Любимец учителя

1

Вечер был странно тихим для шумного района, где обычно за окном грохотали трамваи и ругались соседи. Тусклый свет настольной лампы разливался по комнате мягким медовым пятном, отбрасывая длинные тени на стены. Фаенон лежал на боку, лениво перебирая тонкие, мягкие на ощупь пряди волос Анаксагора, которые в тусклом свете казались уже не просто мятными, а с глубокими, тёмными переливами. Он чувствовал под пальцами еле заметное движение, дыхание мужчины, ровное, чуть замедленное. Казалось, что Анаксагор сейчас где-то далеко в своих мыслях, и именно эта отстранённость сводила Фаенона с ума. Он мог бы заговорить, мог бы шуткой или дерзким вопросом вернуть его внимание, но сейчас он просто наблюдал. Для него такие моменты были редкостью. Возможность побыть рядом, касаться, не боясь, что кто-то войдёт или что Анаксагор вдруг вспомнит о своих обязанностях, о жене, о той другой жизни, где Фаенону не было места. «Ты даже не представляешь…» — пронеслось в его голове. Мысль была тягучей, опасной, почти как ядовитый мёд. Он хотел сказать, что любит его, что готов ждать, что каждый день в университете для него, это не пары, а маленькие встречи, с взглядами и с фразами с двойным смыслом. Но язык не поворачивался. Слова могли всё разрушить, потому что Анаксагор умел отрезать все его слова тихо, без скандала, но так, что мосты превращались в пепел. — Ты слишком тихий сегодня, — вдруг сказал Анаксагор, не открывая глаз. Голос у него был мягким, но в нём всегда пряталось что-то стальное. — Думаю, — просто ответил Фаенон, не убирая руки. — Опасно, не стоит этого делать Фаенон, — усмехнулся тот, наконец приоткрыв глаза. В их розовой глубине с голубым отливом мелькнула тень любопытства. — Когда ты думаешь, потом случаются глупости. Фаенон улыбнулся, но в этой улыбке не было привычной дерзости. Он знал, что Анаксагор конечно же был прав. Всё, что он хотел бы сказать сейчас, было именно из той категории глупостей, о которых жалеешь годами. За окном ветер тронул шторы, и на секунду в комнату ворвался ночной воздух с запахом мокрого асфальта. В такие моменты Фаенон особенно остро осознавал, насколько зыбко их "сейчас". Что завтра Анаксагор снова станет просто профессором, а он всего лишь студентом. Что эта близость была почти сном, из которого в любой момент можно проснуться. Но пока они лежали так, он позволял себе маленькую роскошь.. верить, что у него есть право касаться этих волос, вдыхать этот запах, слушать дыхание и чувствовать тепло чужого плеча под своей ладонью. И пусть в голове вертелись слова, способные всё испортить, он оставил их при себе. Сегодня он был просто Фаеноном, а рядом с ним был просто Анакса. Фаенон позволил себе задержать ладонь у линии шеи, чувствуя, как под подушечками пальцев бьётся ровный, но чуть учащённый пульс. Кожа там была тёплой, почти горячей, и он невольно склонился ближе, будто хотел поймать это тепло губами. — Вы красивы, профессор, — пробормотал он тихо. Анаксагор вздохнул тяжело, не открывая глаз, но уголок губ дрогнул, выдавая смесь раздражения и чего-то более мягкого. — Я же просил… — его голос был хриплым, чуть сдавленным. — Не называть меня профессором в постели. Фаенон усмехнулся, но в этой усмешке было больше нежности, чем привычной дерзости. — А как же мне называть тебя? — он медленно провёл пальцами по ключице, ощущая, как мышцы отзываются лёгким напряжением. Анаксагор слегка икнул от неожиданности, когда большая ладонь скользнула ниже, задерживаясь на его боку. Он пошевелился, будто хотел отстраниться, но вместо этого сам подался ближе, позволяя Фаенону провести мягкий массаж вдоль рёбер. Его дыхание стало чуть громче, неровнее. — Ты невыносим, — наконец прошептал он, открыв глаза и взглянув на Фаенона. В этих глазах не было строгой холодности лектора, с ним только усталое тепло и тень желания, которое он тщательно скрывал от других. — Ты знаешь это? Фаенон лишь пожал плечами, продолжая осторожно гладить его бок, будто боялся нарушить хрупкий баланс между нежностью и запретом. — Знаю. За окном снова зашумел ветер, шевеля шторы и принося в комнату запах ночного города. Шум улицы, далёкие голоса, редкий звук проезжающих машин, сейчас всё это будто исчезло, оставив их в собственном мире. В мире, где не было студентов и профессоров, правил и обязанностей. Только двое, делящие между собой эту зыбкую, украденную тишину. Фаенон наклонился ближе, скользнул пальцами по линии подбородка Анаксагора и задержал их у губ, чувствуя их мягкость. — Профессор, а вы знаете что я вас люблю? — Анаксагор не ответил сразу. Его взгляд метался между лицом Фаенона и потолком, как будто он искал там правильные слова. Но вместо ответа он взял ладонь Фаенона и прижал её к своей груди, к сердцу, которое билось слишком быстро, чтобы его можно было назвать спокойным. — Знайте что я люблю вас… — голос Фаенона дрогнул, и слова утонули в тёплой коже шеи Анаксагора. Он будто боялся поднять глаза и увидеть там осуждение или холодную отстранённость, поэтому прятал лицо, вдыхая едва уловимый аромат.. запах его профессора.. смесь табака, старых книг и чего-то очень личного. Его ладонь скользнула медленно, осторожно, вдоль груди и живота, задерживаясь на каждом изгибе. Пальцы прошли ниже, и Анаксагор резко вдохнул, грудь приподнялась, а в горле вырвался короткий, сдавленный звук, похожий на стон. — Фаенон… — выдохнул он, закрыв глаза, будто само это имя было для него тяжело в произношении. — Да, — упрямо прошептал юноша, прижимаясь ближе, позволяя своей руке продолжить путь. Его движения были медленными, почти робкими, но в этой осторожности чувствовалась сила желания и решимость. Анаксагор вздрогнул, его пальцы сомкнулись на плече Фаенона, сначала пытаясь остановить, но затем хватка стала мягче, превратилась в осторожное прикосновение, будто он сам не знал, оттолкнуть ли или притянуть сильнее. Его дыхание сбилось, и в глазах мелькнуло то самое выражение, которого голубоглазый всегда жаждал и любил: не профессор, не прохожий, не наставник, перед ним просто очень уставший человек. — Ты… — Анаксагор замолчал, не находя слов. Вместо них он чуть повернул голову и коснулся губами виска Фаенона. В комнате снова зашуршал ветер, колыхая шторы. Фаенон позволил своей ладони задержаться чуть ниже, ощущая, как мышцы под его рукой напрягаются и дрожат. Он не сказал «я тоже», но то, как его тело откликалось, было ответом, который значил для Фаенона больше любых слов. — Проф… — начал было Фаенон, но сразу же осёкся. Он прикусил губу и, чуть прижавшись к плечу Анаксагора, добавил уже мягче, почти нерешительно: — Хочешь куда-то сходить? Его ладонь в это время двигалась всё ниже, ближе к напряжённой линии раза. Он чувствовал под пальцами, как мышцы напрягаются, как дыхание мужчины становится более тяжёлым. Касание скользнуло чуть дальше, достаточно осторожное, тёплое, не дерзкое, но уже достаточно явное, чтобы Анаксагор не смог не заметить. Фаенон начал медленно поглаживать, едва касаясь, и в полутьме комнаты его голос прозвучал почти неуместно легко: — Ты любишь кино? Анаксагор приоткрыл глаза, в его взгляде мелькнула тень иронии, но губы оставались плотно сжатыми. Он глубоко вдохнул, будто собираясь что-то сказать, но Фаенон не дал ему времени: — Я знаю здесь недалеко есть один кинотеатр, — продолжал юноша, двигая ладонью чуть увереннее, но по-прежнему мягко. — Маленький, недорогой… почти никто туда не ходит, там часто крутят уже вышедшие из показа фильмы. Думаю, тебе бы понравилось. Анаксагор дернулся, будто хотел отстраниться, но вместо этого лишь сильнее сжал простыню, на которой лежал. Его взгляд скользнул к окну, где ветер трепал шторы, и он хрипло усмехнулся. — Ты… выбираешь очень странное время, чтобы звать меня в кино, Фаенон. Беловласый искренне улыбнулся, пока его пальцы продолжали своё медленное, осторожное движение. Скажем так, он и сам удивлялся своей смелости. — А когда ещё у нас есть время? — спросил он почти шёпотом. — Когда ты снова станешь для меня недосягаемым? Эти слова повисли в тишине. — Я хочу использовать каждую секунду с пользой, — тихо сказал Фаенон, склоняясь ближе к шее Анаксагора, так что горячее дыхание щекотало кожу. Его ладонь опустилась ещё ниже и наконец коснулась того, что уже давно выдавал себя тяжестью и напряжением. Пальцы обхватили основание, медленно двинулись вверх, задерживаясь у чувствительного кончика. Лёгкое движение, не спеша, словно Фаенон делал это впервые. Он почувствовал влажность, предательски выдававшие желание Анаксагора. С улыбкой, в которой было и торжество, и нежность, он начал растирать их кругами, позволяя скользить по чувствительной коже. Анаксагор шумно втянул воздух, его грудь приподнялась, а пальцы сомкнулись на простыне так сильно, что костяшки побелели. — Фаенон… — голос дрогнул, и в нём не было ни строгости, ни приказа, только просьба и слабая тень отчаяния. — Ты не должен… — Но хочу, — перебил юноша, усиливая движение ладони, то ускоряясь, то вновь замедляясь. Его губы скользнули вдоль линии шеи, оставляя мягкие поцелуи,. — Хочу, чтобы ты запомнил именно это. Не лекции, не твои правила. Только нас. Анаксагор задрожал, его мышцы напряглись, дыхание стало прерывистым, а по телу пробежала заметная дрожь. Он попытался поднять руку, чтобы остановить Фаенона, но так и не сделал этого, позволив пальцам снова бессильно упасть на постель. Фаенон видел это, чувствовал и потому продолжал. Комната наполнилась тяжелым дыханием, легкими стонами и тихими влажными звуками. Раздался звонок. Резкий, чужой, как будто облили холодной водой. Звук был таким настойчивым, таким громким, что казалось что он вибрировал в стенах, в стёклах окон. Фаенон застыл, пока егоо пальцы всё ещё покоились там, где секунду назад двигались уверенно и жадно, но теперь они превратились в неподвижные. Он поднял голову, прислушиваясь, и сердце заколотилось в груди неровно, вдруг стало весьма тревожно, густая такая, ужасно липкая. Этот звонок был неправильным, чуждым, он ломал их зыбкую реальность, врывался, чтобы разрушить то, чего он так добивался. — Это… — голос Фаенона дрогнул, сломался на полуслове. — Это не мой. Анаксагор резко выдохнул, словно проснувшийся. Его ладонь легла поверх руки Фаенона убирая её. В его движении не было ни капли тех чувств что были между ними мгновение назад, ни страсти, ни нежности. Он протянул руку к тумбочке, где тускло светился экран телефона. Звонок продолжал звенеть, режущий, требовательный, будто кто-то с другой стороны линии знал, какое именно мгновение он прерывает. Комната погрузилась в тишину, и эта тишина оказалась тяжелее любого шума. В ней как будто так и слышался каждый удар сердца Фаенона, каждое его неровное дыхание. Он следил за движением Анаксагора, за тем, как тот сжал губы в тонкую линию, прежде чем взять телефон в ладонь. Мгновение растянулось в вечность. Экран вспыхнул именем таким знакомым, таким весомым, что воздух в комнате стал ещё тяжелее. Как напоминание о той жизни, где для Фаенона не существовало места. Анаксагор замер, глядя на экран. В его глазах мелькнула что-то ледяное, чего Фаенон как бы не пытался, понять не мог. Он поднял взгляд на Фаенона, и в этом взгляде было всё сразу. Сожаление, усталость, и просьба о молчаливом понимании. Фаенон не выдержал, его голос сорвался на шёпот: — Не бери… пожалуйста. Звонок не стихал. Анаксагор закрыл глаза на секунду и всё же провёл пальцем по экрану, принимая вызов. Его голос изменился в тот же миг, он больше не был тем к которому привых Фаенон, он стал чужим, ровным, слишком спокойным и собранным. — Да, — произнёс он тихо. У Фаенона внутри всё оборвалось. Он лежал, слушая чужие интонации, холодные, официальные, и только теперь до конца понял что все их ночи всегда была настолько хрупкой иллюзией. Стеклянной, тонкой, готовой разбиться от первого прикосновения реальности. Он хотел плакать. Хотел уткнуться лицом в подушку и дать слезам вырваться наружу, обжигая щеки. Но он лежал неподвижно, глотая комок в горле, и от этого становилось только хуже. В груди копилось что-то рваное, горькое, то ли крик, то ли рыдание, и казалось, что если он откроет рот, то этот звук разорвёт тишину, выставив его слабость напоказ. Никогда раньше он не чувствовал себя так побито. Даже тогда, когда в классе его высмеивали, даже когда он оставался один, глядя на чужие окна, где горел тёплый свет. Всё это было не так больно, как сейчас. Здесь, рядом с тем, кого он хотел так сильно держать при себе хотя бы на мгновение. Он знал. Знал, что не имеет права. Что изначально это было построено на лжи. Знал, что Анаксагор никогда не обещал ничего, кроме редких встреч, украденных секунд и секса между ними. Но знание это не спасало, оно лишь делало обиду острее, потому что она рождалась не от наивности, а от желания большего, от жадности к чужому теплу. Он чувствовал, как сердце бьётся слишком громко, слишком быстро, пытаясь вырваться наружу. Хотелось схватить его за руку, встряхнуть, заставить остаться, признать что всё это было не просто так. Хотелось закричать, что он не вещь, не игрушка, которую можно забыть в одну секунду. Но он молчал, хоть его пальцы дрожали, губы пересохли, и он сжал простыню так, что ногти впились в ткань, он молчал. В этой обиде была и тоска, и любовь, и ненависть к самому себе за то, что он позволил себе почувствовать больше, чем должен был. Звонок оборвался так же резко, как и