Лю(бить)

Противно…

Как же противно каждый день ходить на эту учёбу, вроде бы она только-только началась, а вроде уже и хочется первых каникул и отдыха.

Экзамены, подготовка к ним, напряжение…

Как же это бесит…

Но больше всего Сиякина бесит Барашкин. Сидит такой отличник за первой партой, и так и хочется вмазать ему…

Бесит.

Его выглаженная рубашка, его прилизанная челка, его вечно поднятая рука, готовая ответить на любой вопрос преподавателя. Как будто он единственный, кто учит этот чертов предмет!

Как будто он самый умный!

Рома чувствует, как внутри закипает злость. Злость на шатена, на учебу, на весь этот проклятый мир, где умники всегда впереди, а таким, как он, приходится пробиваться сквозь тернии к звёздам.. Он смотрит в окно, на серые осенние деревья. Листья опадают, как и его надежды на светлое будущее.

Может, оно и к лучшему?

Может, не стоит стараться?

Может, стоит просто плыть по течению, как все эти лицемерные одногруппники, которые улыбаются тебе в лицо, а за спиной плетут интриги?

Парень вздыхает. Нет, он не такой. Он будет бороться. Он докажет всем, и Ване в первую очередь, что он чего-то стоит. Пусть он не отличник и не гений, но у него есть характер. И он его покажет. Обязательно покажет..

***

Опять эта математика и вот опять он молчит. Барашкин просто смотрит на доску, исписанную сложными формулами и графиками, и молчит, будто погружен в глубокую задумчивость или вовсе в другой мир. Мельком, краем глаза поглядывает на Сиякина, сидящего на последней парте у окна, а тот, кажется, совсем потерялся в своих мыслях, пялясь в серое небо за стеклом. — Бездельник… – пролетает в голове короткой, язвительной фразой, и на лице появляется едва заметная ухмылка, как будто Ваня испытывает какое-то тайное удовольствие от чужой пассивности. Но тут же взгляд вновь повёрнут к доске, к этим непонятным знакам, которые никак не желают складываться в стройную картину. Прошло ещё минут двадцать. Учитель, уже ничего не пишет мелом на зелёной доске, а говорит, точнее диктует длинные, монотонные определения и теоремы. Ничего нового, но лучше записать, потому что на экзамене всё пригодится. Как ни как ЕГЭ труднее, чем ОГЭ, это знает каждый ученик старших классов. Всё больше внимания уделяется теоретическим вопросам, меньше практики, что крайне раздражает многих ребят. Они чувствуют себя просто записывающими машинами, лишенными возможности применить полученные знания. В воздухе ненадолго повисает тишина, лишь последние парты, где сидят самые отъявленные болтуны, о чём-то негромко галдят, перебрасываясь забавными комментариями по поводу урока. И вот, словно спасительный луч света, слышится он – звонок! Словно выпущенный из лука, звук разлетается по классу, освобождая учеников от мучений. Все начали вставать со своих мест, учитель что-то быстро сказал про домашнее задание, которое, конечно же, будет проверено уже завтра, и полез в свой компьютер. Какая разница, что он там сказал, всё равно потом можно будет посмотреть в электронном дневнике, где все записи аккуратно оформлены. Рома быстро запихнул учебники и тетради в свой видавший виды рюкзак, обвёл класс взглядом – некоторые ещё лениво собирались, а большая часть уже шумно высыпалась в коридор. Он недовольно хмыкнул.

***

Драки..

Глаза горят, кулаки сжаты. Причина, как потом выяснилось, банальная. Слово за слово, и вот уже летят искры. Толпа моментально собралась, подбадривают, кричат. Адреналин у всех зашкаливает! Преподаватели, конечно, прибежали быстро. Растащили их еле-еле. Оба потом стояли в кабинете директора понурые, в глазах – раскаяние. А пирожок с картошкой так и остался несъеденным. Настроение было испорчено на весь день. Драка – это всегда неприятно, хоть и иногда неизбежно. Главное, чтобы без серьёзных последствий.

