Noir et blanc

      Темные дороги уходят вдаль. Чернеющее небо сгущается над головой толстыми, непроглядными свинцовыми тучами, словно ложась на саму макушку своими пушистыми боками. Редкий свет серых фонарных столбов, редко стоящих по углам тротуаров, слабо освещает улицы жёлтыми лучами.       Руслан берется одними пальцами за ворот белой денисовой футболки, немного тормоша ту, поправляя.       — Как тебе не стыдно врать подружкам? — молвит тот, и Коломиец вмиг чувствует, как пунцовый румянец, нездорово-красный, растягивается по щекам.       Шатен сжимает почти детскую ладошку младшего в своей, оглаживая тыльную сторону подушечкой большого пальца. Денис млеет, следуя за парнем на негнущихся ногах, почти путаясь в собственных широких джинсах, чуть ли не падая. Клетчатый плед с редкими зелёными пятнами от свежей осоки сворачивается в рулон и убирается в черный школьный рюкзак. Они еще недолго смотрят вдаль, на бегущую по водяной глади озера рябь и скачущие в отражении светлые блики. Денис моргает пушистыми ресницами, исподлобья норовя встретить темный испепеляющий взгляд.       Маленький деревянный домик на опушке окружен небольшими, молодыми дубками и ветвистыми березами. На них обычно стайками восседают разного рода птицы, кучкуясь и воспевая свои утренние серенады. В ночи здесь никого нет. А оголенные отсутствием пернатых кроны выглядят несколько ужасающе во тьме. Тихий скрип калитки почти сливается с шелестом покрытой росой травы, и только прислушавшись можно узнать спокойное стрекотание кузнечиков и сверчков.       — Посмотри, какой красивый вечер, — тихо молвит Руслан, и его голос, такой мелодичный и теплый, сливается с окружающими звуками, но не тонет в них.       Он ведет Дениса мимо старенькой беседки, изредка в некоторых местах покрытой изумрудным мхом. Блондин чувствует себя десятилетним мальчиком, с таким диким интересом вглядываясь в каждую мелочь, в каждую деталь, травинку. Его взору попадается кучка светлячков, сбившихся в жужжащее облако. Маленькие насекомые кружат под лампадкой, тускло светящей над дверным проемом. Руслан впускает его в дом первым, заходя следом и погружая их во мрак, захлопывая старую скрипучую дверь.       Утром бледные лучи солнца пробиваются в домишко сквозь толщу тумана, опустившегося на землю непроглядной стеной. Денис выходит с комнаты, встречаемый с порога колющимся, словно отцовская щетина на щеках, взглядом. Тушенцов неторопливо, почти аристократично размешивает плавающий в черной кофейной жиже сахарный песок. В каменной печи трещит недавно оказавшееся там полено, разнося по комнаткам приятный древесный теплый аромат.       Руслан врывается всей пятерней в сухие платиновые волосы, и Денис чувствует неизвестного рода принуждение с его стороны, хоть это и предполагалось как ласковый жест. Он безоговорочно позволяет старшему обнять себя, позволяет взяться за свой молочный подбородок и ужалить свои губы настойчивым поцелуем. Он не способен оказать старшему и толику сопротивления.       Они вешают вместе кормушку для синичек на близстоящую к домику березку. Руслан поднимает Дениса повыше, прижимая его к своей груди за обтянутые джинсой бедра. Светло-голубые шорты слегка задрались, вызывая тем самым у младшего первобытное смущение. Его будто кипятком обдало, с головы до самых ног. Тонкие пальцы без скрытой дрожи наконец справляются с грубой веревкой, делая маленький бантик у основания ветви. Но вместо земли под ногами Денис ощущает лишь участившееся в разы дыхание на своей коже, и как взмокшие от желания ладони без всякой нежности сжали его под угловатыми коленками.       