начался. Комната снова погрузилась в тишину, но это уже не была та тишина, в которой они дышали друг другом, теперь она казалась тяжёлой, вязкой, слишком неловкой чтоб нарушать её. Анаксагор положил телефон на тумбочку, экран погас, но его пальцы задержались на поверхности. Он сел, опустив плечи, словно тот короткий разговор выкачал из него последние силы. Фаенон, сжавшийся на постели, смотрел на него снизу вверх. Его губы чуть дрожали, а глаза были полны не только обиды, но и отчаянного страха потерять этот хрупкий мираж. Он сглотнул, пытаясь заставить голос звучать ровно, но всё равно вышло тихо, неуверенно, почти как у ребёнка: — Ты уходишь? Анаксагор поднял взгляд. Несколько секунд он молчал, и в этом молчании было больше ответа, чем в словах. Его глаза потемнели. Он провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть с себя чужие прикосновения, мысли, чувства, и только потом заговорил. — Мне… нужно. Фаенон почувствовал, как внутри всё оборвалось. Слово «нужно» прозвучало холоднее, чем «хочу уйти». — А если я попрошу остаться? — выдохнул он почти неслышно, и сам удивился, слова вырвались даже не по его воле. Вопрос прозвучал как молитва, как отчаянная попытка ухватиться хоть за что-то. Анаксагор отвернулся, глядя в окно, где ветер всё так же трепал шторы. Он не ответил сразу. Только его спина напряглась, дыхание стало тяжёлым. И Фаенон понял: ответа, которого он ждал, не будет. Время снова потекло мучительно медленно, каждая секунда резала слух. И от этого тишина стала ещё больнее, чем звук звонка. Фаенон хотел что-то сказать. Слова теснились у самого горла, сплетались в беспорядочные фразы: просьбы, обвинения, признания. Он даже приоткрыл рот, но ни один звук так и не сорвался с губ. Голос предал его, оставил одного с этим жгучим комом в груди. Он закрыл глаза, стараясь не смотреть на Анаксагора, потому что взгляд тотчас выдаст всё, чего он так хотел скрыть. Он не мог позволить себе быть увиденным таким. Тогда он просто потянулся к краю одеяла и натянул его на себя, словно в этом тонком укрытии можно было спрятаться от всей реальности. Он свернулся на боку, подогнув колени, словно ребёнок, пытающийся защититься от страшного сна. Спина ныла от напряжения, пальцы дрожали, внутри слишком много всего, так много что даже сказать нечего, но он остался там же, словно заживо погребённый. Он чувствовал, как в комнате двигается Анаксагор: лёгкий скрип пружин, сдержанные шаги и снова скрип только уже старых половиц. И всё, что Фаенон мог сделать так это сильнее натянуть одеяло на голову, спрятаться от этих звуков. Лёжа в темноте собственного кокона, он пытался убедить себя, что выдержит, что потом снова сможет поднять глаза и улыбнуться. Но сейчас это казалось невозможным. Сейчас он был только мальчиком, который молча прятался под одеялом, чтобы не дать миру увидеть его сломленным. — Я напишу, — сказал Анаксагор, и его голос прозвучал ровно, почти сухо, будто это обещание не стоило ни капли усилий. Он задержался всего на мгновение, посмотрел на свёрнувшегося в одеяло Фаенона, но взгляд его был быстрым, мимолётным, и после этого дверь тихо закрылась за ним. В комнате стало гулко и пусто, словно вместе с ним ушёл весь воздух. Фаенон ещё несколько секунд лежал неподвижно, надеясь, что услышит шаги обратно, что дверь снова откроется. Но было тихо, ни шагов, ни открывающейся двери. Он зарыдал по-настоящему, уткнувшись лицом в подушку, захлёбываясь собственным дыханием. Он чувствовал себя униженно, разбито словно жалкая шавка, тоскующая по ласкам никогда не виданных рук. Он понимал, что в этих встречах никогда не было обещаний, что он сам выбрал себе эту роль.. быть рядом, пока это позволено. И всё же боль была сильнее любых оправданий. Фаенон дрожал, цепляясь пальцами за простыню, как за последнюю опору. Комната, ещё недавно наполненная дыханием и теплом другого человека, его любимого человека, теперь казалась огромной и мёртвой. Тени на стенах были пустыми, а звук капель разбивающихся об окно, только усиливал чувство одиночества.

2

Анаксагор шёл по коридору медленно, почти наощупь, будто каждая ступень давалась с трудом. Его плечи были тяжёлыми, словно на них лежал груз, который он не мог сбросить. И чем дальше он уходил от комнаты, где остался Фаенон, тем сильнее это давило. Давило то, что он позволил себе. Давило то, что он спал со своим учеником, нарушая границу, которую сам же выстраивал годами. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово Фаенона теперь отзывалось внутри не только нежностью, но и укусом вины. Давило ещё и другое, то, что он изменял, своей жене, своей семье, своей жизни, в которой он играл роль примерного мужа, уважаемого профессора, надёжного человека. И теперь эта роль казалась ему хрупкой маской, готовой в любой момент треснуть. Он ясно понимал: стоит кому-то узнать, всё рухнет. И не только его карьера, но и жизнь Фаенона тоже будет искалечена. Но сильнее всего давило то знание, что «так нельзя». Он был взрослым, он должен был остановить это ещё тогда, когда впервые заметил слишком долгий взгляд, слишком откровенную улыбку. Должен был пресечь всё на корню, не дать этой искре разгореться в пламя. Но вместо этого он сам тянулся к этому огню, жадно, будто у него не было ни разума, ни воли, как глупый мотылек спешит к своему самоуничтожению в виде пламени. Теперь в груди клубился целый вихрь всех возможных, не очень хороших чувств и между всеми этими чувствами пробивалась странная тоска по теплу, которое он только что оставил позади. Теплу, которого он не имел права хотеть, но которое стало для него наркотиком. Он остановился, прислонившись к холодной стене. Закрыл глаза, вдавив пальцы в переносицу, пытаясь успокоить дыхание. Но облегчения не пришло.

3

Естественно, он не раз садился за телефон, набирал короткие, отрывистые фразы: «Нам надо закончить», «Это неправильно», «Мы зашли слишком далеко». Его пальцы зависали над экраном, готовые нажать «отправить», но всякий раз перед глазами всплывало лицо Фаенона, такое юное, живое, с этим невыносимо искренним выражением, от которого у Анаксагора перехватывало дыхание. Милая мардашка белобрысого студента, с упрямым выражением лица и глазами полными света, в один миг сметала все его доводы. Анаксагор закрывал глаза и почти слышал, как тот смеётся или строит свои дерзкие, наивные шутки. Внутри разрасталась боль, потому что он был уверен, нет от знал что именно он украл это выражение у Фаенона, именно эту непосредственность превратил в тайну, в бремя, которое давило на обоих. Да, он пытался заговорить об этом вслух — на встречах, между прикосновениями, когда в комнате воцарялась та самая опасная тишина. Но язык не слушался. Каждая фраза вязла, ломалась, и он снова выбирал молчание, откладывая решение «на потом». И вот снова, стоя у окна в своем доие и глядя на ночные огни города, он представил, как было бы, если бы он уступил. Если бы вместо холодных фраз согласился хотя бы на малое, банально сходить с Фаеноном в кино. В воображении ожила сцена как они заходят в маленький полупустой зал, пахнущий попкорном. Фаенон в своём любимом свитере, который ни капли не подходил к всему остальному обращу. Он смеётся, смущённо отводя глаза, юноша будет счастлив, до безумия, от одной только мысли, что «профессор» рядом не как наставник, а как тот, кого можно коснуться в темноте зала. Эта картинка обожгла сильнее любого упрёка совести. Анаксагор чувствовал, что если он согласится, то подарит Фаенону то мгновение чистой радости, которое тот потом будет хранить в памяти всю жизнь. Но одновременно он понимал что сам он рискует ещё глубже увязнуть в том, из чего выхода почти нет. И от этого противоречия становилось невыносимо. Слишком сильно давило знание, что он обязан оборвать, и слишком сладкой была мысль о том, насколько ослепительно счастливым станет этот уже не подросток, если он однажды просто скажет: «Да». Анаксагор оторвался от окна и прошёлся по комнате. Мысли били друг друга, ссорились в голове, не давая покоя. Одна половина его существа кричала: «Остановись, разорви это, пока не поздно». Другая же тянулась к памяти о тепле ладоней Фаенона, о его доверчивой улыбке, о той наивной радости, которую он дарил просто фактом своего существования рядом. Он представил, как Фаенон смотрит на него в зале кинотеатра. Там темно, их лица освещает лишь мерцающий свет экрана. Мальчишка сделает вид, что полностью погружён в фильм, но пальцы будут подрагивать, будто зовут к себе. И он сам, Анаксагор, будет сидеть, чувствуя это тонкое напряжение, почти невинное и в то же время опасное. Он сел на край кровати, уткнулся ладонями в лицо. В груди было тесно, дыхание сбивалось, словно он пытался дышать под водой. Взять телефон, написать: «Да, давай сходим» — это было так просто. Одно короткое сообщение. И всё же он не мог. Пальцы дрожали, будто между ним и клавиатурой пролегала пропасть. А если я соглашусь? — подумал он. — Что тогда? Остановлюсь ли я потом? Или позволю себе всё? Он вспомнил жену. Хоть с Аглаей в последнее время у них все сложно, но в его памяти всегда будут спокойные глаза, которые всегда верили ему, хоть и девушка часто возмущалась, кольцо на пальце, ставшее за эти годы привычнее кожи. Всё, что он мог потерять. Но вместе с этим в сознании снова всплыло лицо Фаенона: живое, светлое, чуть растрёпанное, с глазами, в которых он видел жажду и дажду вовсе не знаний, не признания, а его самого. — Чёрт… — прошептал он в тишину. Он поднялся снова и, словно в отчаянии, начал медленно набирать сообщение. Слова шли спутанно: «Нам не стоит…», «Я больше не могу…». Но палец зависал над кнопкой «отправить». Анаксагор долго смотрел на экран, где мигало написанное им сообщение. Короткая строчка такая простая, и в то же время тяжёлая. Пальцы дрожали, ладони были влажными, сердце билось так сильно, что казалось, его стук слышен в тишине комнаты. Он закрыл глаза, вдохнул глубже, будто перед прыжком с обрыва, и нажал «отправить». Телефон коротко пискнул и экран погас, оставив после себя тёмное, пустое отражение. Анаксагор ещё долго держал его в руках. Внутри всё сжалось. Он знал что лицо Фаенона в этот момент, наверняка не отражало ничего хорошего. Искривляющая губы, взгляд, полный отчаяния. И от этого представления Анаксагору стало тошно. В груди разливалась вязкая тяжесть, будто он предал не только мальчишку, но и самого себя. Он встал, прошёлся по комнате, потом вернулся и снова взял телефон, словно хотел отменить, вернуть всё назад. Но экран оставался немым. Но облегчения так и не последовало. Напротив то волнение наполнило его еще сильнее. Анаксагор чувствовал себя так, словно только что захлопнул дверь в комнату, из которой больше никогда не выйдет свет. Он провёл рукой по лицу, но ладонь была холодной, и прикосновение не принесло утешения. Экран вспыхнул снова. Сначала короткое уведомление, одно слово, потом второе, третье. Анаксагор вцепился пальцами в телефон, хотя каждое слово отправленное делало его ситуацию только хуже. «я сделал что-то не так?» «анакса пожалуйста скажи мне» «я исправлюсь» И следом последовал резкий звонок. Анаксагор вздрогнул. Сердце гулко стукнуло в висках, дыхание сбилось. Он смотрел на экран, где высветилось имя «Фаенон 💕💖». Ах, так себя подписал сам голубоглазый, в один из очередных их вечеров. Он не ответил. Телефон дрожал в руках, издавая вибрации, словно маленькие удары молотка по нервам. Звонок стих. Казалось, Фаенон не собирался сдаваться. А Анаксагору становилось только хуже. Он закрыл глаза, прижимая теоефон к груди, будто мог так заглушить настойчивый треск. — Хватит.. — пробормотал Анакса, о звонок не отпускал, Фаенон звонил вновь и вновь. В голове Анаксагора всё перемешалось. Стыд за то, что позволил этому случиться. Вина за то, что обманул и жену, и Фаенона, и самого себя. Боль от того, что отчетливо знал то что сейчас мальчик плачет, сидя один в своей комнате, судорожно нажимает на экран, надеясь услышать голос. Он сжал телефон так сильно, что казалось что сейчас он хрустнет прям в его руке. И всё же палец не двинулся, чтобы ответить. Звонок оборвался. Секунда тишины. Потом снова вспышка, снова звук. С каждым новым вызовом Анаксагор чувствовал, как его собственные стены трещат. — Пожалуйста… — прошептал он вновь. «давай встретимся» «пожалуйста» «пожалуйста пожалуйста» Сообщения сыпались одно за другим, как камни в воду, и каждый удар эхом отдавался в груди Анаксагора. Он видел, с какой скоростью они приходят, и почти слышал, как Фаенон судорожно вбивает их. У Анаксагора сжались губы. Он сел на край кровати, сгорбившись, уставившись в сияющий экран. Казалось, эти три коротких слова светились ярче самой лампы в комнате. Встретимся. Всего одно желание, простое, до безумия человеческое. Но за ним скрывался вид белобрысого, с красными от слёз глазами, сидящего на своей кровати, укутавшегося в одеяло так, будто оно могло спасти его от холода мира. И от этой картины Анаксагору стало невыносимо тяжело. Он хотел написать ответ — хоть что-то. «Нет», «Не могу», «Прости». Но стоило набрать первую букву, как мысли разбегались. Его пальцы замерли над клавиатурой, и он смотрел на пустой экран, где курсор мигает в ожидании. Звонка больше не было. Только эти сообщения, одно за другим. Они выглядели по детски наивными, но именно это и било сильнее всего. Фаенон, он умолял. «Пожалуйста» — последнее сообщение пришло с задержкой.

