You and your pretty legs

У Ёнджуна давно такого не было – когда всё хорошо. Он смотрится в зеркало и впервые за много месяцев видит себя ладным: не тощий, не отёкший, почти что не уставший. Щеки не впалые, а мягкие, здорово-округлые. Цвет волос тоже к лицу: он любит вкусные русые оттенки. Конечно, волосы, как всегда, ломаются, как солома, и иногда остаются на ладони, если провести по ним рукой. Но это не беда; с этим он научился мириться. Зато на нём интересный мейк: смоки-айз снова заполонили соцсети, и ему нравится, как стилисты по‑новому обыгрывают тренд. Смывать сразу не хочется. Он походит так ещё немного.  Это хрупкое состояние – как ловить ртом воздух, и Ёнджун навязчиво пересчитывает все хорошие события, что с ним происходили на неделе. Эта привычка с ним давно: она помогала в дни, когда иголки пронизывали пятки, когда дверь в ванную была закрыта изнутри, и когда нельзя было носить открытые водолазки. Поэтому он оставил её в голове, как биоактивную добавку на всякий случай. Как витамин, который держит в тонусе вялый иммунитет. Сегодня Ёнджун тонусе. Сегодня он попробовал кисло-сладкий свежевыжатый сок из ананаса – впервые за двадцать шесть лет. Как вообще можно дожить до двадцати шести, перепробовать всё, что протягивали на серебряной ложечке, и не знать вкус ананасового сока? Но у него получилось. Он обожает первые разы и тоже часто ведет им счет. – У тебя красивые ноги, – сказал ему Субин на днях. Ёнджун впервые услышал от него такой комплимент. На деле это было что-то вроде “ты и твои красивые ноги мешают мне пройти”, когда Ёнджун залип в телефоне и перегородил дверной проём, но суть не менялась. Это третья по значимости хорошая вещь, что случилась с понедельника. Слаще ананасового сока в списке первых разов.  Ёнджун рассматривает свои ноги. Ноги как ноги. Разве они могли поменяться и стать красивыми? Или они были такими всегда? Может, Субин думал о них так и раньше? Он не знает, что поставить на второе место в рейтинге хороших вещей. Его двадцать седьмое лето светит слишком добрым солнцем.  У них было несколько тренировок с его хореографией, и каждую он заносит во внутренний счётчик. Он видит, как участники Тубату учат его движения; как каждый окрашивает танец в свой цвет; как из ничего складывается что-то важное, а кости и мышцы в этом важном – то, что он отдал от себя. И это невероятное чувство. Сродни с тем, когда слушаешь песни с собственным текстом – только в сто раз лучше. Он завязывает эти чувства узлом: боится, что они хлестнут его по лицу, как раньше. Но этим же узлом он привязан к земле – и бесконечно этому рад. Однажды он узнал, что любит землю. Их новый концепт – про страдание, потерю и воссоединение. Или наоборот. Положа руку на сердце, он не совсем понимает, чем конкретно они завершают свой нарратив. Этим летом совершенно не хочется страдать, и ему страшно, что он не сможет отыграть как надо. Но слезы в грязи, стеклянная пыль в открытых ранах и грязные тряпки на огненных следах – всё это ему понятно и естественно. Разбитые сердца он тоже любит, и потому справляется со всеми съемками, как всегда, лучше лучшего. По крайней мере, так ему говорят все-все на площадке, и он почти научился этим словам верить. Их надо запоминать и записывать, чтобы возвращаться к ним, когда потребуется. Он силой заставляет себя так делать. Наверное, эта благодать – подарок вселенной после пережитого года прошлого, события которого иногда догоняют повторными курсами лекарств и страхом ночью заснуть. В том году в руках путались алюминевые блистеры от обезболивающих, ноотропов и транквилизаторов. В этом у него есть ананасовый фреш, успешный летний сингл, почти вручную созданный полноформатник и красивые ноги. По крайней мере, на этой неделе точно. Первого места еще не случилось, но оно, Ёнджун уверен, случится вот-вот. Ради первого места он не станет смывать смоки. Он наденет шорты выше колен, потому что у него красивые ноги. Субин позвал его на свидание, в самый первый раз. На деле это прозвучало как “хён, если опять не будешь спать ночью, может пройдемся по району? Я тоже не сплю в последнее время”. Ёнждуну этого достаточно. Этот их первый раз сведёт скулы, как кислота ананаса. Субин тоже на земле – Ёнджун очень это чувствует. Он не знает, кто к кому спустился или поднялся. Если подумать, они всегда были на одном уровне, просто на разных почвах. Теперь они рядом – впервые за очень долго. Теперь Ёнджуну легче поднимать жалюзи по утрам и впускать