Не бери трубку

По горлу вверх ползёт предательское чувство страха; Иваизуми принимает его с невообразимой тяжестью и заливает очередным бокалом коньяка. По рукам идёт дрожь и хочется смеяться — сегодняшний день с самого его начала весь из себя неправильный и какой-то слишком комичный. Хаджиме чертит взглядом круги по бардаку в комнате, цепляется глазами за размытые силуэты в полутьме и снова в ней теряется. Вот дерьмо. Может, для него и было бы лучше остаться в прокуренном туалете первого попавшегося кабака или выпивать, сидя за барной стойкой и слепясь от резких огней, может, по-пьяни танцевать с незнакомками — что угодно, лишь бы не оказываться снова в тёмной и одинокой квартире, где ничто не может удержать его от безрассудства и почти детского отчаяния. Но в каждой незнакомке с шоколадными волосами и отливающими янтарём нежными глазами он обязательно находил того, от кого так рьяно пытался сбежать. Поэтому Иваизуми бесстыдно уезжает домой. Ещё в такси его уже не хватает на нечто большее, чем с тяжёлыми печальными наблюдать за пролетающими мимо фигурами людей. Внезапно это всё стало слишком невыносимым. Хаджиме вваливается в квартиру, оставляет обувь посреди коридора, первым делом оказывается в туалете. Свет тут ужасно яркий, он отражается от плиток на стене и больно бьёт по глазам, но, что хуже — почти заставляет прийти в себя. Иваизуми жмурится, хватается свободной рукой за стиральную машинку и отливает. Он стойко терпит всплывающие в шальной голове картинки — Ойкава всё сидит у него в мыслях, цепляется за них всем нутром и, кажется, уже пустил там свои корни, чтобы не уходить вовсе. Иваизуми думает о том, каково танцевать с Ойкавой, чем пахнут его волосы, как он смеётся над очередной глупостью, как ласково ощущаются его ладони на обросших щеках. Но Ойкава в другой стороне города. Празднует что-то там с кем-то там, выпивает и весело проводит осенние ночи — время подкрадывается к часу, а истории в Инстаграме, как назло, пересказывают весь чужой вечер. Иваизуми застёгивает ширинку, включает кран и глазами абсолютно пустыми смотрит на стекающую в слив воду. Испускает раздражённый выдох, всё пытается сместить боль в злобу, избавиться от которой в разы проще — уже привычно, но мозг играет против него. Хаджиме хмурит брови, моет руки и умывается, пытаясь хотя бы привести себя в порядок. На грустную картину в отражении даже смотреть не хочется. А потом и находит злосчастный коньяк, решаясь совершенно отказаться от осознания реальности. Купленная довольно давно бутылка одиноко стояла в пустом холодильнике для вина — тоже ойкавская прихоть. Иваизуми слегка трясущимися руками наливает полный бокал и опустошает его наполовину. Жидкость разливается по горлу приятной пряностью, крепкость, ударяя в уже пьяную голову, выбивает дух окончательно. Иваизуми заканчивает бокал и наплевательски оставляет его в раковине, с собой прихватывая всю остальную бутылку. Он бессильно плетётся по квартире в гостиную и падает на диван — несколько карамельного цвета капель выплескиваются на серую обивку. Наплевать. Крупными глотками пьёт с горла, жмуря глаза до боли. Сколько прошло? Около года, может, с момента, когда они последний раз общались — не вживую и даже не по телефону, лишь обменивались пустыми скудными сообщениями. Голос Тоору не звучал в жизни так давно, что, ужасая себя, Хаджиме почти его забыл. Ссориться тогда совершенно не хотелось, да и конфликта не было как такового — Ойкава, устав от быта, устав от ответственности и устав от концепта отношений, сам для себя и полностью спокойно принял решение уйти. Поставил перед фактом уже после того, как собрал вещи и отнёс сумки в машину. Отправил одну короткую строчку, прежде чем уехать к родителям, а потом — в съемную квартиру. Апартаменты, подаренные Иваизуми на его двадцатилетие, опустели всего за сутки, растопив в ничто воспоминания и надежды и превратившись в самое ненавидимое им место. Отпустить оказалось невозможно. Поэтому Хаджиме находит себя с уже пустой бутылкой и телефоном в руках. Он пытается разглядеть буквы сообщений или иконки в строке уведомлений, но тщетно — реальность безбожно плывёт и застилается почти стыдливой пеленой слёз. Сентиментальность, почти ему не присущая, после расставания свалилась на плечи тяжелейшим грузом. Хаджиме не знает, должно ли быть настолько мерзко и тяжко, не понимает, куда деваться и к кому идти — кроме Тоору он не заводил отношений ни с кем. Иваизуми проводит тыльной стороной руки по горячим щекам, стирая солёные дорожки слёз, так невовремя ставшие новым доказательством его слабости. Второй вводит номер, выученный наизусть, кажется, сотни лет назад. Первые секунды звенит тишина, прежде чем начинаются гудки, а они заканчиваться