Дракон

      Грохот надвигающегося со всех сторон пламени оглушал, давил на виски, заставлял сердце тяжело биться в груди. Дрожащий Малфой за спиной и вовсе не добавлял ясности ума, потому в первый раз Гарри подумал, что ему показалось, когда он увидел кого-то в этом пылающем аду.       Вывалившись на пороге, парень оборачивается, ища крестраж, и невольно бросает взгляд внутрь, где та́инство забытых вещей стонет и погибает в жадном, злом огне. И теперь он видит — так же отчётливо, как Рона или Гермиону. Девушка. Парит в воздухе, в сердце ревущего урагана, и волосы ее — расплескавшаяся лава, а глаза — два алых уголька. Она обнажена, как младенец, но в ней нет и капли страха или беспомощности. Если бы Гарри кто-то вздумал спросить в этот момент, кто она, он бы без раздумий ответил — сама Магия.       Сердце больно щемит в груди, когда девушка складывает ладони перед собой, а после резким движением распахивает их в стороны, и Замок дрожит так сильно, что невозможно стоять на ногах. Гарри падает на колени. Он не слышит ничего, кроме тяжести упавшей силы, не видит ничего, кроме хрупкой фигурки, что своим повелением вбирает в себя пламя, кажется, разворачивая время вспять, ведь все вещи восстанавливаются прямо на глазах.       Кажется, это длится целую вечность. А может быть, прошли секунды — Гарри не знает. Он только смотрит, как девушка опускается на пол и словно плывёт по воздуху к нему.       Прямой взгляд. Лёгкая головная боль. Желание склониться перед ней — без малейшего внутреннего сопротивления. Огненный водопад ложится ей на плечи, укрывает спину. Узкие щелки зрачков, окружённые алым, дрожат. Она — сила. Она — Хозяйка. Она — закон.       «Не будите спящего дракона», — вдруг мелькает в мыслях.       Но Гарри никогда не думал, что драконы бывают такими.       Девушка морщится, чуть хмурит брови. Она преисполнена такого королевского изящества и благородства, что дух захватывает. И Гарри сомневается, что кто-то может не быть покорен ею. Он не осмеливается спросить её имя, но кажется она и не нуждается в словах, читая намерение прямо у него в голове. И отзывается мысленно.       «Драконы не говорят своих имён. Вы будете сидеть здесь, дети».       — Нет! — вскрикивает Гермиона. — У нас есть дело! И мы его закончим!       Гарри очень надеется, что драконица не станет даже слушать. Как капризы маленького ребенка. И на счастье его вспыльчивой подруги, так и случается.       «Ты идёшь со мной, Ходящий».       Гарри не спорит. Не оборачивается на крики друзей за спиной, не волнуется больше ни о чём. Просто смотрит поверх левого плеча драконицы, пересекая Хогвартс, и вдруг понимает, что оказался внизу, на поле битвы. Фигура перед ним вытягивает руку вперёд, а потом делает резкое движение, словно выдергивает нитку, и всё замирает.       Шаг — и они оказываются в Хижине.       Взмах рукой — и директор Снейп оказывается по правую руку женщины.       Воландеморт отвратительно кривит лицо, собирается атаковать, и это движение настолько молниеносно, что Гарри остро осознает, насколько огромна пропасть между их навыками и силой. Но к его облегчению, драконица сильнее, ловчее, опытнее. И Темный Лорд обездвижен.       «Позови свою палочку, Ходящий».       Гарри не знает, как, но стоит первому страху уйти, и он… Чувствует. Недовольство, нетерпение, привязанность. «Непутевый хозяин, как ты мог меня оставить с чужаком, я ведь так ждала тебя». И уже не странно, что то посыл от палочки. Гарри тянет руку вперёд, и та ложится в ладонь, словно всегда была его частью. Магия мягко затапливает бузину теплом, сращивает царапины, сколы и трещины. И становится… Цельной. Словно Гарри наконец надел одежду по размеру, и ткань подошла ему идеально.       «Тебе не место здесь», — падает сила в пространство, и великий темный волшебник осыпается пеплом, не успев даже вскрикнуть.       Гарри рвано выдыхает. Он и предположить не мог, что все закончится так просто. Так… Буднично.       Шаг. Они снова среди поля битвы, но уже снаружи. Профессор Макгонагалл ахает, видя драконицу, и вскидывает палочку, но не успевает произнести ни слова — тонкие пальцы обхватывают ее горло сильно, пусть и не отнимают жизнь. Пока что.       — Не смей. Лучше тебе забыть заклятие, — шипит драконица, зло глядя в испуганные глаза.       — Отпусти профессора! — кричит Рон, подбегая, но одного взгляда хватает, чтобы пригнуть его к земле.       — Или что, — звучит с издёвкой. — Убирайтесь вон отсюда, — горит ледяной ненавистью взгляд.       Маги растеряны. Подавлены. Они не понимают, кто она и почему гонит их прочь.       — Хогвартс наш дом! — выкрикивает кто-то.       — Не смей! — вырывается яростное. Женщина делает широкий взмах левой рукой, стремительно меняясь: черные волосы падают на спину волной, глаза зеленеют, бледнеет кожа, а фигуру ласково обнимает широкая ткань. Гарри не к месту вспоминает возродившегося Воландеморта. — Моя земля не пристанище каким-то людям! Убирайтесь прочь!       — Почему ты так говоришь! — взрывается Гермиона. — Хогвартс — это место, где любой может получить помощь в час нужды! Это наша школа! А ты вообще кто такая, чтобы распоряжаться тем, что оставил нам директор Дамблдор?!       По антрацитовым локонам пробегают алые искры, а волна леденящего душу холода пронзает, кажется, самое сердце. Земля дрожит от гнева женщины, что все ещё держит за горло профессора Макгонагалл.       — Школа?.. Оплот предательства и унижения! Стены, омытые кровью моей семьи! Не это вам поведали Основатели, не так ли? — ядом проникает в умы людей голос. — Маги, пришедшие просить приют, и отплатившие за мою доброту смертью! Унизительным заключением в вечной темнице, собственном Зале! — распалялась женщина, и голос ее пропитан был невыносимой болью. — Убившие своих первенцев ради глупой мечты!       — Это неправда… — хрипит Минерва. — Неправда! Ты лжешь, чудовище! Порождение Бездны!       Рывок, и профессор падает на землю без сознания под тонкий вскрик учеников.       — Как смеешь ты, человечка, винить меня. После стольких лет во тьме кошмара… После всех страданий, что мне принесли те, которые назвались моими друзьями… Моей опорой… — надрывно вырывается шепот.       — Нам нужна только правда! — кричит Гермиона. И у Гарри дурно тянет в груди от предчувствия.       Драконица впивается взглядом в девочку.       — Что ты просишь?       — Правду!       — Повтори!       — Я желаю знать правду о Хогвартсе и поступке Основателей! — ещё громче кричит Гермиона, срываясь в истерику.       Рядом с Гарри рвано выдыхает Снейп, про которого он, честно говоря, забыл.       — Сказанное трижды, да станет истиной, — падает холодный спокойный голос.       И звуки исчезают из мира, погружая его во мрак.