очередной длинный день. Бывает, что близкие люди становятся к тебе ближе, когда ты их открываешь их вновь. Когда раскладываешь на составные части и изучаешь с разных сторон. Ёнджун видит, что и сам Субин тоже заново себя открывает. Словно растёт выше, и Ёнджун смотрит на него снизу вверх. А Субин подхватывает его на руки – как куклу, как новорожденного пупса. Они рядом, и Ёнджун позволяет себе прикрыть глаза на минутку. Субин никогда не был ни спокойным, ни уверенным в себе, но всегда пытался таким казаться. Он всё ещё неспокоен, но находит в себе силы неуверенность эту принять. Они всей группой стали называть его тестостероновым самцом, потому что в нём открылось что-то природное и живое.  Мама говорит, что с мальчиками это случается, когда им исполняется двадцать пять. Ещё она говорит, что мужская красота в это время только начинает цвести. Ёнджун пропускает это мимо ушей, потому не хочет говорить с мамой о том, какой Субин красивый. Но он говорит о том, что Субин смешной, и что он находит опасности, от которых его, Ёнджуна, защищает. Мама в трубку смеётся, и в смехе звучит благодарное “наконец-то, тебя защищают”. Её слова ощущаются так, будто гладишь кроличий мех.  Он всегда считал Субина красивым: у Ёнджуна есть глаза, и он умеет видеть очевидное. Но помимо красоты в Субине всегда было что-то ненадежное. То, что ускользнет от тебя, пока ты моргаешь, чтобы смочить слезой роговицу. Раньше Ёнджун и сам этим грешил. Но в двадцать шесть ускользать стало тяжелее – возможно, потому что он стал старше и набрал веса. А ещё он не хочет уходить из-под защиты – тёплого надежно сотканного покрывала, под которым отдыхаешь от бесконечных киношных битв. А кто бы захотел? Под покрывалом фокус рассеивается, перед глазами туманится, и кажется, что Субин стоит как вкопанный. Что он улыбается уголками губ и жмурится, как самый мягкий кролик. Что он никуда не уйдет, потому что он узнал много всего, и ему нужно быть хранителем этих знаний. Что Ёнджун может постоять рядом с ним, что может опереться, что тут его место. Поэтому Ёнджун пойдет с ним сегодня ходить по району. Он знает, что Субин часто по ночам ходит кругами – это в его характере. Ёнджуну всегда хотелось пойти вместе, но было нельзя. Ёнджун много лет назад сказал себе, что им нельзя. И им всё ещё нельзя, но вселенная дала Ёнджуну тысячу и один знак, что сегодня всё-таки немного можно. Субин – это её большой подарок.

Субин ждет на выходе в коридоре. Он одет в чёрное, лицо скрывает маска, а на глаза спадает растрепанная чёлка. Даже ночь за окном не такая чёрная, как его силуэт. Дождевые облака отражают то, чем ночью светится Сеул. Для Ёнджуна ночь городе часто красится оранжевым, и на нём оранжевые шорты.  – Не замерзнешь? – Субин бормочет сквозь маску, так что непонятно, куда он говорит. Ёнджун и не смотрит: шея будто не поворачивается. Они только вышли из общежития, а их прогулка уже похожа на температурный сон. Воздух холодный, хотя на улице лето. Ёнджуну хочется сжаться. Хочется, чтобы его сжали.  – Нет, – он пожимает плечами, – Мне тепло. А ты мог бы так не наряжаться. Тебя всё равно легко узнать.  – Почему?  Ёнджун хочет сказать, что у Субина над головой написано его имя. Его легко узнать, даже будь он чёрным котом в тёмной комнате. У него неповторимые пропорции тела и пластика движения.  – Ты очень популярный, – отвечает Ёнджун вместо этого. Они проходят мимо закрытых кафе, мимо уснувших жилых домов, мимо парковок с дорогими машинами на цокольных этажах. Краем глаза Ёнджун ловит их отражение в витринах флагманских магазинов.  – Нет, ты, – говорит Субин, когда они проходят мимо бутика Moncler. С огромного борда смотрит Ёнджун в смешном пуховике, и у живого в груди что-то скручивается. У них дорогой район. Приятно гулять, когда не хочешь смотреть по сторонам. Субин рассказывает, что обычно ходит в парк к храму Бонынса или же несколько километров в сторону Апкучжона, к реке, а обратно берёт такси. Ёнджун не может решить, какая у них цель, и поэтому они просто идут, рифмуя шаги. Он любит это в Сеуле: здесь рано или поздно ты выйдешь куда-нибудь к огонькам.  И они разговаривают, хотя Ёнджун был уверен, что будут молчать. Субин хвалит его хореографию, жалуется на менеджера, вспоминает вкус ежевичного смузи и даёт ему потрогать свои цыплячьего цвета волосы – их обесцвечивали, чтобы покрасить в теплый блонд. Их жизни повторяют друг друга столько лет подряд. Их бритвенные станки лежат в одном шкафу; общий инструктор по сноуборду путает их дни рождения; их места в самолете чаще всего – 2А и 2В у окошка. Они дышат одной пылью, и Ёнджун знает всю Субинову семью и всех его друзей. Это осознание столько раз било Ёнджуна под дых и каждый раз по-разному. Он спрашивает, знает ли Субин всех его друзей. Тот говорит, что нет.  – Ты часто очень скрытный, когда дело касается тебя, – объясняет он. Ёнджун соглашается быстрее, чем понимает. Помнит, сколько всего прятал от Субина в своё время.   – Я исправлюсь, – зачем-то обещает он.  – Ты не должен.  – Но я хочу.  – Ты не должен меняться. – Но я уже меняюсь. Тебе не нравится?  – Конечно, нравится.  Их шаги потеряли синхрон, и Ёнджун смотрит на своего лидера – проверить, горят ли у того уши. О, да, они ярко-красные, в свете фонаря это особенно видно. Тот смотрит на расчерченный асфальт и не возвращает взгляд.  – Доволен собой? – бурчит он. – Ещё бы. Ёнджун расплывается в улыбке. Боже, они ведь правда на свидании! Для них вышла луна, дороги пустые и совсем нет ночных насекомых. Их молча зазывают к себе все круглосуточные мини-маркеты, которые они проходят. Им бы склеиться и свистеть на пролетающих мимо летучих мышей. Им бы строить планы на совместный отпуск семьями и хихикать над наборами посуды, которые дарят на годовщины. Но Ёнджун не знает, как взять Субина за руку так, чтобы он ничего не понял и всё понял сразу.   Субин предлагает взять лапши в ближайшем CU. Пластиковые стулья на веранде под зонтиками – это то, чего Ёнджуну давно не хватает. В магазине есть приличная плитка для варки и подслеповатый дедуля на кассе, который их точно не узнает. На полке с рамёнами Ёнджун находит линейку, оставшуюся от коллаборации с брендом их группы. Он так и не успел попробовать.  – Я возьму со вкусом Субина, – он трясёт пачкой, показывая Субину его лицо на упаковке. Вселенная сегодня разрешает даже самые неловкие каламбуры. И он счастлив, как маленький ребенок, когда дедуля пробивает Субину рамён в упаковке с его фото. Ещё Субин берет им из холодильника ананасовый сок в банке с крышкой – с натуральной мякотью без консервантов. Ёнджун делает большой глоток, пока они ждут лапшу. – Гораздо вкуснее, чем свежевыжатый, – говорит он. – Я на днях в первый раз попробовал ананасовый сок. Субин снимает маску и застенчиво мигает своей ямочкой.  – Мне почему-то так приятно, что этот сок вкуснее. Будто я сам тебе его смешивал. Это нормально?  У Субина самая ровная кожа на свете. У него самое доброе на свете лицо. Он заглядывает Ёнджуну в глаза, будто пытается найти в них затерянный город из их клипа.  – Я надел шорты, потому что ты сказал, что у меня красивые ноги. Это нормально? – Ёнджун натягивает самое недовольное выражение, чтобы взаимное признание не звучало настолько отчаянным. Они едят рамён в сонной тишине ночной улицы – на стульях возле стеклянных дверей магазина. Через дорогу из блюдечка ест бродячая кошка. Позже она к ним ластится, и они по очереди чешут ей за ухом.  – Похожа на тебя, – говорят они в один голос и ничего с этим не делают. Вкус Субина острый, но рамён с Ёнджнуном острее. У Субина слезятся глаза, ведь он вывалил весь пакетик со специями. Он весь красный, и в груди у него урчит. Ёнджун думает о том, сколько они времени потеряли, а может о том, сколько времени сохранили. Он ещё успеет научить своего лидера вкусно заваривать рамён.  – Мы снимали клип на Sunday Ride, – внезапно говорит Субин. – Получилось прям здорово. Знаешь, о чём я думал во время съёмок? – О чём же?  – О том, как было бы круто поехать нам с тобой куда-нибудь вдвоём, – он дует на лапшу, чтобы слегка остудить. Словно не понимает, как высоко поднимают температуру такие непринуждённые слова. – Мне так захотелось куда-нибудь с тобой отправиться, и чтобы обязательно я был за рулём.  “Очень непрофессионально”, – хочет съязвить Ёнджун. “И я бы никогда не сел в машину, если ты за рулём”. “Я поеду, куда ты скажешь”.  – Ты же любишь, когда кто-то другой рулит, – отвечает он.  – Да, но надо же куда-то тебя отвезти.  Они не говорят о том, что Ёнджун может отвезти себя куда угодно и сам. Оба знают, что это неправда, и что огоньки ещё где-то впереди. Вместо этого они обсуждают, куда можно поехать на выходные, которые обязательно когда-нибудь у них будут. Выходные, когда мама и сестры не обидятся, что он к ним не заехал. Ёнджун не думал, что сможет строить с Субином такие планы, но под пластиковым зонтиком с логотипом японского пива всё кажется очень реальным.