Как только прохладные сумерки окутали скромное поселение деревни, Руслан повел Дениса на берег реки, вновь. Где они когда-то познакомились, пока маленький Коломиец гостил у своей еще живой бабушки по папиной линии, а шатен прятался в родительских имениях от полиции. Тогда блондин впервые увидел кого-то полностью нагим перед собой и впервые узнал каково это — впустить в свой рот чужой язык. А еще он узнал, что такое никому ни в коем случае нельзя рассказывать. А то всем плохо от этого будет. Тогда маленький Денис особо в подробности "плохого" не вдавался, а просто принял данное как факт, молча согласившись и, в страхе перед взрослым и таким грозным Русланом, которому на тот момент было лет так девятнадцать, позволил трогать и ласкать свое невинное детское тело там, где обычно его никто и никогда не касался.       Руслану нравилась покладистость Дениса. Ему нравилось ощущать это превосходство, чувствовать подчинение к своей персоне. Шатену нравилось ломать, слышать под своим напором треск чужого "я" и упиваться этим, смакуя каждую соленую слезу и кровавую каплю, выступившую на стертых в мясное состояние запястиях и кистях.       Взяв еще по-детски округлое лицо в свою чуть смуглую ладонь, Руслан вновь подчинил, заставил пресмыкаться младшего пред собой. Денис всегда задыхался в таких до животного диких поцелуях, но противостоять попросту не мог. Не умел и не сумел бы, даже если б очень захотел. Мягкая наощупь, молочная рубашечка, которую блондину еще дарила родная мать по случаю выпускного в девятом классе, два года назад, оказалась с треском сорвана с угловатых белеющих в ночи плеч. Денис кричит, не может сдержать искрящихся в лунном свете жемчугов в уголках собственных глаз, на что ему вновь указывают на слабость, о которой Тушенцов зачастую любит говорить по поводу и без. Как бы Коломиец не старался, он не может совладать с собой. Старший оттягивает голову нижнего за платиновые волосы, чтобы оставить на остром кадыке следы своих зубов. После каждого раза Денису кажется, будто он весь перепачкался в мазуте. За эти проведенные бок-о-бок года все жгучие прикосновения и смазанные поцелуи словно родимые пятна отпечатались на коже. Их даже можно сосчитать. Коломиец регулярно занимается этим в ванной, сидя прямо под напором кипятка, чтоб ни в коем случае не было видно проливающихся с голубых очей порочных слез. Денис трогает Руслана в ответ, потому что так надо. Его так научили; нежные, почти женские руки ползут вниз, заметно содрогаясь в немой панике. Шатен даже с закрытыми глазами видит все и поэтому смеется. Младший представляется ему глупым кроликом, который так потешно шевелит курносым носом и пищит, если вдруг наступить ему на лапку.       Хоть весь процесс и занял не более четырех минут, для Дениса прошла вся вечность. Жизнь растеклась перед ослепшими глазами, как растекается горячий чай по белоснежной скатерти. Приникая к земле, он руками пытается ощутить оправу своих очков, линзы которых вдребезги разлетелись по молодой траве. Скромные рыдания встали где-то в самом горле, а лицо обычно застыло привычным для Руслана выражением, которое Коломиец держал всегда. Словно ничего и не было. Если не учесть, конечно, всех ссадин и разлившихся по локтям и кистям синих кровоподтёков под мраморной кожей.       Ночь оказалась невыносимо холодна, вплоть до колючих судорог и болезненных стонов. Рассеченую в порыве страсти светлую бровь Руслан собственноручно и даже немного заботливо залатал зеленым лейкопластырем, а стертые до красноты колени посоветовал мазать кремом, между строк. Когда шатен сидит перед ним на полу, это ощущается так странно; Коломиец все равно чувствует себя зажатым в тиски. Как будто эти чернильные руки сомкнулись по шее, сдавливая до пляшущих перед глазами цветных и серых пятен. Он берет парня под израненные коленки, и каждое действие со стороны нижнего передается по телу электрическим разрядом. Он вгрызается в алеющие распухшие губы снова; трескается на швах ткань неглаженной футболки. Руслан с первого дня называл его "мальчиком распутным", и с каждым годом Денис все больше склонялся к тому, что так оно и есть. Что он и впрямь такой весь из себя мерзкий и доступный, и любая путана могла бы ему позавидовать.       