4

Фаенон всегда был через чур. Слишком энергичный, мальчишка бегал по коридорам так, будто за ним гнался ветер, не будучи в силах остановиться он часто врезался в нянечек сбивая их с ног. Слишком яркий, у ребенка волосы сияли золотым пламенем, и дети смеялись, дразнили его «солнышком», но это прозвище не звучало ласково, как выглядит. Слишком громкий, голос его раздавался везде, он говорил много, говорил быстро, говорил так, будто боялся, что его снова не услышат и все же его не слышали. Родителей он почти не помнил. Только одни обрывки. Смех, добрый взгляд матери, сильные руки отца которые поднимали его над головой. А потом только пустота. Несчастный случай, внезапный и необратимый. И Фаенон остался один, слишком маленький, чтобы понять, что значит слово «навсегда». Детский дом встретил его холодом. Не той жестокостью что обычно было клише в жизни главного героя, нет, скорее равнодушием. Там было всё: распорядок, дежурства, общий шум, одинаковая еда да и что же там, у него даже было друзья. Но не было главного того самого взгляда, который ловит тебя среди сотни других лиц и говорит: «ты — мой». Он быстро понял, что любви там нет. Никто не обнимет просто так, никто не погладит по волосам перед сном. А если ты слишком громко смеёшься или задаёшь слишком много вопросов, тебя одёрнут, выставят за дверь, скажут: «Успокойся и не мешай». В школе было не легче. Дети быстро чувствуют не такого. Его яркость стала мишенью. Белые волосы, живая мимика, быстрые жесты всё это только раздражало. Шутки становились злее, чем хотелось бы. Его то пародировали, то дёргали за волосы, то смеялись над его выдуманными историями. Фаенон старался не показывать, что ему больно, сам смеялся громче всех, отвечал острее. Но приходя в пустую комнату общежития, засовывал лицо в подушку и кусал губы, чтобы не заплакать. Он рос в ощущении, что мир всегда будет видеть в нём лишнего, того, кто занимает слишком много места чтобы оставить, кто слишком ярко горит в темноте, кого проще оттолкнуть, чем принять. Он терпеть не мог командные игры, ведь всегда ему доставалась роль наблюдателя, не в способности сделать хоть что-то, он оставался последним, а его недееспособность ругали и высмеивали. Именно поэтому он так жадно тянулся к каждому проявлению тепла. К каждому внимательному взгляду, каждому слову, сказанному не с раздражением, а с настоящим интересом. А когда впервые встретил Анаксагора, когда тот не просто выслушал его, но посмотрел так, будто в нём было что-то важное, настоящее в тот момент Фаенон впервые за долгие годы поверил, что и у него может быть место, где он не будет «слишком». И именно поэтому теперь он держался за эту связь до последнего, готов был умолять, писать десятки сообщений, лишь бы не потерять то, чего ему так отчаянно не хватало всю жизнь. Фаенон сидел, сжимая в руках телефон, и взгляд его упирался в холодные буквы на экране. Сердце стучало так, будто каждое слово Анаксагора было ударом, направленным прямо в грудь. Он не понимал, нет, он просто не хотел понимать. Зачем такие фразы? Зачем эти намёки на конец, на дистанцию? Почему Анакса так говорит? «Почему?» — этот вопрос гудел внутри него, повторяясь эхом. Неужели всё, что было между ними, не имело совершенно никакой ценности? Неужели он для Анаксы только ошибка, бремя, позор? Мысль была мучительной: может, он правда ничтожен. Всю жизнь ему твердили, что он «слишком»: слишком громкий, слишком навязчивый, слишком заметный. А теперь оказалось, что он ещё и недостаточный. Недостаточный, чтобы удержать человека, которого любит. Недостаточный, чтобы быть рядом. Даже тело своё, единственное, что он смел предложить, оказалось ненужным. Он пытался дарить ласку, открываться, показывать самое сокровенное, но всякий раз наталкивался на холод? Он бы не сказал что Анаксагор с ним холоден, вовсе нет. Профессор был мягок, он всегда пытался отказать ему мягко, поэтому аккуратно отстранялся. Но если даже так он не нужен.. то чем вообще он может быть полезен? Фаенон не был супер умен, в нем не было чего-то чего не было бы у других. Фаенон чувствовал, как внутри растёт горькая пустота. Он никогда не умел быть «полезным». Ни в детстве, ни сейчас. И теперь ему казалось, что даже любовь то единственное, что он сумел вырастить в себе обернулась уродливой, нежеланной. И всё же, несмотря на это, он снова и снова тянулся к экрану, надеясь, что придёт новое сообщение. Может быть, менее холодное. Может быть, с намёком, что всё ещё не потеряно. Но экран оставался тёмным. И с каждой минутой Фаенон верил всё меньше, что когда-нибудь сможет доказать, что он достоин. Он стирал и снова набирал, стирал и снова набирал, будто от этого зависела его жизнь. Но экран отражал лишь его уродливо искажённое лицо, все заплаканное, с красными глазами и дрожащими губами. Каждое неверное нажатие будто подтверждало его беспомощность. Он не попадал по клавишам, буквы разъезжались: «позалуста», «давпй поговоим», «я умллчю». Он смотрел на эти корявые фразы и ненавидел себя за них, но всё равно отправлял, потому что молчать было ещё страшнее. Фаенон кусал губу до крови, но пальцы не останавливались. Он видел, как сообщения летят одно за другим, как экран заливается его мольбами. Но ответа нет, наверняка Анаксагор держит телефон в руках, видит этот поток и, возможно, морщится. Возможно, думает: «Снова истерика». Но Фаенон не мог иначе. Слишком страшно было остаться в тишине. И потому он продолжал, даже дрожащими пальцами, сбиваясь на ошибках, давясь слезами. Отправлял одно и то же в разных вариациях: «пожалуйста», «не молчи», «я исправлюсь», «давай поговорим». И с каждым новым сообщением ему казалось, что все уже потеряно. Что земля под ним уходит. Что всё, что остаётся это эта его бессвязная мольба, цепляющаяся за чужое внимание, как утопающий за воздух, но все такая же бессмысленная, бесполезная.

5

Тогда Анаксагор всё-таки приехал. Он долго метался по квартире, убеждал себя, что не должен, что так будет только хуже, но в конце концов не выдержал. И когда дверь открылась, а на пороге показался Фаенон с опухшими глазами, красным носом и дрожащей нижней губой, у него не осталось сил держаться. Все доводы, все «надо» и «нельзя» рассыпались в пыль. Он просто вошёл, закрыл за собой дверь и прижал мальчишку к груди. Фаенон всхлипнул, тихо, но так отчаянно, что у Анаксы внутри всё сжалось. Он гладил его по волосам, по спине, повторял какие-то простые, пустые слова, не мог он попросту смотреть на его слёзы. Тогда он не смог уйти. Не смог бросить. На следующий день, будто желая загладить вину, он предложил: — Пойдём в кино. Глаза Фаенона засияли, и Анаксагор впервые за долгое время увидел в них ту самую наивную радость, от которой сердце разрывалось на части. Кинотеатр он выбрал нарочно, специально не дешёвый, не старый, а просторный, с мягкими креслами, где подростки обычно не сидели. Пусть хотя бы один вечер у Фаенона будет таким, каким он сам всегда хотел: будто обычный парень, которому взрослый мужчина уделяет внимание. Фаенон пытался достать кошелёк, мямлил: — Я… я заплачу за себя, правда… Но Анакса только посмотрел на него холоднее, чем хотел, и сказал: — Убери. Я сам. Фаенон, конечно, подчинился, но в его жестах была та детская неловкость, с которой он всегда принимал подарки. Они прошли в зал. По пути Фаенон болтал без остановки: рассказывал про пары, шутил о преподавателях, даже пытался угадать, у кого сегодня вёл лекцию сам Анаксагор. Он заглядывал ему в лицо, как будто каждое слово требовало подтверждения, улыбки, хотя бы взгляда. Анакса был сдержан. Перед встречей он выпил слишком много валерьянки, и теперь сидел будто в тумане. Сердце билось медленнее, мысли приглушённо кружили, но зато руки не дрожали. Когда они заняли места, свет погас, и экран вспыхнул первыми кадрами, Фаенон осторожно протянул руку. Его пальцы нашли ладонь Анаксагора и сжали её так крепко как только мог. Анаксагор чуть вздрогнул, но не отдёрнул руки. Тепло этих пальцев прожигало сквозь кожу. Фаенон улыбался, глядя в экран, но каждый его вдох выдавал напряжение. Фаенон сидел, устроившись поудобнее в кресле, и с самого начала фильма не выпускал ладонь Анаксагора. Его пальцы то гладили кожу, то слегка щекотали, словно игрались. И всё же он действительно был увлечён происходящим на экране, глаза его блестели, он то смеялся, то удивлённо шептал комментарии, будто хотел разделить с Анаксой каждое впечатление. Анаксагор сперва пытался сосредоточиться на фильме, но взгляд снова и снова возвращался к Фаенону. Он ловил движение его ресниц, то, как тот прикусывал губу в напряжённый момент, или как хмурил лоб, когда что-то не понимал. И каждый раз, когда юноша чуть сильнее сжимал его ладонь, Анакса ощущал, будто сердце внутри срывается с места. Он прекрасно понимал, что это неправильно. Каждый жест напоминал ему о пропасти между ними: возраст, положение, обязанности, та жизнь, в которой для Фаенона не должно было быть места. Но рядом с ним все эти доводы тонули, как бумага в воде. В какой-то момент Анакса сдался. Он позволил себе чуть сжать пальцы Фаенона в ответ, провести большим пальцем по его костяшкам, едва заметное движение, но для Фаенона оно оказалось целым откровением. Тот сразу обернулся, словно не веря, что это произошло на самом деле. В темноте зала его лицо осветилось отражением от экрана, и в глазах сияла такая искренняя радость, что у Анаксы перехватило дыхание. Фаенон смотрел на него так восторженно, словно этот маленький жест был больше любого признания, больше любых слов. Анаксагор тут же отвёл взгляд на экран, будто ничего не случилось, будто не он смотрел на беловолосого все это время. Анакса наконец-то расслабился, прижался чуть ближе. Фильм продолжался, а для Анаксагора каждая минута становилась испытанием: он слушал не столько сюжет, сколько ровное дыхание рядом и чувствовал, как с каждым движением юной руки тает его собственная решимость.

