. — Много лет человека считали погибшим, а тут он воскресает… И его лучший друг вдруг исчез… А эта Розалинда…       Где-то вдалеке раздаётся раскат грома — Феликс нервно вздрагивает и замолкает. Туча постепенно надвигается на Алфею. Дурное предзнаменование мрачно висит в воздухе.