Блондин признает себя уродом. В ночи ему снится он сам, изувеченный широкими язвами вдоль тела; скованные проволокой кровоточащие руки, от которых кроме сухожилий и торчащих костей ничего и не осталось; чернеющая над его бледной тушей тень Руслана, просто нагнетающая своим присутствием, как и всегда; оторванная белокурая голова в очках, стекла линз которых, рассыпавших в острые осколки, обрамляют неестественно огромные глазницы. Денис вскакивает от трели будильника. В горле встала черствая сухость пустынь, а пропитанная холодным потом футболка безнадёжно приклеилась к спине, испещренной огромными мурашками. В звенящей утренней тишине Коломиец со временем начинает распознавать песнопения птиц за окном, бурление вскипающего на печи чайника и треск влажных после лёгкой ночной мороси поленьев.       Разламывая зубами крошащийся сухой пряник, больше напоминающий по консистенции халву, Денис искоса прослеживает за движениями старшего, который прибирает скромную кухоньку. Выкидывает засохший хлеб с пыльной хлебницы, составляет аккуратно, один к одному, гранёные стаканы. Обращает внимание на Дениса, который, поймав неожиданно чужой колючий взгляд, даже почти что поперхнулся, с тупой болью сглатывая сухие крошки.       — Тебя бы в порядок привести, — молвит Тушенцов, заканчивая с посудой и вытирая руки бежевым вафельным полотенцем, проходясь кусочком ткани между каждого пальца нарочито медленно и осторожно, — позорище.       Дениса передернуло, и табун мерзких крупных мурашек проскочил по его плечам, спускаясь к пояснице. Позорище. От этого слова внутри него нечто перевернулось вверх тормашками, теряя равновесие. Рука с чашкой ароматного байхового чая так и зависла на полпути ко рту, а розовые губы остались разомкнуты.       Со скрипом колес черный Майбах резко тронулся с места, подняв за собой туман пыли и песка. Коломиец глядел в окошко на старую бревенчатую избушку с некой тоской, вспоминая об уже покойной бабушке. В его памяти невольно всплыли светлые вытянутые глаза, испещренное милыми морщинками белое, словно фарфоровое, родное лицо. Но прекрасные воспоминания о беззаботном детстве были растерзаны появлением человека, что сейчас сидел перед самим блондином, лениво перебирая руками на рулевом колесе. Коломиец изредка ощущал, как тот смотрит на него через зеркало заднего вида, будто проверяя, не сбежал ли младший. Он как собака на цепи: без воли, без мнения; облезлая, мокрая и запуганная. Денис горько улыбнулся сам себе, выводя пальцем на стекле незамысловатые линии и полукруги.       Теплый вечер так быстро сменился на утро...       — В школу пойдешь? — хрипло вопрошает Руслан в темной тишине, и Денис ненарочно вздрагивает на его голой, едва вздымающейся груди.       Рука, до этого безустанно выводящая разного рода узоры и фигуры на чистой бархатной коже, застыла на месте, с оттопыренным в сторону изогнутым мизинцем.       — Ты порвал мою рубашку, — чуть погодя тихонько шепчет блондин.       Тушенцов молчит. И молчит так долго и подозрительно, что с каждой минутою Коломиец изнемогает все больше; ладони его мокнут, а волосы на теле против воли поднимаются. Но стоит ему только оторвать ухо от широкой грудины, он встречает острый, словно пираньи зубы, взгляд Руслана; он притягивает почти нежно его обратно к себе, оглаживая выступающие точеные лопатки, переходя на ключицы одними подушечками шершавых пальцев.       — Спи, — последнее, что различает Денис сквозь шум крови, стучащей в ушных раковинах, перед тем, как наконец провалиться в поверхностный, липкий, изувеченный тьмой и страхом, сон.