6

Фаенон остановился прямо перед дверью подъезда, словно решив, что уходить в одиночестве он не согласен. Он обернулся, его глаза блестели в тусклом свете фонаря, взгляд был напряжённый, настороженный, но в то же время полный надежды. — Ты уходишь? — выдохнул он, крепче сжимая ладонь Анаксагора. Слова прозвучали почти шёпотом, но в этой тишине они прозвенели слишком громко. Профессор замер. Этот вопрос прозвучал как испытание. — Потому что… — Фаенон запнулся, но, собравшись, всё же договорил: — Если нет… если ты не уходишь… мы могли бы… ну, ты знаешь. Слова повисли в воздухе, неловкие, но полные скрытой жажды. Щёки Фаенона слегка порозовели, он отвёл взгляд. Анаксагор почувствовал, как что-то сжало его грудь. Он знал: сейчас самое время сделать шаг назад, разжать пальцы, выдохнуть, объяснить. Сказать, что поздно, что завтра лекции, что он торопится. Любой предлог подошёл бы. Но в голове всплыла мысль о том, что дома действительно пусто. Аглая уехала за город чтобы показывать новую коллекцию, блистать на приёмах, улыбаться камерам. Никто его там не ждёт. Ни звонка, ни голоса, ни даже взгляда. А здесь, прямо напротив него, юноша смотрит так, словно от ответа зависит весь его мир. Фаенон чуть приподнял подбородок, глаза его дрогнули, блеснули влагой. Он выглядел как ребёнок, который боится, что его сейчас снова оттолкнут. И эта открытая уязвимость была слишком реальна, слишком тяжела для отказа. Анаксагор сглотнул, почувствовав, как горький ком подступает к горлу. Всё его существо кричало, что это неправильно, что он совершает ошибку за ошибкой. Но ноги не двигались прочь. Он по-прежнему держал его руку, и пальцы не слушались, чтобы отпустить. — Я… — начал он, но голос охрип. Он замолчал, вдохнул прохладный воздух, в котором пахло асфальтом и листвой. Потом медленно шагнул ближе, так, что их плечи почти соприкоснулись. — Пойдём, — тихо сказал он. Фаенон вскинул на него взгляд полный изумления и такой яркой радости, что у Анакса внутри что-то болезненно славило. Юноша не стал уточнять, не стал задавать лишних вопросов. Просто потянул его за руку к двери, будто боялся, что если замедлится хоть на секунду, профессор передумает. И Анаксагор, с тяжестью на сердце, всё же позволил себе войти следом. — Фаенон, это манипуляция слезами, — глухо пробормотал Анаксагор, пока юноша, почти бегом, тянул его к лифту. Его голос звучал устало, с тяжёлой ноткой раздражения. Фаенон резко повернулся, глаза всё ещё блестели, ресницы влажные, но теперь он смотрел прямо, почти дерзко. — Если и так, то и что? — выдохнул он, не моргая. Его слова прозвучали слишком честно, слишком открыто, чтобы быть простой бравадой. На несколько секунд в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только далёким гулом труб и треском лампы под потолком. Анаксагор почувствовал, как сжалось сердце. Ему хотелось отвернуться, уйти, но взгляд Фаенона держал его крепче, чем любая цепь. Этот мальчишка не играл, он не знал, как играть правильно. Всё, что он делал, было грубо, отчаянно, но до боли искренне. — Ты знаешь… — начал Анаксагор, подбирая слова медленно. — Ты знаешь, что тебе не надо плакать, чтобы привлечь моё внимание. Фаенон замер, потом опустил глаза, словно переваривая сказанное. Его пальцы всё ещё цеплялись за руку профессора, но хватка ослабла. — А как ещё? — едва слышно спросил он. — Ты всё время смотришь сквозь меня. Ты говоришь спокойно, правильно, так, будто я — один из многих, ничего не значащий для тебя. Но стоит мне заплакать, и вдруг я становлюсь видимым… хоть на миг. Его голос дрогнул, и он снова поднял глаза, уже без дерзости, только с той хрупкой уязвимостью, которую Анаксагор боялся видеть больше всего. — Я не хочу, чтобы ты видел меня только в слезах, — признался он, срываясь на шёпот. — Но иногда я не знаю, как иначе… как ещё заставить тебя остаться. Анаксагор вдохнул, он не мог отвернуться от этого мальчишки, который так отчаянно искал крохи тепла. Да и.. не особо он этого хотел. Анакса осторожно коснулся его щеки, стирая следы слёз. — Тебе не нужно ничего делать, Фаенон, — тихо сказал он. — Ты и так уже слишком много значишь. Юноша дернулся, словно не веря, что услышал это, а потом улыбнулся. Лифт ехал медленно, гулко дребезжа, отражая их в тусклом зеркале напротив. Тесное пространство будто сгущало воздух, каждый вдох давался тяжелее, чем минуту назад на улице. Фаенон стоял чуть ближе, чем позволяла необходимость, и его спортивная фигура возвышалась над Анаксагором. Он смотрел сверху вниз, в глаза профессора, прежде чем резко заговорить. — Но ты ведь всё время думаешь о том, чтобы уйти, — сказал он глухо, почти обвиняюще. — Даже сейчас. Анаксагор. Имя прозвучало слишком прямо, без привычного «профессор», без осторожности. Совершенно не похоже на то как обычно его имя звучало с уст студента. Анаксагор отвёл взгляд, в груди неприятно кольнуло. Слова Фаенона были опасно точными. Он действительно думал об уходе, постоянно. Но вместо того чтоб уйти, он был здесь. В этом лифте, с мальчишкой, который смотрел на него так, будто знал все его тайны. — Я думаю… — наконец произнёс он, голосом низким, с хрипотцой, — слишком много. — Ты думаешь, как бы уйти, — резко перебил Фаенон, и в его голосе дрогнула обида. — Думаешь, как избавиться от меня. Как будто я помеха. Его пальцы сжались на руке Анаксагора чуть сильнее, чем нужно было. В глазах снова блеснули слёзы, но теперь они ощущались совсем никак слабость. — Скажи честно, — почти прошептал он, каждое слово было простое но до жути болючие. — Если бы я сейчас не держал тебя… ты бы ушёл? Анаксагор поднял глаза и встретился с этим пронзительным, детски уязвимым взглядом. Лифт тронулся в последний рывок вверх, и это короткое мгновение казалось бесконечным. Лифт с лёгким звоном остановился, двери разъехались в стороны, и воздух сразу стал другим, тише, прохладнее, с запахом пыли и старой краски. Анаксагор так и не успел ответить, и тишина между ними повисла тяжёлым, вязким грузом. Фаенон шагнул вперёд первым, его движения были быстрыми, почти резкими, словно он сам пытался убежать от того вопроса, который задал в лифте. Но глаза выдавали то что он всё ещё ждал ответа. Голубоглазый обернулся лишь на секунду, убедиться, что профессор идёт за ним, и тут же отвернулся, будто боялся прочесть что-то ненужное в его взгляде. Коридор встретил их тусклым светом ламп и звуками чужих квартир, где-то там за стеной громко смеялись, в другой стороне гремела музыка, но всё это казалось бесконечно далёким. В их маленьком мире остались только шаги по линолеуму и то тяжёлое молчание, от которого сжимался воздух. Когда они остановились у двери квартиры, Фаенон вдруг, не глядя прямо, спросил: — Хочешь выпить? Он произнёс это как-то небрежно, но пальцы, роящиеся в кармане в поисках ключей, дрожали. Голос слегка дрогнул на последнем слове. Словно в этом приглашении пряталось больше, чем просто предложение разделить стакан дешёвого алкоголя. Анаксагор посмотрел на его спину, на светлые волосы, прилипшие к воротнику. И понял: юноша не спрашивал про выпивку. Он спрашивал — «останешься ли ты со мной?» Профессор закрыл глаза на миг, будто взвешивая, сколько ещё ошибок он может позволить себе совершить. Но ноги сами сделали шаг ближе, и голос сорвался тише, чем он хотел: — Что у тебя есть? Фаенон, всё ещё повернувшись к двери, замер на долю секунды. А потом выдохнул с таким облегчением, что это было почти слышно. Его плечи расслабились, он улыбнулся сам себе, доставая ключ. — Увидишь, — сказал он, стараясь звучать уверенно, но в голосе пряталась дрожь радости. Фаенон возился на кухне, оставив Анаксу в прихожей. Свет был тусклый, лампочка под потолком слегка мигала, словно старая свеча, и от этого атмосфера становилась ещё более домашней и интимной. Юноша склонился над полкой, вытаскивая одну за другой бутылки и баночки, и торопливо заговорил, будто боялся снова дать тишине взять верх. — Любишь вино? — спросил он, повернув голову через плечо, и в глазах мелькнула искорка надежды. — У меня ещё есть… ээ… — он нахмурился, разглядывая этикетку, где буквы казались слишком мелкими, чтобы их можно было спокойно разобрать. — Это вроде… — он попытался прочесть, прищурился, потом махнул рукой и отставил в сторону. — Не знаю, что это. Он усмехнулся смущённо, но в этой улыбке было больше детской наивности, чем иронии. Потом, порывшись ещё немного, вытянул из глубины шкафа маленькую бутылочку с яркой наклейкой. — Есть ещё чуть ликёра, — сказал он, поднимая находку почти как трофей. — Правда, совсем мало. Он замолчал, но тут же поспешил добавить, оборачиваясь уже всем корпусом, словно опасался, что профессор вот-вот скажет «нет» и уйдёт: — Ну… и чай с кофе тоже есть. Его голос дрогнул на последнем слове, и он сам понял, как неловко это прозвучало. Но в этих словах была суть: он готов был предложить что угодно, лишь бы Анакса остался рядом. Анаксагор стоял, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за ним. В каждом движении Фаенона было столько искреннего старания, будто он пытался создать уют из ничего, из пары старых бутылок и собственной улыбки. И именно это било больнее всего: юноша даже не подозревал, что своим отчаянным желанием угодить он лишь сильнее давил на сердце профессора. — Вино будет в самый раз, — наконец произнёс Анаксагор, и его голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал. Фаенон мгновенно оживился, словно получил подтверждение, что этот вечер действительно будет принадлежать им двоим. Он поспешно нашёл два бокала, разные по форме и размеру, но чистые, и, открывая бутылку, бросил короткий взгляд полный благодарности и тихой радости. Фаенон поставил бутылку на стол с лёгким стуком, как будто хотел подчеркнуть важность момента, а потом, заметив каплю на горлышке, торопливо стёр её краем своей растянутой футболки. Он легко усмехнулся, непринуждённо, но в этой улыбке чувствовалась неловкость, будто он сам понимал, что жест вышел немного детским. Он сел на край табурета, небрежно подогнув одну ногу под себя, и склонился к бутылке, разглядывая этикетку прищуренными глазами. В тусклом свете лампочки буквы расплывались, и он, как будто разговаривая сам с собой, начал: — Его вроде как-то принёс Мидей, — сказал он задумчиво, водя пальцем по бумажной поверхности. — Помню, он тогда долго ныл, что вино — это, мол, женский напиток… что мужику полагается только крепкое. Он фыркнул, качнув головой, и добавил с лёгкой насмешкой: — А потом ему вот так взяли и подарили. Представляешь? Огромная