уже не спешат. Иваизуми закрывает глаза, нервно треплет чёрную рубашку, но звонок так и не начинается, ни со второй, ни с пятой попытки. Он в злости бросает телефон на столик и поднимается с места внезапно резко. Старательно выискивает в темноте брошенную куртку, натягивает её на себя и с хлопком двери выходит из квартиры. На улице лишь немного прохладно, а ветер к этому моменту почти стих — упоительное спокойствие вызывает немного болезненную меланхолию. Иваизуми затягивается, смотря на блестящее звёздами небо. В пачке ещё всего пара штук, и он молча корит себя за спущенные в баре деньги. Тревога и тоска не уходят и после последней сигареты, а от табака хочется лишь блевать. В забвенной пустоте ночных улиц ему уютнее, чем в собственной квартире. Иваизуми нервно ёрзает на пустой скамейке и глазами ведёт за опадающими с деревьев листьями. Он значительно вырос и повзрослел — визуально стал походить на свой возраст, а он вечно хмурого задумчивого лица стали едва заметно показываться мимические морщины, но время не лечит. Оно снова рвёт едва зажившие раны, впивается глубже в плоть и упирается в кости, возвращая в жизнь перманентную адскую боль. Хаджиме тяжело дышит и с ужасом осознаёт, как ему больно. Страх, иррациональный и всё сильнее набирающий обороты, поднимается откуда-то изнутри, насмехается, хохочет злобно и бьёт по голове изнутри. Склоняя голову к коленям, мужчина запускает ладони в волосы и с силой сжимает их, сверлит взглядом побитый временем асфальт у его ног и просто старается перевести дух, отпустить, забыться, сбежать? В попытке успокоиться из головы выплывает мысль о снотворных, что есть в квартире. Сон, да, ему точно нужен сон. Упаковка таблеток оказывается на самом дне аптечки. Последний раз Иваизуми пил их около девяти месяцев назад, потому что не мог спать без попыток найти взглядом в квартире знакомую фигуру, обнять спящего рядом или услышать мягкое пожелание доброго утра, но сейчас он снова вернулся к истокам. Он проверяет срок годности и закидывает в себя сразу две таблетки, а после тяжело падает обратно на диван, вытягивая ноги. Иваизуми тянет ближе небольшую подушку, укладывается на неё совершенно безсильно и смыкает глаза. Телефон тихо вибрирует в сонной тишине.   Ойкава шарит руками во внутренних карманах рюкзака и наконец хватает нужный брелок, а вместе с ним уже и ключи от квартиры. Он забыл отдать их сотни лет назад, а лишний раз возвращаться в прошлое больше не хотелось, но сейчас он снова стоял здесь. Подъезд перед входом ни капли не изменился, как и соседи, что дружелюбно поздоровались, удивившись его внезапному позднему приходу. Одарив их лёгкой немногозначной улыбкой, Ойкава дергает на себя дверь и проходит внутрь. Квартира отвечает ему совершенной тишиной. Тоору скидывает с себя обувь и тихо проходит внутрь, улавливая тяжелый запах алкоголя. Он проходит по гостиной и включает маленькую настольную лампочку, купленную им самим пару лет назад. Тёплый свет заливает помещение, ласково окутывает собой мебель и фигуру на диване. Ойкава делает к ней торопливые шаги; присаживается рядом на коленки, аккуратно поправляет кончиками пальцев отросшие растрепавшиеся волосы. Иваизуми беспокойно крутится на месте, поворачивается к нему лицом и едва приоткрывает глаза. Ему не нужно даже пытаться рассматривать лицо напротив — оно болезненно знакомо. Ойкава тяжело вздыхает раздражение, пока он пытается приподняться. — Ива-чан, ты пил? Иваизуми медлит с ответом, пытается прийти в себя и сфокусировать взгляд, но любое движение отдает в голову новым приступом мигрени. — Ойя, ты так вырос, ты... — А ты нет, Ива-чан. Сколько ты выпил? Голос Ойкавы звучит внезапно резко и громко. Хаджиме закрывает глаза и накрывает их руками, прячась от осуждающих взглядов. Тоору тихо вздыхает и поднимается на ноги, удаляясь на кухню. Холодная вода плещется в стакан; Хаджиме наконец присаживается, уставше сводя брови к переносице. Тоору вручает бокал в твёрдую руку, он медленно делает большие глотки. Иваизуми выдыхает, оставляет стакан на столе и откидывается назад. Его взгляд, чуть прояснившийся, в недоумении следует за фигурой Ойкавы в полутьме. — Почему ты приехал? — спрашивает, но Ойкава молчит. Он беззвучно достаёт аптечку, всё также лежащую в том же месте, перебирает пластинки таблеток, а обнаружив необходимую, возвращается в гостиную и небрежно кидает её на стол. Рядом не остаётся — отходит к окнам, опирается на подоконник и пусто смотрит на россыпь домов снизу. Сглотнув страх, Ойкава оборачивается на Иваизуми. — Почему? Он задумчиво опускает глаза в пол и усмехается не то абсурдности ситуации, не то своему собственному безрассудному решению приехать сюда вновь. — Ты звонил мне. Вот почему.