***

— Да что ж такое то?! — в кабинете физики, Анна Николаевна, строгая учительница с железной хваткой, нервно ходила туда сюда, то и дело цокая своими высокими каблуками., — Я то думала вы образумились, так нет! Надо было мне просто недельку подождать и вот, вновь приплыли! Ну вот что с вами не так-то!? — голос её дрожал от раздражения, а лицо покраснело от ярости. На первой парте первого ряда, прямо перед учительским столом, сидел Ваня. Уголок губы разодран, левая щека слегка опухла, костяшки рук заклеены пластырем – явные следы недавней схватки. Его обычно аккуратная прическа была растрепана, а взгляд полон упрямства и некоторой вины. На другой, такой же первой парте, только уже второго ряда, сидел Рома. Лоб в царапинах, из-под которой сочится кровь, руки так же содраны до крови, разве что губы в порядке, а вот правая штанина испачкана засохшей кровью и немного порвана в районе колена, но это и зашить можно. — Ладно, ты Рома, всегда у нас отличаешься, а ты Ваня куда лезешь, а?! Ты ж хорошист, даже отличник! Ай, что я тут с вами вообще разговариваю, ничего же не изменится! — томный вздох прорвался сквозь её слова, и она замолкает, утыкая взгляд в пол., — Так, сегодня вы дежурные по классу.. Парни уже хотели было возмутится, но их перебили резким тоном учительницы. — Иначе будете дежурить неделю. Да что там – месяц! Поняли?! — Да.. — тихо протянули они, опустив головы, и Анна Николаевна кивнула, демонстрируя свою непреклонность. — Если такое повториться ещё раз, то и вправду задежурите месяц так точно, и не только в классе, но и по столовой и раздевалке.. — она устало потёрла переносицу и быстро вышла из кабинета, оставив этих двоих наедине со своими мыслями. В классе воцарилась тишина, лишь вздохи были слышны и монотонное тиканье часов отсчитывало минуты до конца дня. Рома и Ваня обменялись взглядами, полными недовольства.