бутылка, аккуратно упакованная, с ленточкой. Он крутил её в руках, морщился, как будто ему подбросили не подарок, а какую-то насмешку. Ну и… в итоге передал её мне. Сказал: "Ты же всё равно пьёшь всякую ерунду". Фаенон усмехнулся, но в этой усмешке чувствовалась странная смесь — лёгкая обида, смех над воспоминанием и какая-то детская гордость, что теперь у него есть «настоящее» вино. — Я тогда ещё подумал, — продолжил он, слегка постукивая пальцем по стеклу, — что, может, это и правда смешно… такой подарок. Но всё равно оставил. Потому что вдруг… ну… вдруг пригодится. Он поднял взгляд на Анаксагора, и глаза его блеснули, не столько от радости, сколько от робкой надежды, что именно сейчас это «вдруг» настало. Взгляд был цепким, но в то же время осторожным, словно он боялся услышать насмешку или холодное равнодушие. — Вот, — сказал он тише, уже без усмешки, — пригодилось. Он неловко усмехнулся снова, пытаясь скрыть, что эти слова для него значили куда больше, чем простой факт. Анаксагор молчал, глядя на бутылку, потом на руки юноши, которые то и дело перебирали бутылку в руках. Простая сцена, дешёвая кухня, тусклый свет, но при этом Фаенон вёл себя так, будто сейчас перед ним происходило чудо. И в этом было что-то невыносимо хрупкое. — На самом деле… — начал Фаенон, подцепляя пробку и вытаскивая её с лёгким щелчком. Вино вспыхнуло ароматом, когда он наклонил бутылку, разливая его по бокалам. Свет лампы отражался в красной поверхности, и от этого сцена казалась какой-то почти торжественной. — Я видел у него дома вино, — продолжил он, сосредоточенно следя, чтобы не пролить ни капли. Он поставил бутылку на стол, сел поудобнее и скользнул взглядом на Анаксу. В уголках губ мелькнула усмешка. — Я уверен, что этот чёрт любит такие штучки, как бы и не отмахивался, — сказал он с подчеркнутой уверенностью, и в голосе послышалось что-то озорное. — Он, конечно, будет ворчать, что "настоящие мужчины" пьют только что-то крепкое, да с таким выражением лица, будто вино — это стыд. Но вот захочешь вечером заглянуть к нему — и что? Пара бутылочек аккуратно стоит на полке. Причём явно не для гостей. Фаенон сделал паузу, пригубил бокал и, едва ощутив терпкий вкус, ухмыльнулся шире. — Иногда мне кажется, что он главная сплетница после Гиацинтии в Роще, — продолжил он с неподдельным весельем. — Сидит такой, важный, строгий, будто ему до всего нет дела. А потом бах! И он знает, кто с кем встречается, кто на кого косо посмотрел, кто вчера в трактире напился и где валялся. И подаёт это так… будто это случайная деталь. Он изобразил серьёзное лицо, приподнял бровь и торжественно, нарочито низким голосом произнёс: — "Ах да, Фаенон, между прочим, у того-то вчера что-там случилось, и все над ним смеялись. Так, к слову". Юноша засмеялся, не сдерживаясь, и в его смехе слышалась лёгкость та, что весьма не редко появлялась, когда рядом был Анаксагор. — А потом он сидит и делает вид, что ни при чём, — добавил Фаенон, качнув головой. — Но мы-то знаем. Он поставил бокал на стол, опёрся локтями о край и заглянул в глаза профессору. — Ты только не выдавай меня, если я когда-нибудь это ему скажу. Он меня убьёт за такие слова. Фаенон говорил это со смехом, но в его взгляде читалось другое: он хотел разделить с Анаксой даже эту мелочь, шутку, сплетню, ощущение «своего круга». Будто именно в таких разговорах рождалась настоящая близость, которой он так отчаянно жаждал. Анаксагор пил молча, осторожно вращая бокал в руке и словно наблюдая, как густая красная жидкость оставляет на стенках тонкие следы. Фаенон тем временем суетился: наливал, пододвигал поближе тарелку с закусками, которую между делом наполнил, вытаскивал какие-то сухарики из шкафа, снова садился, снова вставал. Казалось, он просто не мог усидеть на месте, будто любая мелкая забота позволяла скрыть внутреннее волнение. И всё же глаза его раз за разом возвращались к Анаксе, ловили малейший жест, словно проверяли, всё ли в порядке, не передумал ли он вдруг. Профессор, заметно захмелевший после третьего бокала, чувствовал, как его тело становится тяжелее, а движения чуть свободнее. Язык вяло, но охотно откликался, и он стал задавать вопросы. — Скажи, — протянул он, чуть прищурившись, — ты ведь нарочно… подливаешь только мне? Фаенон замер с бутылкой в руках, потом сделал вид, что не понял. — А ты не заметил? — усмехнулся он, опуская глаза. — Мне хватит и так. Он сел напротив, облокотился локтем о стол, и теперь грудь его была повернута прямо к профессору. Тонкая ткань футболки чуть натянулась, воротник съехал в сторону, обнажив ключицу и часть груди. В тусклом свете это выглядело почти вызывающе. Анаксагор поймал себя на том, что уже несколько минут подряд смотрит именно туда. И только теперь осознал, что Фаенон это заметил. Юноша не отводил взгляда, наоборот нарочно остался в такой позе, расслабленный, но при этом настороженно внимательный. В его глазах читался вопрос, на который он не решался произнести слова вслух. — Что? — хрипло выдохнул Анаксагор, чувствуя, как в груди растёт неприятное тепло. — Почему ты смотришь так? Фаенон слегка пожал плечами, губы его тронула робкая улыбка. — Я? Это ты смотришь, — ответил он тихо, но в голосе не было насмешки, только констатация. Анаксагор отвёл взгляд, уткнулся в бокал, но вино уже не спасало. Он чувствовал, как краснеют щеки. Но когда снова поднял глаза, Фаенон уже сидел ближе. Незаметно пересел, подтянул стул. — Я просто хотел… — начал юноша, но запнулся. Вдохнул глубже, опустил ресницы и добавил почти шёпотом — Хотел понять, куда ты смотришь. — После сказанных слов на лице Фаенона заиграла ухмылка. Анаксагор хотел возразить, хотел сказать что-нибудь привычно холодное, отстранённое, но язык не повернулся. Вино гудело в голове, и вместо слов он только посмотрел прямо в эти голубые глаза. Фаенон чуть дрогнул, словно это молчаливое признание было для него важнее любых объяснений. Его пальцы снова коснулись руки профессора, на этот раз осторожнее, мягче. И Анаксагор, с тяжёлым вздохом, не отнял ладонь. Тишина повисла густая, наполненная не словами, а тем напряжением, которое было невозможно игнорировать. Лампа под потолком мигнула ещё раз, и свет качнулся. — Ты всё время думаешь, — прошептал Фаенон, почти касаясь плечом. — Думаешь и отдаляешься. А мне хочется, чтобы ты был рядом, тут, со мной. Он говорил так серьёзно,без дерзости, только с мучительной честностью. И вино, и ночь, и эта маленькая кухня сделали признание ещё более неловкими. Анаксагор закрыл глаза на секунду, вдыхая терпкий аромат вина и чуть сладковатый запах от кожи юноши. Он понимал, что делает ошибку за ошибкой, но пальцы сами крепче переплелись с чужими, и он не смог остановить этот жест. — Я рядом, — тихо сказал он, и слова прозвучали так, будто вырвались вопреки всем его доводам. Фаенон улыбнулся, как довольный пес. — Профессор, вина больше нет, — с лёгкой грустью сказал Фаенон, заглядывая в горлышко пустой бутылки. — Но есть ещё чай, кофе… чуть-чуть ликёра… ну и я. Последние слова он бросил вполголоса, будто случайно, но тут же отважно вскинул подбородок и даже улыбнулся. На лице Анаксагора медленно появилась тень смешка, а потом сдержанный смех прорвался наружу, низкий и тёплый. — Ты? — переспросил он, отставляя бокал и качая головой. — Вот уж точно крепче любого ликёра. Фаенон сначала заерзал, будто обиделся, потом хмуро пробормотал: — Если не хочешь, так и скажи. Не обязательно смеяться. Глаза его сверкнули, он прикусил губу, а потом, не выдержав, показал язык, почти по-детски. И именно это окончательно открыто рассмешило Анаксагора, громче, чем он хотел. Смех звучал искренне, без всякой тяжести, и от этого Фаенон вдруг ощутил в груди тёплую волну. Ему казалось, что он впервые за долгое время добился от профессора чего-то настоящего, не вымученного, не отстранённого. — Ладно, хватит! — резко воскликнул юноша, вскочив с табурета. Его глаза горели азартом, голос звенел нетерпением. — Я хотел вам кое-что показать. Идём. — Сейчас? — с удивлением спросил Анаксагор, но уже видел, что остановить Фаенона невозможно. — Сейчас, конечно! — нетерпеливо перебил он. — Я совсем забыл, что хотел показать это… Оно тут недалеко, пару минут всего! Прежде чем профессор успел возразить, Фаенон схватил его за запястье. Его пальцы были горячими и цепкими, хватка, а очееь уверенной. Он потянул Анаксу к двери, и тот, спотыкаясь о собственные ноги, всё же поднялся. В прихожей Фаенон торопливо натянул кеды, даже не завязав шнурки и оглянувшись, подбросил ключи в руке. В его движениях чувствовалась энергия, почти детская радость предстоящей тайны. Он обернулся к Анаксе, в ожидании пока тот натянет свои туфли. — Ты хотя бы скажешь, куда мы идём? — устало, но мягко спросил Анаксагор, позволяя вести себя к выходу. — Нет, — отрезал Фаенон, и уголки губ тут же дрогнули от едва сдерживаемой улыбки. — Иначе будет неинтересно. Они вышли в коридор, двери хлопнули за спиной. Воздух там был прохладнее, пах старой штукатуркой и пылью. Фаенон шёл первым, быстро, почти бегом, и раз за разом оборачивался, чтобы убедиться, что профессор не отстаёт. Его глаза аж блестели, в них было предвкушение, радость. Анаксагор шёл за ним, чувствуя, как тепло от чужой ладони всё ещё пульсирует в его запястье. Каждый шаг отзывался в груди тяжестью и странной лёгкостью одновременно. Он понимал: всё это слишком, всё это неправильно. Но остановить Фаенона, значило бы лишить его того пламени, что сейчас горело в нём. И Анакса, с тихим вздохом, позволил себе идти дальше, в неизвестность, которую обещал этот мальчишка. — Ты загадка, Фаенон, — пробормотал он себе под нос, но юноша услышал. — Вообщем, я слышал, что раньше вы за звёздами наблюдали… ну, ещё до всего этого, — говорил Фаенон, сбивчиво, будто слова торопились вперёд быстрее, чем ноги. — И изначально у вас была астрономия, да? — Он обернулся, глаза горели любопытством. Анаксагор, чуть запыхавшийся от поспешной ходьбы, поднял брови и усмехнулся уголком губ. — Ты много слышал, — отозвался он, стараясь держаться ровно, но в голосе проскользнула лёгкая усталость. — Да, когда-то я читал курс по астрономии. И наблюдал. Но это было давно. — Давно, — повторил Фаенон, словно пробуя слово на вкус. Он резко нажал кнопку лифта и повернулся к профессору, продолжая. — Но ведь вы по-настоящему смотрели, правда? В телескоп, на небо… Вы знали названия, знали, где какая звезда. Не просто книжки и формулы, а… настоящее небо. Анаксагор замер на секунду, взгляд его рассеянно