Saturn

Балкон открывается с характерным скрипом уссохшейся двери. Намгю, сверху до низу испачканный в пыли и пятнах прочего происхождения, невесело вздыхает. Пред его ногами сложены коробища и коробища различной дребедени. Хлама настолько много, что некоторые из этаких пирамид шмоток склонились, а другие — и вовсе свалились ближе к углам. Здесь собраны последние двадцать шесть лет жизни Чхве Намгю. С начала образования этого недоразумения Намгю возмужал: шея толще, жилисте; запястья рельефнее, оформленней; а взгляд — грустней, умней. Короче, мужицкое взросление в его лице. Когда Намгю ступает ниже, — опускаясь на балкон, — в воздух поднимается облако пыли. Он отмахивается, крыхтит, жмурит глаза и вслепую шагает в сторону. Нога встречает что-то твёрдое, и Намгю тихо воет от боли. — Чёрт того побрал, — откашлявшись, выругивается он. Выпрямляется, открывает окно, и только после обращает внимание на виновника его недовольства — огромный пластиковый ящик родом из Икеи. Выцветший синий пластик обклеен разного рода примечательными безделушками — стикеры, стразы, что-то из разряда липучих листочков (только разной формы и характера). Покрытый пылью, с потускневшей от старости крышкой, ящик смотрел на Намгю будто живой, так и молил: «открой меня, вспомни как в десятом классе выжирал Ягермейстер». Намгю на сеанс псевдо-ностальгии не подписывался. У него такого кринжа по жизни навалом — мужик, позиционирующий себя начальником в офисе Намгю, уж больно напоминает ворчливого отца, а тётка из бухгалтерии, — которая со сделанным носом и глазами, — как-то неестественно сходит на его ныне покойную мать. Тьфу-тьфу, ну его. Однако проходит секунда, семь, минута. Дома всё также тихо, а ящик всё также премило смотрит Намгю в глаза и только и щебечет: «ну-пожалуйста-открой-меня». «Хер с ним», — проносится где-то за глазницами у Намгю, и он бросает последний, почему-то отчаянный, взгляд в сторону выхода с балкона. Чхве Намгю ждёт тройка часов разглядывания собственного взросления, а вслед за тем — десятка часов рефлексирования и самобичевания. И не суть, что правильно, что нет — везде говна натворил. Крышка отпускает пазы как-то недовольно: скрипит, липнет к краям, а ближе к кульминации небольшого действа и вовсе надламывается в левом углу. Только после сего выступления она поддаётся усилиям едва заинтересованного Намгю и отходит от ящика. Намгю охает: внутри целое и половинка сокровища. Стопка альбомов, какие-то примечательные вещицы, даже одежда. Это настоящая тайм-капсула, только компактная и лежащая на балконе случайного корейского мужика: атас. Намгю начинает исследование содержимого гораздо более заинтересованным чем при открытии этого грандиозного подарка из прошлого. Первым делом, его взгляд останавливается на оригами-гадалке. Как та за больше чем семь лет осталась жива, неясно. Факт того, что она всё ещё немного цветная, удивляет не меньше. Намгю неловко охватывает пальцами её клешни, клацает взад вперёд, растягивает паутину натянутую меж крыльев бумажки и корчит брови. Это был колледж. Это был второй курс, декабрь.