Они идут домой в странной тишине. Возможно, они разговаривают, но голос Субина шуршит созвучно спящим домам. Ёнджун прислушивается, но не слышит. Субин говорит тихо, а Ёнджун громко думает. Скоро светает, и внутри вяжет тугая тревога. Наступает новый день старой неопределенности. Менеджеры до сих пор не решили, какой контент будут снимать днем. Будет ли он один или с кем-то из участников. Останется ли его подарок вселенной с ним ещё на денёк. Придётся ли смотреть на широкую спину, которая сейчас на полшага впереди, или у их игры в гляделки будет новый раунд.    Ёнджун не устал от бесконечного Субина под диафрагмой. В лучшие времена это чувство греет добрым теплом. В худшие – назойливо щиплет, просится наружу, но заставляет чувствовать себя живым. Они могут идти без цели пешком долго-долго, и Ёнджун готов сказать за это “спасибо”. Но сегодня он знает, что их дорога закончится общежитием, в котором высокий лифт до двери и две разные комнаты. Дома всегда две разные комнаты. Сказать “спасибо” язык не повернётся.  В тихом свете улицы тень Субина просто гигантская. Она то появляется, то исчезает, и Ёнджуна это завораживает. Он залипает. Думает, как можно быть таким большим в свете таких маленьких фонарей. А большая ладонь обхватывает его за запястье и тянет его в крошечный переулок, где света нет совсем. Пара секунд – и Субин со всей своей нерешительностью прижимает его к стене. Так кинематографично и так не в характере Субина, что Ёнджун до последнего заставляет себя отрицать. Такого не может быть с ним, такого не может быть с ними, им нельзя, и Субин это знает, и вообще – это не должно было быть так легко после стольких лет. Но Субин пускает весь свой напор в нежность, с которой прижимается к его губам. В ласку, с которой он держит его лицо и касается большим пальцем мочки уха. В дыхание, которое он судорожно старается контролировать, пока короткие поцелуи меняются на более длинные. Он пробует Ёнджуна, как самый сладкий чупа-чупс. Ёнджун готов отдать себя на съедение целиком.  – Хён, я… –  звучит Субиново дыхание. Ёнджун телом чувствует, как его трясёт. –  Я так… Так…  – Шшш, ничего не говори, – Ёнджун прикладывает палец к его губам, чтобы потом поцеловать самому – глубоко и долго, вывернув себя наизнанку, как ему хотелось так давно. Он подаёт себя в глубокой тарелке. Его пальцы на чужом затылке. Их носы иногда сталкиваются. Он не знает, какие поцелуи ему нравятся. Но он так хочет нравиться Субину, что он даст ему их все.  Они отрываются друг от друга, когда держаться становится физически тяжело. Руки Ёнджуна гуляли под чужой курткой и не только. Он молит вселенную о том, чтобы в переулке не было камер наблюдения. Субин выглядит мягким, разгоряченным и зацелованным. У Ёнджуна к глазам подступают слёзы.  – Во-первых… – Субин шепчет ему в губы, – Очень красивый макияж, тебе так идет, просто потрясающе. Тебе идёт всё, потому что ты сам потрясающий, но я должен был сказать. Ёнджун столько раз воображал себе этот день, но оказался абсолютно к нему не готов.  Он боится, что начнёт мурчать влюблённой кошкой. – Во-вторых… – не унимается Субин, – Я не должен был целовать тебя без разрешения. Но за последние пару часов я столько раз думал “сейчас или никогда”. Я испугался, что “никогда” действительно вот-вот наступит.  – Да что ты такое несёшь… – Ёнджуну действительно очень тяжело это слушать. Под ногами у него лава, а внутри – мыльные пузыри. Субин снова его держит – уже почти буквально. Они продолжают глупо друг друга целовать, чмокать – куда дотянутся, несмотря на усталость.  До общежития минут сорок пешком, и Ёнджун держится за чужие узловатые пальцы. Если их, крадущихся меж кирпичных домов кошек, сфотографируют в полчетвертого утра, то так тому и быть. Ёнджун не отпустит этой руки. Он слишком долго пытался за неё схватиться. – Хорошо, что день только начинается, – говорит Субин, когда они почти дома. – У меня будет несколько часов, чтобы придумать, как нам с тобой обо всём правильно поговорить. Странная была неделя.  – Странная, – соглашается Ёнджун.  Он сохранит все первые разы в длинном списке. Первое место этой недели определённо достаётся тому, кто больше всего его заслужил.