скользнул по облупленным стенам подъезда, по мигающей лампе под потолком. Слово «настоящее» ударило неожиданно сильно. Перед глазами вспыхнуло, чёрное, бездонное небо, мириады светил, холодный воздух, хрустящий от мороза. Его собственные руки на окуляре телескопа. Тихий восторг, который не сравнишь ни с чем. — Да, — сказал он наконец, тихо, почти себе. — Это было настоящее. Фаенон всмотрелся в его лицо и, словно почуяв перемену в голосе, шагнул ближе. — А почему вы бросили? — спросил он без обиняков. — Вам надоело? Или… — он запнулся, будто боялся задеть лишнее. — Или кто-то заставил? Анаксагор коротко усмехнулся, но глаза его остались серьёзными. — В жизни не всё зависит только от желания, — сказал он глухо. — Иногда приходится выбирать не то, что любишь, а то, что нужно. Фаенон нахмурился, сжал кулаки и покачал головой. — Но ведь это несправедливо, — бросил он с горячностью, совсем как подросток, у которого в душе ещё нет привычки мириться с компромиссами. — Вы же… — он запнулся, вскинул глаза и сказал уже мягче. — Вы же сами светились, когда заговорили. Только что. Лифт заскрежетал где-то внизу, медленно поднимаясь. Металлический гул заполнял тишину между ними. Анаксагор поймал себя на том, что не может отвести взгляда от этого юноши, который так упорно цеплялся за каждое его слово. — Ты видишь то, что давно никто не замечал, — произнёс он тихо, почти с горечью. Фаенон широко улыбнулся, как будто услышал комплимент, и сделал шаг ещё ближе. Его глаза искренне сияли, восторженно, слишком открыто. — Потому что вы сами забыли смотреть. А я… — он замялся, потом выдохнул — Я бы хотел, чтобы вы снова показали мне эти ваши звёзды. Настоящие. Двери лифта раскрылись с резким звоном. Холодный металлический блеск внутри показался особенно чужим на фоне этого разговора. Фаенон, всё ещё улыбаясь, потянул профессора внутрь. — Вот увидите, — сказал он с детской уверенностью. — Вам понравится. Анаксагор шагнул следом, и, пока двери медленно закрывались за их спинами, он подумал, что, возможно, впервые за долгое время действительно хочет снова поднять голову к небу. Фаенон все время пока лифт вез их вверх говорил взахлёб, жестами показывал то вверх, то в сторону, то снова к небу, будто хотел заранее объяснить, что именно ждёт их наверху. Но как только они вышли на крышу, дверь с металлическим скрипом закрылась за их спинами, и тишина города окутала их, он неожиданно замолчал. Ветер тронул его волосы, прижал тонкую ткань футболки к спине, и в этом дуновении было что-то почти торжественное. Небо раскинулось над ними бездонным куполом, тёмным и чистым, и сотни крошечных светил мерцали так ярко, словно специально для них. Лёгкий свет фонарей снизу вовсе не мешал, крыша была выше, и здесь звёзды казались ближе, чем когда-либо. Фаенон остановился посреди бетонной площадки, поднял голову и застыл. Его плечи чуть дрожали от холода, но он не двигался. В глазах отражалось мерцание, и в этой тишине он выглядел совсем другим, не шумным, не дерзким, а по-настоящему уязвимым и восхищённым. — Вот… — только и выдохнул он, почти неслышно, словно боялся разрушить тишину. — Я недавно понял, что отсюда видно так много. И… хотел показать вам. Анаксагор шагнул ближе, его каблуки глухо стукнули по бетону. Он поднял взгляд и тоже задержал дыхание. Всё вокруг будто исчезло: ни города внизу, ни фонарей, ни прохладного ветра, перед ним только небо, наполненное холодным сиянием. И этот мальчишка, который, казалось, впервые в жизни замолчал добровольно. Фаенон медленно обернулся, глядя на профессора. Анаксагор заметил, как руки Фаенона чуть сжались в кулаки, от волнения ли толи от холода, сложно было понять. Он хотел что-то сказать, но не смог. И потому просто встал рядом. — Смотри, Фаенон, — голос Анаксагора зазвучал тише, чем обычно, будто он сам боялся нарушить хрупкое сияние ночи. Но в этом голосе появилось что-то новое, почти забытое тепло и вдохновение. Его глаза вспыхнули, когда он поднял руку и указал в сторону северного горизонта. — Видишь? Вот там, чуть левее фонаря, — он прищурился, очерчивая пальцем невидимые линии, — это Кассиопея. Узнаёшь по форме, как буква «W». Легенда говорит, что это царица, наказанная богами за гордыню. Её посадили в кресло и перевернули кверху ногами, чтобы она вечно кружилась на небесах. Фаенон всмотрелся, губы его чуть приоткрылись, и он зажмурился от искреннего старания разглядеть фигуру среди множества огоньков. — Эээ.. о, вижу! — воскликнул он наконец, и в его голосе прозвучал восторг, почти детский. — Действительно, похоже. Анаксагор улыбнулся уголком губ, и в глазах его мелькнула искра, которую Фаенон раньше никогда не видел. Он продолжил, увлекаясь всё больше. — А вон там, чуть выше, Персей. Видишь цепочку ярких точек? Легенды связывают их: Персей — муж Андромеды, а Кассиопея её мать. Целая драма написана в звёздах. Фаенон шагнул ближе, профессор удобно стоял впереди него что дало Фаенону возможность обнять его, разделяя тепло. — И вы всё это помните? — спросил он тихо, с невольным восхищением. Анаксагор кивнул, взгляд его оставался прикованным к небу. — Помню, — сказал он мягко. — Когда смотришь на звёзды долго, они становятся твоими старыми знакомыми. Каждый раз возвращаешься к ним, а они всё так же ждут тебя на своём месте. Фаенон затаил дыхание. Никогда ещё он не слышал, чтобы профессор говорил с такой страстью. В голосе больше не было холодной отстранённости, только живое тепло и ясность. И Фаенон смотрел не на звёзды, а на него. — Я никогда не думал, что вы можете… так, — прошептал он, боясь разрушить чудо. Анаксагор поднял голову направив на него свой взгляд и заметил, что тот не смотрит в небо, а только на него. На миг он замолчал, чувствуя, как внутри сжимается сердце. Но потом снова перевел взгляд на звезды, будто спасаясь в созвездиях. — Вон там Орион, — сказал он, стараясь вернуть разговор в привычное русло. — Легче всего узнать по трём звёздам в ряд, это его пояс. Орион — охотник. Греки рассказывали, что он был столь прекрасен и смел, что даже боги завидовали ему. — А мне кажется что он тянется чтоб обнять небо. Анаксагор на секунду замер. В его памяти это созвездие всегда было воином, героем, трагическим персонажем мифа. Но сейчас, сквозь глаза мальчишки, оно выглядело совсем иначе, более человечнее, теплее, несмотря на то что ответвления в его руках вырисовывают меч с щитом. Он невольно усмехнулся, и эта улыбка была настоящей. — Возможно, ты прав, — признал он. — Может быть, именно поэтому люди и любят звёзды. Каждый видит в них то, что ему нужно. Они замолчали, Фаенон поднял голову к небу, а Анаксагор на него, и только потом снова к звёздам. Ветер трепал их волосы, город шумел далеко внизу, но здесь, на крыше, казалось, что всё остальное перестало существовать. И глаза профессора продолжали гореть, отражая небесное сияние так, будто он сам снова стал частью того мира, который однажды оставил позади. — Как видишь, все звёзды принадлежат богам, — произнёс Анаксагор тихо, словно боялся прервать этот тихий момент. Он вытянул руку и очертил в воздухе дугу. — У каждой из них есть история, судьба, миф. Древние греки смотрели на небо и видели там не просто огоньки, а отражение собственных надежд и страхов. Вот там, — он указал на яркое скопление чуть выше горизонта, — это Андромеда. Дочь Кассиопеи, которую принесла в жертву гордыня матери. Но именно здесь звёзды подарили ей бессмертие. Фаенон слушал, затаив дыхание. Его глаза, привыкшие к шуткам и дерзким репликам, сейчас были широко раскрыты и полны детского восторга. — То есть… все они когда-то были людьми? — осторожно спросил он. — Или хотя бы кем-то живым? Анаксагор лишь усмехнулся, поерзав в руках юноши. — Так верили. Каждый герой, каждый зверь, каждая трагедия находили своё место на небе. Люди не могли вынести мысли, что смерть это конец. Им нужно было вечное, неизменное. И они нашли его в звёздах. Он на секунду замолчал, и в его взгляде появилась задумчивость. — Скажу больше. В этом была не только вера, но и утешение. Поднимая голову вверх, человек видел не пустоту, а истории. Он понимал: его жизнь мала и скоротечна, но сам он часть чего-то большего. — Значит, и мы можем там оказаться? Если боги позволят. Анаксагор взглянул на него. Юношеское лицо светилось надеждой, наивной и искренней. И в эту секунду профессор ощутил странную щемящую тоску. Он помнил, как когда-то сам, ещё совсем юным, смотрел на звёзды с тем же вопросом в сердце. — Возможно, — ответил он негромко. — Если наши поступки будут достаточно значимыми, если наша память переживёт нас. Но это уже не решаем мы. Фаенон резко повернулся к нему, глаза его горели. — Но ведь не только боги решают! — горячо сказал он. — Если я буду помнить, если я буду рассказывать другим… разве этого мало? Анаксагор задержал взгляд на мальчике. В этих словах была юношеская дерзость, но и правда, которую сам он когда-то утратил. Он медленно вдохнул прохладный ночной воздух, поднял голову к небу и произнёс: — Может быть, именно так звёзды и рождаются. Не из воли богов, а из памяти тех, кто не позволяет забыть. — Ни в богов, ни в мифы я не верю, Фаенон, так что твоя теория мне весьма симпатизирует. — тихо сказал Анаксагор. Фаенон нахмурился, но промолчал. В его глазах мелькнула тень любопытства. Он опустил взгляд к Анаксе, будто пытался оспорить эту правду взглядом. Анаксагор заметил это движение. И, не желая, чтобы на лице мальчишки задержалась эта тяжесть, он медленно протянул руку и мягко провёл пальцами по руке обвивающей его. Жест вышел сам собой, неожиданно даже для него самого. Он коснулся ладони Фаенона так, как касаются хрупкой вещи, которую боятся сломать. — Но знаешь, — продолжил он мягче, и голос его смягчился, словно в нём снова проснулась та забытая теплота, — даже если я не верю в мифы, я всё равно верю в то, что звёзды нужны людям. Мы смотрим на них, потому что хотим видеть в них нечто большее, чем просто далекий свет. Хотим верить, что там есть смысл, надежда. — Значит, для вас они — просто наука? — тихо спросил он. Анаксагор чуть улыбнулся. — Нет, не только. Для меня они ещё и напоминание. О том, как мало значит человек во Вселенной. Но и о том, как сильно он жаждет значить хоть что-то. Фаенон вдохнул глубоко, будто эти слова вошли прямо в него, и медленно кивнул. Он снова посмотрел на звёзды. И рядом, с Анаксой, он почувствовал себя не маленьким и не беспомощным, а частью этого вечного разговора о звёздах, где не нужно было ни мифов, ни богов, чтобы найти смысл.