***

Сэмми хихикает, бегает глазами по собравшейся компашке, что-то прячет за спиной. От вопросов отмахивается и на предъявы закатывает глаза. На третье «чё за херня» от Намгю сдаётся, и высовывает из-за спины оригами-гадалку. — Ну и бред, — вслух думает Намгю, чем, вероятно, немного обижает Сэми; но та ничего не говорит и лишь показывает грубияну язык. Минсу, сидящий по боку от Намгю, и напротив Сэми, задаёт вполне очевидный вопрос: — Мы на втором курсе. Зачем? Сэми фыркает, выпаливает что-то наряду «неинтересные вы, придурки» и отворачивается от парней. Минсу виновато притупляет взгляд меж коленей, и последующие несколько минут ничего не говорит. Гёнсу жмёт плечами, берёт в руки идеально сложенную прибауду и мастерски начинает ей клацать: раз-два-три. На вопрос Сэми о том, откуда он знает, как эта штука работает, Гёнсу самодовольно улыбается и отвечает как старая бабка: — Опыт, милочка, опыт! — Намгю, кажется, не слышав в жизни ничего бредовой, хохочет как гусь, — Чё ржёшь, урод?! Чунхи подаёт голос. Просит, чтобы ребята «любезно» заткнулись и позволили Гёнсу сделать своё дело. На погадать первым вызывает как раз-таки она. Гёнсу шпарит с оригами как шпарил бы Реми из «Рататуя» ножом, будь он человеком: по-мастерски и с долей искусства в плавности движений. Чунхи тогда семнадцать. Она с колотой бровью и окрашенной прядкой на противоположной от прокола стороны. У неё уверенный взгляд и неуверенная улыбка. Она девочка умная, но по натуре своей доверчивая, а потому — настрадавшаяся. Оригами гласит странное: семь детей, брак за Чэболем и смерть на Багамах. На вопросы Чунхи о правдивости сия предсказания Гёнсу жмёт плечами и выдаёт непонятное «Эта штука — живая». Чунхи поднимает брови, от чего-то серьёзно соглашается и торкает Минсу в плечо. — Его следующим. Минсу умрёт в пятьдесят шесть. Всё те же Багамы, только теперь причиной кончины станет вирус с лаконичным названием «Кеп1ер». Не спрашивайте — Гёнсу сморозил первое, что пришло в башку. А она у него пустая, ещё и с перекати полем внутри. Когда доходит очередь узнать судьбу Намгю, в общажную комнату стучится непонятное «кто-то». Сэми спекулирует, что это самим собой персона Танос, а Намгю надеется, что это — смерть, которая пришла его спасти от ужасной скукотищи образовавшейся во время игры в гадания. К сожалению, правой оказывается Сэми. В раме двери стоит Субон: краснолицый, с инеем на ресницах. С глазами как у ребёнка: горящими и полными то-ли искрами радости, то-ли округлившимися от наркоты зрачками. Ну, счастливый, обосраться, вы поняли. Идея гаданий воспаляет в Субоне непонятный азарт, и тот раздевается за рекордные семь секунд. На двенадцатой садится к ребятам, а к четырнадцатой вывешивает уши и начинает слушать возможную (ну, или точную, там как взглянешь) судьбу Намгю. Гёнсу клацает в первый раз: любовь. Гёнсу клацает во второй раз: Сеул. Гёнсу клацает в третий раз, и Сэми, прежде чем увидеть ответ, хихикает: «Кто-то из этой комнаты?»: да. Гёнсу клацает в чётвертый раз, и почему-то Намгю краснеет сильнее, чем когда на уроке математике в третьем классе обделался прямо в штаны: Субон. — Да ну не-е-е, — тянет Ан Намгю, — Хрень какая-то. Я и Субон? — А чё, — давя рыбу размером с Чили, гогочет Танос, — Я открыт к экспериментам. Под общий хохот и возгласы «горько», новоиспечённых почти что молодожёнов, против воли Намгю и вполне себе по воле Субона, пихают в спальню Сэми и закрывают снаружи. Намгю ещё какое-то время колотит по двери, прежде чем сдаться и обиженно сдуться под её ручкой. Субон, всё это время