***

Пол пятого вечера. Только недавно кончился девятый урок, самый мучительный из всех – контрольная по алгебре, которая, казалось, длилась целую вечность. В голове все ещё роились формулы и уравнения, а тело требовало покоя после напряжения. Коридоры школы пустынны. Гулко стучат чьи-то шаги вдалеке, но здесь, возле кабинетов, царит гнетущая тишина. Школьники уже разошлись по домам, предвкушая долгожданный выходной. Кабинеты погружены в полумрак, занавешенные жалюзи пропускают скупые лучи закатного солнца. Лишь кое-где, как маячки в этой тишине, остались дежурные – два парня, Ваня и Рома, которые с особым энтузиазмом выполняли уборку кабинета. Находиться рядом друг с другом им было крайне неприятно, почти противно, хотя… Может быть, это чувство было лишь маской для чего-то другого, скрытого под слоем взаимного раздражения. Уборка кабинета тянулась невероятно долго. Пыль, крошки от печенья, обрывки бумаги – все это требовало внимания и усилий. Атмосфера накалялась с каждой минутой, пропитанная невысказанными претензиями и напряжением. — Это ты виноват, что мы дежурим. — недовольно протянул Барашкин, облизывая разбитую губу. Его лицо выражало смесь обиды и раздражения. — Я?! С какого хрена я виноват?! – огрызнулся Рома, резко повернувшись к нему. — А разве нет? Ты первый ко мне подошёл. — парень сжал тряпку в ладони, чувствуя, как воспоминания о недавней перепалке вновь захлестывают его. Ему было неприятно вспоминать этот эпизод, но молчать он тоже не мог. — Ну конечно, я виноват! Но не как не наш отличник Барашкин. Вечно Рома, да Рома! – Сиякин быстро подошел ближе, в его глазах сверкнул огонек злорадства., – Ты ж такой правильный, такой хорошенький! Все тебя в пример ставят! — Прекрати.. – пробормотал Ваня, отводя взгляд. Он чувствовал себя неуютно под пристальным взглядом парня. — Ты на все соревнования ходишь, олимпиады, контрольные – все на 5! Та для тебя нет другой оценки ниже 5! – не обращая внимания на бубнёж Вани, продолжал Сиякин. Его слова звучали насмешливо, словно он издевался над ним., — Ты просто идеальный ученик, картинка для обложки учебника! — Замолчи. – голос стал чуть громче. — А ещё душа компании! Ботан, который дружит с учебниками, но при этом успевает быть дружелюбным до пизды! - Сиякин нарочито подчеркивал каждое слово, наслаждаясь реакцией Барашкина. — Заткнись! – вдруг рявкнул шатен, и Сиякин замер, как вкопанный. В его глазах вспыхнула ярость., – Да это всё так! Да, я ботан, да, я знаю практически всё! Но меня никто практически и не знает! ЗНАЕШЬ КАК ТРУДНО БЫТЬ ВЕЧНО ПРИВЕТЛИВЫМ И ПРАВИЛЬНЫМ!? – он сделал шаг вперёд, и они стояли нос к носу, разделенные лишь несколькими сантиметрами., – Так что если тебя это не устраивает, то пожалуйста, делай что хочешь! Мне уже насрать на это всё! — Да завались ты! – отмахнулся Рома и оттолкнул Ваню настолько сильно, что тот упал на пол, подняв облако пыли., – Знаешь… Мне очень фиолетово, какой ты там настоящий или фальшивый. Ты бесишь меня вот и всё! — Ох, как это взаимно, Сиякин. – шатен скрестил руки на груди, глядя снизу вверх на Сиякина. — Закройся, иначе вмажу. – угроза прозвучала холодно и безжалостно. — А что тебе сейчас мешает? Никого нету, никто не мешает. Самое идеальное время… – шатен ухмыльнулся, а Рома вскипел ещё больше. Его лицо побагровело от гнева. — Завались! — С хера ли? Мне так нравится с тобой болтать, ты такой интересный… — Ваня подмигнул, вызывая еще большую ярость у парня. — Иди-ка сюда! Рома, зарычав, кинулся на Ваню. Тот, казалось, только этого и ждал. Без особой грации, но довольно эффективно, увернулся от первого выпада, а затем подставил подножку. Брюнет растянулся на полу рядом с ним, злобно глядя снизу вверх. Пыль оседала на его темных волосах, придавая ему растрёпанный вид. Ваня усмехнулся, но подниматься не стал, он навис над брюнетом, чувствуя запах его волос и пота. Они тяжело дышали, разделенные всего несколькими сантиметрами. — Ну и чего ты добился? — пропыхтел Ваня, стискивая зубы. На лбу выступили капли пота., – Только извалялся в пыли. — Зато ты теперь тоже.. – парировал он. Неожиданно для обоих, ярость сменилась каким-то другим, странным выражением. Словно все накопленное напряжение внезапно испарилось, оставив место чему-то новому, непознанному. Рома приподнялся на локтях, сокращая расстояние между ними еще больше. Шатен замер, не понимая, что происходит. Он читал в глазах Сиякина какое-то странное, незнакомое ему желание. Что-то, что одновременно пугало и манило, словно магнит. — Знаешь, Барашкин… – прошептал он, его дыхание опалило щеку Вани. Голос стал тихим и хриплым., — Ты бесишь меня до чертиков. Но есть в тебе что-то… Что заставляет меня хотеть быть рядом. Даже после всего этого дерьма… Ваня не успел ответить. Брюнет, словно околдованный, медленно наклонился, его губы дрогнули в нерешительности. И шатен вдруг понял, что тоже замер в ожидании, словно плененный неведомой силой. Мир сузился до этих горящих глаз, до прерывистого дыхания, до желания, витающего в воздухе, словно электрический разряд. Все остальное перестало существовать. Лишь они двое, в полумраке кабинета физики, застывшие в предвкушении чего-то неизведанного. Их губы встретились. Неуклюже, робко, словно два подростка, впервые пробующие запретный плод, но с такой жаждой, словно они ждали этого момента всю жизнь. Это был не поцелуй ненависти или злости, а что-то совершенно другое. Что-то хрупкое, новое, пугающее и невероятно притягательное, как первый луч солнца после долгой зимы.. Ваня ответил на поцелуй, забыв обо всем на свете. Он чувствовал вкус чужих губ – сладковатый привкус пыли и нервов, дрожь в собственном теле, тепло Ромы, обволакивающее его изнутри – и это было похоже на какое-то безумие, на падение в бездонную пропасть. Когда они наконец отстранились друг от друга, в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь их сбившимся дыханием и учащенным сердцебиением. Рома смотрел на Ваню с каким-то смешанным чувством вины и восторга. В его глазах плескалась растерянность. Шатен же, наоборот, не отрывал взгляда, словно боялся, что стоит ему моргнуть, и всё это исчезнет, оставив лишь горький осадок разочарования. – Что это было? – тихо спросил Сиякин, проведя рукой по своим волосам, словно пытаясь стряхнуть с них липкий осадок пережитого. Его голос дрогнул, выдавая растерянность и смятение. Барашкин пожал плечами, беспомощно глядя на него, не в силах подобрать слов. Слова казались пустыми и неуместными, способными разрушить хрупкую атмосферу, только что возникшую между ними.