7

Фаенон застонал, его пальцы срывались с простыни, то впиваясь в неё, то отпуская, оставляя мятую ткань. Анакса замер, дыхание его стало тяжёлым. Он поднял взгляд и задержался на раскрасневшимся лице беловолосого, влажное от пота, губы приоткрыты, глаза полузакрыты. В каждом его движении читалось и желание, и упрямство. Фаенон почувствовал остановку, и это его только раззадорило. Он выгнулся, тянулся ближе, словно сам стремился сократить паузу, не давая профессору отступить. Его ладони дрожали, когда он ухватился за плечи Анаксы, притягивая его сильнее, глубже, будто боялся, что ещё секунда и его снова оттолкнут. Анаксагор смотрел на него заворожённо. В этом упорстве, в настойчивости юноши было что-то дикое, неистовое, чего он не мог не заметить. С каждой новой попыткой Фаенона сердце профессора билось быстрее, в голове кружились мысли: «Я должен остановиться… должен. Но почему же не могу?» Фаенон задыхался, шептал его имя, и каждый раз, когда он произносил это «Анакса», в голосе звучала не только страсть, но и мольба. Он медленно протянул руку, сжал пальцы на лице Фаенона, заставил его поднять взгляд. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Сбившиеся дыхание вперемешку, тишина, нарушаемая лишь их сердцами, но после Анаксагор всё-таки продолжил движение, медленно, сдержанно, будто боялся, что любое неверное усилие разрушит хрупкий баланс между ними. Под ним, в мягком свете настольной лампы, Фаенон казался одновременно взрослым и всё ещё мальчишкой, который только что раскрыл себя миру, тем мальчишкой которого он впервые увидел, когда тот переступил двери Рощи. Его лицо вспыхнуло ярким румянцем, дыхание рвалось хрипло и сбивчиво. Оголённое тело юноши Фаенон, тонкая кожа обнажала каждую деталь: уже сформировавшиеся мышцы живота, отчётливые линии пресса, плавный рельеф грудной клетки, с которой поднимались и опускались соски, упрямо стоявшие от жара и напряжения. Чёткие ключицы выделялись в полумраке, словно вырезанные резцом, и взгляд Анаксы задерживался на них дольше, чем он сам позволял себе признать. Фаенон вновь подался ближе, не давая профессору остановиться. Его ладони скользнули по спине, царапнули ногтями кожу, оставляя едва заметные красные полосы. Анаксагор смотрел вниз и не осознавал того что сам довел голубоглазого, до такого. Мысли о том, что это ошибка, мелькали, но таяли в жарком дыхании Фаенона, в том, как юноша всхлипывал от каждого толчка, как его тело отзывалось, напрягаясь и снова отдаваясь навстречу. Взгляд профессора метался то к глазам, то к приоткрытым губам, то к блестящим от пота ключицам, где каждая капля сверкала в свете лампы. Фаенон застонал громче, выгибаясь под ним, и в этом звуке не было ни капли фальши. Это было обжигающе честное признание, сказанное не словами, а телом. Рука Фаенона, дрожащая и нетерпеливая, сама собой скользнула вниз, пальцы уже почти коснулись собственного члена, но Анаксагор перехватил это движение. Его ладонь крепко, но осторожно схватила запястье юноши и мягко, без резкости, отвела руку вверх, прижимая её к подушке рядом с головой. — Нет, — хрипло выдохнул он, глядя прямо в лицо Фаенона. Взгляд у профессора был тяжёлый, напряжённый, полный внутренней борьбы. В нём смешались жёсткость и какая-то странная нежность, Фаенон, с влажными губами и горячим дыханием, сначала дёрнулся, будто хотел возразить, но, встретив этот взгляд, замер. Его пальцы чуть дрогнули, однако он не стал сопротивляться, позволив Анаксе держать себя. Теперь его руки лежали над головой, вытянутые, открывающие тело полностью. Это делало его уязвимым, и оттого в нём появилось ещё больше напряжения. Грудь юноши вздымалась часто, мышцы пресса то напрягались, то расслаблялись при каждом вдохе. Анаксагор склонился ближе, задержался рядом с его ухом. Его дыхание было горячим, обжигало кожу, но сам он не спешил. Он смотрел на распластанного перед ним Фаенона, на то, как тот извивался, прикусывал губу, как в глазах мелькала смесь протеста и восторга. Каждый порыв вырваться, коснуться, или ускориться, профессор пресекал лишь взглядом, и это сводило Фаенона с ума сильнее любых прикосновений. — Терпи, — наконец произнёс Анаксагор, голосом низким и глухим, словно приговором. Фаенон застонал, выгнулся под ним, но не дернулся. Его ладони судорожно сжались в кулаки, ногти впились в собственную кожу. Он был полностью во власти этого взгляда, этих рук, которые удерживали его и не позволяли ничего, кроме как принимать каждую мучительно медленную секунду близости. И в этот момент Анакса впервые осознал: его самого это чувство контроля и доверия пьянит сильнее вина, которое он пил пару часов назад. — Анакса!.. — вырвалось у Фаенона почти криком, больше похожим на сдавленный вой. Голос дрогнул, прервался, и в этом звуке смешалось и отчаяние, и наслаждение, и жажда ещё большего. Он прижался всем телом, будто хотел раствориться в профессоре, не оставить ни малейшего расстояния между ними. Его грудь тесно упиралась в Анаксу, горячая кожа к коже, дыхание сбивалось, становилось хриплым и судорожным. Лицо его вспыхнуло, глаза были зажмурены, но веки дрожали, словно от непосильного напряжения. Ноги Фаенона дрогнули, колени подались вверх, крепче обхватив бёдра Анаксагора, не позволяя тому вырваться или отстраниться. Анаксагор ощутил, как под ним сотрясается это напряжённое, молодое тело, как каждая мышца отзывалась, словно в огне. Он видел, как по вискам Фаенона скатывались мелкие капли пота, как губы его прикушены до боли, чтобы сдержать лишний крик. Каждый стон вырывался всё чаще, каждый изгиб был сильнее прежнего. — Чшшш, тише, — пробормотал Анаксагор, наклоняясь ближе, почти прижимаясь губами к его уху. Но сам он чувствовал, что эти тихие слова звучат больше для него самого, чем для Фаенона. Юноша всхлипнул, но не замедлился. Его тело само двигалось навстречу, в каждом рывке слышался немой призыв: «Не останавливайся… не отпускай… будь со мной до конца». И Анаксагор, глядя на него сверху, стиснул зубы, подавляя собственный стон. Фаенон звал его снова и снова, голосом, который дрожал, ломался, но оттого только сильнее пробирал до самого сердца. Парень внезапно выгнулся, его тело дрогнуло в судороге, и громкий стон сорвался с губ. В тот миг он казалось бы резко кончил. Его член дёрнулся, будто пытаясь отдать накопленное, но так и не выдавил ни капли. Лишь жалкая пульсация прошла по напряжённой плоти, и это только сильнее выбило его из равновесия. Он захныкал, высоко, по-детски жалобно, и звук этот прозвучал не как радость, а как отчаяние. Его грудь часто вздымалась, мышцы пресса судорожно сокращались, но облегчения не пришло. Бёдра ещё пару раз дёрнулись, словно в пустом рывке, и только дрожь прокатилась по телу. — Н-нет… — выдохнул он, не открывая глаз, губы его дрожали. — Не получилось… Фаенон метался: то пытался еще больше трения, то пытался ухватиться за плечи Анаксагора, словно ища опоры, утешения, хоть чего-то, что могло бы заглушить обидную пустоту. Его лицо горело, на ресницах блестела влага, он выглядел потерянным, смущённым и злым одновременно. Анаксагор замер, чувствуя, как под ним это горячее тело рвётся и страдает, и сжал зубы. Он видел, как сильно юноша ждал разрядки, как всё его существо тянулось к этому мгновению и как же жестоко его подвело собственное тело. — Фаенон… — хрипло позвал он, наклоняясь ближе, проводя ладонью по вспотевшей груди, по дрожащему животу, пытаясь хоть немного успокоить. Но Фаенон только застонал, отвернул лицо, прижимаясь щекой к подушке. Его ноги дрожали, колени судорожно обхватывали Анаксу, не отпуская, будто он боялся остаться один в этой горечи несбывшегося. Его дыхание сбилось на жалкие всхлипы, и каждое движение выдавало мучительное напряжение. — Почему… — выдохнул он глухо, захлёбываясь в голосе, — почему так…? Анаксагор не нашёл слов. Он лишь приобнял беловласого, заглядывая в красное, взмокшее лицо, полное и стыда, и упрямства. Анаксагор медленно, почти осторожно вышел из него и Фаенон тут же вновь завыл, выгибаясь всем телом не отпуская. — Нее.. — Профессор задержал дыхание, стараясь не смотреть на перекошенное от напряжения лицо юноши, и лишь после этого отстранился окончательно, опустившись между его раздвинутых ног. Фаенон тяжело дышал и похныкивал, грудь его ходила ходуном, кожа блестела от пота. Его член, всё ещё твёрдый, пульсировал жалобно и болезненно, тело явно жаждало завершения, которого так и не получило. Каждая дрожь пробегала по бедрам и животу, словно волна, и юноша стиснул зубы, не в силах справиться с этим ощущением. Анаксагор на мгновение просто смотрел: перед ним раскрылось тело, до предела уставшее, но всё ещё полное напряжения. Живот вздрагивал при каждом вдохе, мышцы пресса то напрягались, то расслаблялись, а внизу стояла мучительная, неотпущенная эрекция, словно вызов и мольба одновременно. Фаенон приподнял голову, его глаза блеснули слезами. Он задыхался, губы дрожали, и в его взгляде смешалось столько всего — стыд, обида, надежда, что профессор невольно задержал дыхание. — Анакса… — выдохнул он хрипло, голосом сорванным, срывающимся на всхлип. — Это больно… Юноша чуть дёрнулся, будто хотел коснуться себя, но тут же сжал простыню в кулаках, так и не решившись. Анаксагор провёл ладонью по внутренней стороне его бедра, ощущая, как горячо и напряжённо бьётся каждая жилка. Он замедлился, будто пытался обдумать, что делать дальше. Взгляд его скользнул по члену Фаенона, всё также набухшему, красному, болезненно пульсирующему, и сердце сжалось от осознания, что юноша страдает. Фаенон снова застонал, запрокидывая голову на подушку. В его звуке было отчаяние и нетерпение, каждый вдох рвался наружу, превращаясь в тихий всхлип. Он не говорил прямо, но его тело само кричало о том, чего ему не хватало. Анаксагор тихо выдохнул, протянул руку и накрыл ладонью дрожащее бедро, его руки двигались медленно, тщательно изучая каждую деталь. Ладонь легла на пульсирующую головку и Фаенон сразу резко втянул воздух. Пальцы скользнули вниз, вдоль напряжённого веныстого ствола, и каждый сантиметр отзывался едва сдержанным всхлипом. Анаксагор не спешил. Он будто намеренно растягивал каждое прикосновение, позволяя юноше чувствовать себя всецело от самого верха до основания. Его рука снова скользнула вверх, задержалась на чувствительной головке, легко сжав, затем пошла вниз, к напряжённым яйцам. Тепло его пальцев обволакивало, и Фаенон не мог сдержать новый стон, громче прежнего. Юноша извивался, его бёдра то поднимались навстречу, то дрожали, словно не в силах выдержать такой медлительности. Простыня под его пальцами уже была смята в комки, ногти впивались в ткань, влажные глаза смотрели снизу вверх так, будто он умолял закончить эту пытку быстрее. Профессор, напротив, словно смаковал каждую реакцию. Его ладонь то сжимала плоть, то отпускала, то проводила по чувствительным местам под основанием, возвращаясь обратно. Пальцы легко обвили яйца, поглаживая их, и Фаенон закричал сдавленным голосом, выгибаясь так, что простыня натянулась под его спиной. — Анакса… прошу… — хрипло сорвалось с губ юноши, и голос его дрожал, в каждом звуке звучала мольба. Анаксагор чуть наклонился ближе, наблюдая за каждым движением тела под собой. Его ладони снова пошли по уже знакомому пути от головки вниз, к основанию, и дальше, к яйцам. Ритм был мучительно медленным, и в каждом прикосновении чувствовалась власть. Фаенон уже не пытался сдерживаться: его стоны лились открыто, дыхание было рваным, тело тряслось. Казалось, ещё чуть-чуть и он не выдержит, потеряет последние силы, растворится в этих движениях. Анаксагор опустился ниже, его дыхание сразу коснулось самой напряжённой части тела Фаенона. Горячие выдохи обволакивали, ласкали, доводили до дрожи, хотя губы ещё не касались ничего. Профессор не торопился сперва медленно обвёл дыханием всё вокруг, будто отмечая каждый изгиб, каждую жилку, наблюдая, как член подрагивает от малейшего прикосновения воздуха. Затем он наклонился ещё ближе и, задержавшись, осторожно коснулся губами тугого мешочка. Сначала лёгкий поцелуй, почти игра, и Фаенон всхлипнул, дёрнувшись всем телом. Потом Анаксагор раскрыл губы шире, взяв его в рот целиком, медленно втягивая, нагревая, массируя языком. Фаенон не выдержал и вновь застонал, сжал простыню так сильно, что побелели костяшки пальцев. Бёдра дрожали, подрагивали в такт каждому движению, дыхание сбилось на жалкие прерывистые всхлипы. Анаксагор работал размеренно, будто намеренно испытывал терпение юноши: губы сжимали, язык скользил по натянутой коже, а затем он отстранялся, чтобы снова нагреть всё горячим дыханием. Фаенон терял контроль, его грудь ходила ходуном, тело выгибалось, мышцы живота сводило судорогой. И только после этого профессор поднялся выше, медленно, мучительно тянув момент. Его губы коснулись головки, сперва легко, дразня, а затем он накрыл её полностью, втягивая внутрь. Тёплый влажный жар сомкнулся вокруг самой чувствительной точки, и Фаенон выдохнул. Его руки метались то хватались за простынь, то пытались дотянуться до Анаксагора, но всё, что он смог, это лишь ещё громче застонать, умоляя без слов не останавливаться. Головка скользила глубже, язык ласкал каждую складку, и Фаенон, уже почти потеряв дыхание, извивался, будто его сжигало изнутри. Каждый новый рывок губ и языка заставлял его терять остатки сил, тело тряслось, а