сидящий подле Намгю, хмыкает, растекается возле суженного и начинает непринуждённый диалог: — Разве я так плох? — спрашивает Субон, кладя руки на обтянутый узкой футболкой рельефный торс. — Не подумай, — отмахивается Намгю. И он не врёт. Субон и вправду хороший пацан. Высокий, с заразительным смехом и милой улыбкой-оскалом. С характером, но при этом не заносчивый и невыносимый урод, коим Намгю считал Мёнги. Однако Субон — звезда из шараги. Отличник, друг всея потока, плейбой, Хоумлендер своего жанра и бла-бла-бла. Намгю — серая масса. У него тройбаны по психологии и пятёрки по астрономии, — как у всех. Намгю дружит дай бог с Чунхи и Сэми, другие (то будут Гёнсу и Минсу) воля случая и этакий нюанс общения с первоназванными. Всё-таки с ними вне компании он не общался. И мысль о их несовместимости так и просится наружу: это при каких реалиях Субон и Намгю вообще лежат на одной плоскости? Намгю уверен, они — перекрёстные, встретятся однажды в жизни, и никогда больше друг друга не увидят. Субон — звезда этого полудекадия в тихом колледже, а он сам — лишь часть общего потока и ничего более. И ему нравится эта мысль. Намгю нравится быть частью чего-то многократного и дышащего сотней пар лёгких разом. — А ты… вообще веришь в это? Намгю вылезает из мыслей, будто ошпаренный — голос Таноса совсем другой. На поднаготной Таноса скрывалось что-то более интересное. Сладкое, тягучее. — Возможно, — жмёт плечами Намгю, — Может, ты мне и нравишься. Но я не знаю этого чувства, — не любил, — и точно сказать не могу. — И я не знаю, — соглашается Танос, — Другого. Казалось, хочу исцеловать тебя, и может, не только губы, но и периметр тела, а может, и отвернуться с мыслью о том, что это — глупо. Намгю опешивает, смотрит Таносу в глаза и видит его — Чхве Субона. Нежного, чувственного, и невероятно тёплого. Возможно, Намгю и умеет любить, только не знает как.

***

Смятая гадалка оказывается в углу комнаты. Намгю зарывается пальцами в волосы. Проводит по скальпу, вздыхает, собирается с мыслями. Уж в двадцать пятом году возвращаться к временам колледжа он точно не планировал. Там пролито много слёз и потрачено много времени — в целом, своего рода бремя. Субон как ключевой персонаж того эпизода жизни оказался спонтанно. Намгю, придя в себя, осматривает коробку вновь. Пускает руку вглубь, нащупывает нужное: банданка. Кусок разноцветной и осаженной ткани проседает меж пальцев, наровит выскользнуть из рук. Намгю прижимает жалкий кусок к себе, проводит по груди, ведёт выше — прижимает к лицу и вдыхает затхлый запах. Пахнет старостью и чем-то чуть более глубоким. Намгю думает, что это пластик. Пальцы находят телефон словно механизм — он привык делать так, когда чувства заполоняют лёгкие и Намгю кажется, что он вот-вот задохнётся. Намгю вгрызается глазами в экран, бегает взглядом, ищет нужный контакт. Прошло уже почти десять лет с того дня, но номер придурошной он помнит и по сей день. — Слушаю? — разносится по ушной раковине, и Намгю дёргается от неожиданности, — Намгю. Ты что-ли? — Сэми, — вздыхает Намгю, находясь в судороге, — Я. Я давно не звонил, да и времени прошло много. Ну… С последней встречи. Слушай… — Да не парься, — перебивает его Сэми, — Воды утекло, да и… Ну. Сам понимаешь. Субон Субоном, чё с него взять. От звукосложения знакомого имени, у Намгю начинают дрожать пальцы. — Я нашёл его бандуну, — на выдохе еле вымалвливает Намгю, и затыкается. Он ждёт секунду, две, три: слышит, что Сэми сама в ступоре, и пытается осознать всю ситуацию. — Которую ты подарил ему на день рождение?