Да и нужны ли они были?

Иногда чувства говорят громче любых слов, проникают глубже рациональных объяснений, оставляя после себя лишь ощущение странной, необъяснимой близости. В кабинете пахло старыми книгами и чем-то еще…чем-то новым, незнакомым, но притягательным для обоих. Положение ни капельку не изменилось: Ваня так и нависал над парнем, его вес ощущался теперь уже совсем иначе – не как давящая тяжесть, а как физическое воплощение напряжения. Кажется, ноги начали очень сильно затекать от вынужденной позы, а тело слегка расслабилось под неожиданным давлением, и Ваня, повинуясь неведомому импульсу, присел на бёдра брюнета, упираясь руками в пол для устойчивости. Барашкин осторожно провел рукой по шее брюнета, ощущая тепло его кожи, легкий трепет мышц. Он слегка прикусил губу, сдерживая волнение, Рома замер в ожидании и в изумлении. Казалось, только сейчас он заметил эти красивые голубые глаза – глубокие, чистые, в которых отражались смятение и что-то ещё, похожее на надежду. Они смотрели на него с такой открытой ранимостью, что Роме захотелось защитить их от всего мира. — Ром... — шёпотом произнёс шатен, слегка наклоняясь ближе. Опять оставляя небольшое расстояние между ними, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, которое они достигли. Его голос был тихим, почти неслышным, но каждое слово прозвучало как откровение., — Знаешь, ты тоже заноза в моей заднице… Но, мне это даже нравится. В этих словах сквозила противоречивость, смесь раздражения и нескрываемого интереса. Это была честная признательность, лишенная всякой фальши. Рома ухмыльнулся, приподнимаясь навстречу, позволяя Ване приблизиться ещё больше. Он обвил руками шею шатена, притягивая его ближе, чувствуя теплоту кожи и легкий запах парфюма. Этот поцелуй уже был совсем другим – смелым, жадным, полным признания. Не было больше настороженности или попыток контролировать ситуацию. Они целовались долго, забыв о времени и месте, о дежурстве и школе, пока воздух в лёгких не закончился, а губы не стали болезненно горькими от недостатка кислорода. Каждая искра, каждый вздох казались единственным доказательством реальности происходящего. Отстранившись, Ваня окинул Рому взглядом, словно оценивая результаты этой внезапной бури. Того словно молнией прошило - он почувствовал себя абсолютно обнаженным, вывернутым наизнанку. В глазах напротив отражалось все: его желание, страх, растерянность. Он вдруг осознал всю неловкость ситуации: Ваня сидит на нём, руки запутались в его волосах, а в глазах – черти пляшут, разбавляя серьёзное выражение насмешкой и игрой. — Что я вообще творю? — промелькнуло в голове, как панический вопрос. Это было безумие, нарушение всех правил, непозволительное отклонение от привычного курса. Рома попытался сбросить с себя Ваню, но тот лишь крепче вцепился, упрямо удерживая свою позицию. — Погоди, не убегай… – прошептал Барашкин, снова целуя его, на этот раз нежно и умоляюще, словно боясь потерять то, что только что обрел. Его пальцы играли по коже шеи парня, вызывая приятные мурашки. Рома сдался, утонув в этом омуте чувств, позволив себе поддаться воле другого. В тишине кабинета раздавались только их прерывистые вздохи и приглушенные стоны, эхом отражающиеся от книжных полок. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были как откровение, раскрывая новые грани желания и близости. Тело отвечало на каждое движение, жадно требуя большего. Ненависть и злость, которые ещё недавно разъедали их души, испарились без следа, оставив место лишь желанию и нежности, странной, непривычной, но такой желанной. В этом мгновении не было места для обид или претензий — только чистое, ничем не замутнённое чувство. Когда дежурство наконец закончилось, они вышли из школы молча, плечом к плечу, избегая зрительного контакта. Что это было – случайность, слабость или начало чего-то большего? Ни один из них не знал ответа на этот вопрос. Слишком много эмоций переплелось в этой короткой встрече, слишком много вопросов осталось без ответов. Но кажется с этого момента мало что изменится. Может быть, они просто забудут об этом, похоронят воспоминания под слоем повседневных забот и рутинных дел. А может, с этого дня они начнут сближаться, постепенно осознавая глубину возникшей между ними связи…

Кто их знает?

Будущее остаётся загадкой, полной надежд и опасений.