голос срывался, словно от слишком долгого ожидания освобождения. — Анакса… ещё… ещё чуть-чуть… — сбивчиво бормотал Фаенон, едва переводя дыхание. Его голос срывался, дрожал, переходил то в шёпот, то в стон. Он протянул руку, нащупал волосы профессора и схватился за них так крепко, будто в этой хватке держалась вся его последняя надежда на долгожданное облегчение. Пальцы юноши скользнули в густые пряди, сплелись с ними, и он невольно потянул голову Анаксагора ближе к себе. Его бедра дрожали, подрагивая в такт движениям губ и языка. Каждый новый рывок отзывался по всему телу, мышцы живота сводило судорогой, грудь рвалась наружу вместе с тяжёлым дыханием. Анаксагор позволил ему это движение, но не дал полностью взять контроль. Его губы сжали головку крепче, язык описывал медленные, мучительные круги, будто смакуя каждую секунду. Горячее дыхание смешивалось с влажным теплом, и Фаенон застонал громко, натянуто, сдавленно, его спина выгнулась, а ноги сомкнулись на плечах профессора, не давая вырваться. — Ещё… прошу… — голос юноши сорвался, превратился в отчаянный всхлип. Его рука в волосах Анаксагора дрожала, то сжимая, то отпуская, но он всё равно держал, не желая отпускать даже на миг. Его лицо было красным, волосы прилипли к вискам, губы приоткрылись, и каждый новый стон рвался наружу, становясь всё громче. Взгляд затуманенный, почти бессознательный но был устремлён вниз, на силуэт профессора между его ног. В этом взгляде не было ни стыда, ни сомнений, только чистая, обжигающая мольба. Анаксагор почувствовал, как напряжение в теле юноши достигло предела: дрожь стала непрерывной, бёдра сами подались вперёд, дыхание сбилось на рваные всхлипы. Всё в нём кричало, умоляло о последнем толчке, о том, чтобы довести до конца. И Фаенон, сжимая его волосы до боли, снова и снова шептал сквозь стоны: — Не останавливайся… ещё чуть-чуть… пожалуйста… Анаксагор, не отводя взгляда от перекошенного от напряжения лица Фаенона, медленно опустил голову ниже и в этот раз не остановился. Его губы сомкнулись у основания, и член юноши полностью скрылся во рту профессора. Фаенон глухо завыл, сдавленно, так, что голос сорвался на высокий вскрик. Его спина выгнулась дугой, ладонь в волосах Анаксагора судорожно дёрнулась, ещё сильнее прижимая его. Ноги дрожали, словно пытаясь удержать и одновременно сбежать от переполняющего ощущения. Влажный жар окутывал каждую жилку, язык скользил вдоль всей длины, давя на самые чувствительные места. Горло профессора сжимало, а дыхание, вырывающееся наружу, только усиливало эффект. Фаенон бился под ним, стонал так громко, что звук отдавался в стенах, и не мог контролировать собственные движения его бёдра сами толкались вперёд, требуя ещё. Слёзы выступили на глазах юноши, скатились по раскрасневшимся щекам. Он тянулся к простыне второй рукой, сминал её в кулаке, пытаясь удержаться, пока первой всё ещё держал голову Анаксагора. Его грудь сбивчиво дрыгалась, дыхание срывалось, губы повторяли беззвучно одно и то же: «Да… ещё… не отпускай…» Анаксагор двигался ритмично, полностью поглощая его, снова и снова позволяя ощутить глубину. Каждый раз, когда губы и язык охватывали головку, тело Фаенона трясло новой волной. Он был на пределе, мышцы живота сводило, ноги дрожали, из горла вырывались жалобные стоны, больше похожие на крики. Фаенон вновь задрожал всем телом, когда последние рывки пронесли его через край. Он застонал так пронзительно, что голос сорвался и перешёл в хриплый всхлип. Его член дёрнулся несколько раз глубоко в горле Анаксагора, и горячие толчки наполнили рот профессора. Анакса не отпрянул. Он лишь крепче сжал бёдра юноши, удерживая его на месте, пока сам глотал всё до последней капли, не давая ни единой возможности вырваться наружу. Тёплая густота скользила по языку, по горлу, и каждый глоток отзывался тихим, влажным звуком. Фаенон стонал, всхлипывал, пальцы его терзали волосы Анаксагора, будто он боялся, что тот отступит. Его спина выгнулась ещё сильнее, грудь покрылась испариной, соски твёрдо торчали, блестя в слабом свете. Жилы на шее выступили, голова откинулась назад, и в полураскрытых губах звучало сиплое дыхание. Анаксагор медленно поднял голову только тогда, когда почувствовал, что напряжение в юноше схлынуло, что последние судорожные толчки иссякли. Его губы блестели, дыхание было тяжёлым, но он проглотил всё без остатка, не позволив даже следа остаться на коже Фаенона. Юноша, обессиленный, рухнул на подушки. Его тело всё ещё подрагивало, ноги расползлись по сторонам, открываясь перед профессором. Глаза его были влажными и чуть затуманенными, щёки горели, губы дрожали от сдерживаемой улыбки и лёгкой истеричной усталости. — Анакса… — прошептал он едва слышно, голос дрогнул и сорвался на сиплый стон. — Ты… всё… Профессор только тихо выдохнул, глядя на него сверху вниз, на это полностью раскрывшееся, уставшее, но сияющее лицо. Внутри у него всё ещё гудело напряжение, но он медленно наклонился, убирая выбившуюся прядь с лба Фаенона, и только теперь позволил себе улыбнуться уголком губ. — Конечно, всё, — ответил он хрипло, и его пальцы скользнули по горячей груди юноши, которая всё ещё тяжело вздымалась от глубокого дыхания. Фаенон только успел выдохнуть и прижаться щекой к подушке, когда ощутил новое давление позади. Его тело ещё не успело прийти в себя, ноги всё ещё дрожали от прошедшей разрядки, но Анакса не позволил ему долго отдыхать. Тёплая, влажная головка скользнула к его входу, надавила чуть сильнее, и юноша резко всхлипнул, выгибая спину. — Профессор… — простонал он, голос сорвался на хрип, но сопротивления в нём не было. Его пальцы снова стали мучать бедную простыню, оставляя глубокие складки, глаза закатились от переполняющих ощущений. Анаксагор, тяжело дыша, навалился грудью на его грудь, удерживая бёдра крепкой хваткой. Его член входил медленно, но настойчиво, пробивая дорогу в уже истомлённом теле. Каждый сантиметр вызывал у Фаенона новый стон, новый дрожащий толчок, словно тело пыталось и принять, и оттолкнуть одновременно. — Тише… — глухо прошептал Анакса в его ухо, скользя губами по мокрой коже шеи. — Я ещё не закончил. Фаенон прикусил губу, пытаясь сдержать громкие крики, но не выдержал, протяжный стон всё же вырвался наружу. Его ноги сами раздвинулись шире, позволяя глубже войти, живот напрягся, мышцы дрожали. Он снова чувствовал, как мир рушится вокруг, вся его суть сводилась к одному этому проникновению, к жару, что разрывал его изнутри. Анаксагор толкался сильнее, быстрее, его бёдра гулко били о ягодицы юноши. Каждое движение отзывалось в теле Фаенона волной огня. Он чувствовал, как профессор заполняет его до конца, и от этого становилось так больно и сладко, что он снова застонал, уже почти выкрикнув его имя. — Анааакс… — голос его дрогнул, и в нём было столько мольбы, что сам профессор едва не сорвался, ускоряя темп. Паальцы его судорожно скользнули вниз, будто и сам он хотел вновь прикоснуться к своему члену. Но Анаксагор перехватил его запястье, прижал к матрасу, не позволяя. — Нет, — прохрипел он прямо в ухо юноше. — Сейчас только я. Фаенон закрыл глаза, горячие слёзы скатились по щекам. Его грудь тяжело вздымалась и терлась об кожу напротив, соски напряглись, всё тело дрожало от невыносимого напряжения. Он был полностью в руках профессора, каждая клеточка его тела отзывалась на толчки, пока внутри не нарастала новая, ещё более острая волна. И с каждым движением, с каждым сильным ударом бёдер, Анакса приближался к своему пределу, чувствуя, что больше не сможет сдерживать себя. Анаксагор прижался губами к щеке Фаенона, собирая горячие капли, скатившиеся из уголков глаз. Его язык едва касался кожи, ловил солоноватый вкус, а дыхание ложилось мягким жаром на вспотевшее лицо. Он шепнул хрипло, почти ласково, прерывая рваный ритм движений: — Ты чего, солнце? Чего плачешь?.. Фаенон дёрнулся под ним, не открывая глаз. Его ресницы дрожали, мокрые от слёз, грудь тяжело вздымалась, каждое дыхание давалось с трудом. Он прижал щёку к подушке, но не смог спрятаться, профессор ловил его лицо ладонью, большим пальцем стирая влажные дорожки. — Я… я не знаю, — сорвалось с губ юноши сипло, прерывисто. Голос звучал так, будто каждое слово рождалось сквозь узел в горле. — Слишком… сильно… слишком много… Он дернулся, и его бёдра дрожали под тяжестью Анаксагора, но в этом напряжении не было отказа. Наоборот, тело словно тянулось к нему, принимая каждое движение глубже, чем прежде. Анаксагор посмотрел на него сверху вниз и почувствовал, как сердце болезненно сжалось. В этих слезах не было страха, не было отторжения только оголённая до предела уязвимость. Он склонился ещё ближе, коснулся губами его виска, лба, подбородка, словно стараясь поцелуями загладить всё, что причиняло боль. — Тише… — шепнул он, почти уговаривая, чувствуя, как сам теряет остатки самообладания. — Я рядом. Я не отпущу. Фаенон всхлипнул снова, его ногти чуть впились в кожу, а дыхание сбилось в рваный, сбивчивый ритм. — Не уходи… — еле слышно прошептал он сквозь тихие всхлипы. — Никогда. Эти слова ударили по Анаксагору сильнее, чем любой упрёк или крик. Он замер на мгновение, прижался лбом к его щеке и позволил себе выдохнуть, глотая чужую соль, чужое тепло. — Я здесь, — сказал он глухо, с надрывом, как будто клятву давал. — Слышишь? Я здесь, Фаенон. И продолжил двигаться, теперь мягче, медленнее, стараясь, чтобы каждый толчок стал не испытанием, а утешением. А его губы всё ещё ловили слёзы, пока юноша дрожал и стонал под ним, всё крепче прижимаясь к его телу, уже не пряча своего отчаяния. Анаксагор чуть приподнялся над ним, его ладонь всё ещё лежала на щеке юноши, стирая последние тёплые дорожки слёз. — Моя самая яркая звезда… Фаенон замер. Его ресницы дрогнули, дыхание сбилось, и он медленно открыл глаза, встречаясь с этим взглядом, от которого внутри всё сжималось и одновременно расправлялось. Щёки его и без того были красными, но теперь пылали ещё сильнее. — Я?.. — выдохнул он едва слышно, будто боялся поверить в услышанное. Анаксагор улыбнулся уголком губ, лёгкая, почти невесомая улыбка прорезала суровые черты. Он наклонился ещё ниже и коснулся его губ нежным поцелуем. В этом не было прежней настойчивости, ни тени грубости, лишь ласка, тёплая и бесконечно бережная. Его губы двигались медленно, задерживаясь, будто он хотел запомнить вкус каждого мгновения. Фаенон сначала не ответил, слишком уж он был ошеломлённый, слишком переполненный. Но затем его руки сами поднялись, скользнули к лицу профессора, обняли его голову, и он прижался в ответ, вкладывая в этот поцелуй всю свою дрожь, смущение и доверие. Поцелуй затянулся, стал глубже. Фаенон дрогнул, сжал его за плечи и закрыл глаза, позволяя этим словам лечь прямо в душу. Его губы изогнулись в едва заметной, робкой улыбке, и в этой улыбке отражалось то, что он до сих пор не решался произнести вслух. И Анаксагор, видя это, поцеловал его снова дольше, крепче, его «самая яркая звезда» больше никогда не останется в одиночестве. Анаксагор всё ускорялся, его движения становились всё глубже, сильнее, будто в каждом толчке он хотел утвердить свою принадлежность к этому мгновению, к этому телу. Под ним Фаенон не мог сдерживаться он цеплялся за него изо всех сил, пальцы то впивались в спину, оставляя красные полосы, то скользили ниже, царапая бока, словно пытались удержать его от ухода, вогнать глубже, прижать крепче. Юноша стонал, не разбирая звуков, его дыхание сбивалось на короткие крики и хриплые шёпоты. Каждое движение Анаксагора отзывалось в нём вибрацией, огнём, который невозможно было потушить. В голове Анаксагора не было ни жены, ни лекций, ни тяжёлых размышлений о мироустройстве. Всё это исчезло, растворилось в жаре тела, в запахе пота и кожи, в криках Фаенона. Остался только он настоящий, живой, захлёбывающийся страстью, которой не позволял себе раньше. Его мысли были поглощены только одним: чувствовать юношу, вбирать в себя его дрожь, его тепло, его безоговорочную отдачу. — Я люблю… люблю тебя. — голос Фаенона сорвался на хрип, слова прозвучали дрожащим, пронзительным шёпотом, будто вырвались из самой глубины. Анаксагор замер лишь на миг, словно эти слова ударили в грудь сильнее любого толчка. Его дыхание сбилось, сердце рванулось, и он посмотрел вниз, в лицо юноши. Взгляд Фаенона был настолько открытым, настолько беззащитным и честным, что профессор ощутил, как внутри всё переворачивается. — Фаенон… — только и смог прошептать он, наклоняясь, чтобы прижать губы к его рту. Поцелуй вышел жадным, глубоким, но не лишённым нежности в нём было обещание, клятва, признание в ответ, даже если слова ещё не успели прозвучать. Фаенон дрожал в его руках, но крепко держался, прижимая его ближе, словно боялся, что если отпустит, то потеряет навсегда. Его губы снова раздвинулись, позволяя втянуться в этот поцелуй, и в каждом его движении слышалось: «Я твой. Полностью. Навсегда». Анаксагор ускорился вновь, но теперь в каждом толчке было не только страсть, но и ответ на признание. Он хотел показать телом то, что пока не осмелился произнести что эти слова отозвались в нём, задели самое сокровенное. — Ты даже не представляешь… — прохрипел он, отрываясь лишь на миг от губ Фаенона, чтобы вдохнуть. Его ладони скользнули по лицу юноши, по волосам, по шее, обнимая его так, будто он был самым дорогим сокровищем. — Как сильно я…