***

Намгю ненавидит Март. Сейчас сыро, прохладно, и в общаге по углам плинтусов взводится плесень. Его любимая забегаловка на ХанМуне закрывается, а ребята разъезжаются кто куда: сейчас начинается недельный отдых. Делать Намгю откровенно нечего, и бо́льшую часть своего времени он просто торчит дома и пытается заглотнуть пачку фильмов вселенной Марвел за раз. Однако ко второму часу просмотра «Стражей Галактики», происходит неприятное: экран телефона Намгю загорается, и, к сожалению, не по случаю приехавшего доставщика пиццы. thisthatsemi: ты помнишь, что у Субона завтра день рождения? Чёртов Субон и его двадцатое. nomnomgyu: ну класс этого придурка я ещё не поздравлял С момента декабря прошло нескольким больше пары месяцев, а во взаимоотношениях Субона и Намгю ничего так и не произошло. Казалось, Субоновой натуры и не существовало никогда. Что его нежное нутро, которого так вожделенно желал Намгю было сожрано кем-то задолго их знакомства: Субону было просто похуй. И ведь даже не понять — действительно ли хотел расцеловать, абы просто под наложением вещей проломился под щенячьем взглядом Намгю и сложился во двое, лишь бы не разгневать шавку. Намгю эти доводы не нравились от слова совсем. В целом, и Субон ему тоже больше не нравится. Не то чтобы тот (в первую очередь) хоть что-то да значил, однако сейчас его влияние ещё меньше, чем было до той посиделки. Возможно, Субон принимал происходящее как должное. Когда Намгю скакал кругами возле него — закатывал глаза, небрежно ворошил волосы, молвил о «семья, друзья, херня». И этого Намгю и не понимал. Субон говорил, что расцеловал бы того будь у него возможность. И Намгю тому верил. Смущался, держался за долговязую ладонь в компаниях, глазами искал фиолетовые копны в кучах людей. Так стало некогда давно. Со временем, Намгю свыкся с их «сейчас» и просто забил — ровно так же как и Субон. И всё вернулось на круги своя. Но холод внутри него никуда не уходил, — он всё ещё пробирал его до костей. thisthatsemi: я заказала ему бандану thisthatsemi: забери завтра утром и отдай вечером thisthatsemi: пожалуйста? Намгю ненавидит себя и Субона каждой клеточкой собственного тела. Меж пальцев — цветастая, потрёпанная бандана; в другой руке — письмо с отсебятиной и кучей-кучей бреда. Злости, грусти, любви. Намгю думает, что их судьба в некотором смысле трагична — он давно уверил себя в том, что Субону всё равно, и так и было. Но в грудине сейчас от чего-то тепло, и при «сборке» подарка было также. Чувства никуда не уходили. Намгю стучит в дверь несколько раз. Открывают ему скорее планируемого: когда пред ним появляется Субон с сырой башкой и полотенцем через плечи, он роется в сумке в поисках туалетной воды, которую он прихватил на случай возможного диалога. Чёрт с ним. — Привет, — с долей удивления говорит Субон. Намгю вздыхает: — С днём рождения. Урод. Последовавшее он помнит смутно: как всучил Субону бандану Намгю не забудет и веком позже (она оказалась брошена ему в лицо), но после этого пошла какая-то уж совсем бредятина. «Разве ты не можешь услышать моих слов? Услышать биения моего сердца?» «Если бы я мог управлять своими чувствами, я бы заставил поверить себя в то, что ты действительно меня любишь» Субон выглядел воистину растерянным. Моргал как фугу, пытался монять слова Намгю. Возможно, то, как он ответил — что-то вылезшее из подкорки сознания Намгю, ибо Субон никогда о таком не размышлял, а может он и вправду не дурак. — Знаешь, — жмёт плечами Субон, выхватывая у Намгю из рук письмо, — Так не хочется умирать. Но и жить непонятно как. Намгю встревает на месте, глазеет на Субона как ошпаренный. Тот продолжает: — Я знаю, что я мудак, — буднично замечает он, — Но мне кажется, что я люблю всех. А любить всех — не любить никого. Мне все безразличны. Когда Субон убирает бандану за спину, а письмо кладёт на обувной столик у входа в комнату, он говорит: — Я пытался оставаться в стороне. Но, пойми, люди… Мне будет лучше, если я не буду дышать. Не хочу тебя в это впутывать. В ту ночь Намгю не может уснуть до самого утра. Когда Сэми и другие возвращаются в общагу, Намгю первым же делом хватает первоназванную и Чунхи за шкирки, тащит к себе, паникёрит. Он быстро-быстро тараторит суть их диалога: рассказывает о безжизненности взгляда Субона, его около-безразличии и собственных словах. У Намгю бегают глаза и под конец тирады он сгибается пополам и после раскрошения дамбы «Ан Намгю» заходится в плече как маленький ребёнок. Он совсем ничего не понимает: ведь ненавидит Субона, его тупую морду и острые слова. Но Намгю корёжит и корёжит. Чунхи понимающее молчит, кивает, соглашается, Сэми лишь смотрит в одну точку и взгляд её скептичен. Намгю спекулирует, что она считает его за безумца. — Ну-с, ты конченный, — заключает Сэми, пожимая плечами. Чунхи смотрит на неё так, будто конченной оказалась она. — Неправда, — заверяет она, — Я замечала за Субоном подобное. Он преследует идею «Око за око, и мир слепнет». Короче… Типа пацифист. Намгю сводит брови: — А это тут причём? — Он действительно не хочет тебя втягивать в… это всё. В себя. «Око за око и мир слепнет» — что-то вроде принципа для Субона. Набитое на груди, забитое в голове: преследующее везде. Он действительно любил думать о чём-то подобном. Когда у него с Намгю выпадали моменты наедине, Субон часто размышлял вслух. То, как бы прожил свою жизнь по-другому. Что бы он делал, если бы его мать не покончила с собой когда ему было шестнадцать, или как бы он стал отцом в двадцать, параллельно тому рассказывая о своей младшей сестрёнке Чеён. Намгю его понимал. Знал по надгробию отца, что такое суицид. Представлял себя родителем, выращивая долговязого сфинкса, пока мама вечно пропадала на работе. И всё думал, что они с Субоном до скрежета зубов похожи. Что на самом деле Намгю расцеловал бы его тоже — и не только лицо. Что он вообще-то тоже имеет нежное нутро. И что он тоже не хочет умирать, но и жить не хочет. К апрелю того года их судьба действительно стала трагичной. После разговора они сблизились: прошли обиды и настала тишина. Молчаливые ночи в комнате Намгю, редкие ужины пастой и ветчиной на кухне Субона, непостоянная близость в лице касаний руками или поцелуев — в щёку, лоб, кисти рук, обратную сторону ладони. Намгю любил Субона. Он адаптировался к его привычкам, ритму жизни, вникал в личность и мирился со скелетами в того шкафу. Сам себе же изъяснил, что был неправ, и что в этих «отношениях» места пошлости нет. Что «Намгю и Субон» — сугубо эмоционально-духовная хрень, и что её нужно чувствовать, а не ощущать. Субон не любил Намгю. Субон сосуществовал. Не церемонился с его режимом сна, не целовал, не дарил подарки и не поздравлял с круглыми датами. Он молча пустил Намгю в свою жизнь и позволил тому принять настоящее коим оно было для Субона — постоянным и унылым. Что никакого нежного нутро у него не было, и что его весёлость в компаниях и придурковатость — часть него, а не черта характера. Намгю перестал грезить о лучшем ближе к маю. Лёжа на груди Субона после третьего их около-секса за несколько месяцев около-отношений, к нему снизошла мысль о том, что он живёт не так, как ему хотелось бы. Что крепкая грудь под щекой, конечно, хорошо, но то, что она подставляется раз в два-три недели, и почти сразу же пропадает смущало. Субон и вовсе перестал что-либо делать по отношению к Намгю: ужинов больше не было, в комнате Намгю он и не появлялся. Если они и говорили, то разговоров о больном больше не было — только учёба, что бы съесть на завтрак и что взрослеть ой как не хочется. — Я бы хотел, чтобы я родился в другой вселенной. Может, на Сатурне году в трёхсотом, — бормочет Субон, и Намгю хочется его понять. В том, что они делали, не было ни плана, ни смысла. Субон пропадает из жизни Намгю в июне. Фиолетовые волосы пропадают из толпы, на двери в его комнату висит жёлтая лента, а внутри неё постоянно копошатся люди — копы. Намгю первую неделю всё никак не может осмыслить происходящего, и постоянно напрашивается к Сэми, живущей от Субона по соседству, в гости. Так, приложившись ухом к тонкой стене, он узнаёт, что Чхве Субон погиб в ночь с пятое на шестое июня. Про предсмертную записку Намгю узнаёт только в июле. Руки первые пару недель всё никак не могут доползти до ящика с вещами Субона. Когда он всё же добирается до кислотно-синей коробки, вещей в ней оказывается до смеха мало: стопка альбомов, какие-то непримечательные вещицы, и пару-тройку различных шмоток. Там же оказывается и бандана, подаренная самим Намгю. И сверху всего этого чуда красуется оно: закат личности Чхве Субона. «Дорогой Намгю. Меня зовут Чхве Субон, и мне двадцать лет. Я никогда не представлялся, и, несмотря на то, что мы, вроде как, встречались, не считал это нужным. Я тебя не любил, но, ты, наверное, знаешь это и сам. Всегда я был удивлён, отчего ты — определённо не умеющий плавать, всё бросался за мной, утопающим, в болото. Моё существование — своего рода раковая опухоль. Я делаю только хуже, и не только тебе. Я всё боялся умереть, но жить как будто страшнее. Да и взрослеть не хочется, а мир по щелчку моих пальцев не остановится. Вот бы я был Сатурном, с кольцами, которые только мне и повинуются. Извини.» Тем вечером, Намгю оставляет заявку на смену фамилии. Сэми, узнав об этом, фыркает, но понимающе кивает и просит его сильно по этому уроду не убиваться. Только Сэми не знает о его поцелуях, их ужинах, и Субоновой близости.

***

— Откуда у тебя это, ещё раз? — зевая, спрашивает Сэми. Она ютится в ворот кофты, мямлит что-то по поводу «нахрена ты меня вытащил в такой поздний час», но затыкается и завороженно смотрит за действиями Намгю. — Ты знала, что мы с Субоном встречались? — спрашивает Намгю, обливая выцветшую коробку бензином. — Чё, серьёзно? — не веря своим ушам, удивляется Сэми, — Я думал вы друг друга ненавидели. — Он меня ненавидел, правда, — жмёт плечами Намгю, — Но он такой говнюк, знаешь? Надо бы фамилию сменить на прежнюю, а то чёт вообще не смешно. Сэми хмыкает и выставляет руки вперёд: коробка загорается синеватым пламенем. — Это шмотки Субона? Те, которые тебе отдали после того как он повесился на люстре? — спрашивает Сэми, когда языки пламени щекочут ей ладони. — Ага, — тянет Намгю, — Сжигаю всё-всё-всё. Тебя взял, чтобы вместе проводить душу этого придурка. Неспокойно ему, как будто. — Верю на слово, — улыбается Сэми, облокачиваясь о бок Намгю, — Я и забыла, что ты оказывается не полный зануда. — Брось ты, — отмахивается Намгю, сминая в кармане потрёпанную временем бумажку, — Я и есть зануда. Намгю смотрит в небо, и где-то вдалеке видит очертания чего-то вероятно большого и кольцевастого.