***

      Детский смех и шепот листвы — первое, что слышит Гарри, открывая глаза. Он стоит на яркой солнечной лужайке, полный такого жаркого счастья, что слезы выступают на глаза. Он видит женщину — темные волосы в изящной прическе, зелёные глаза, воздушное, волнами и шелком синее платье. Она словно нежность и сталь во плоти. Поднимает взгляд от книги, улыбается мягко. Она ловит детей в объятия, целует темные макушки, заглядывает в озорные голубые глаза, горящие жизнью. Она такая счастливая. Любит весь мир, и тот любит ее в ответ.

***

      Грохот дождя за стенами крепости — ее гнезда, что спасало от гнева природы, алчности людей и амбиций сородичей. Её опора, её штиль, её кусочек любви. Драконы не вьют гнезда как птицы — они любят, и природа сама даёт им дом. И чем сильнее любовь, тем крепче стены.       Они приходят вдвоём — маги, смешные создания Творцов, прибитые жизнью к берегу ее обители. Она не хочет их впускать, что-то скребёт сердце когтем. Но её дети сегодня впервые встали на крыло, и в венах поют свобода и нежность. Они такие прекрасные — антрацитовая чешуя, озерные глади взглядов и хрустальный смех. Её сокровища.       Маги просят приюта, измотанные гонениями. Просят милости, клянутся не навредить. И ей бы слушать сердце, что шепчет о тьме в их душах, но она так оглушена любовью, что оставляет этот голос на потом. «Я поверю, — думает она. — Но доверять не стану». Знать бы раньше… Вспомнить бы, что сердце не лжет дракону.

***

      Салазар и Годрик смешные. Они видят магию иначе, но всё ещё несут ее очарование и силу, не искажая её — от сердца чудесами. Она не сразу замечает, как они стараются подчинить Силу, как загоняют ее в рамки, в правила, в законы. Разве можно подчинить ветер? Покорить воду? Маленький поток, тонкую струйку — может быть. Но не океан, полный первобытной сути, нет.       А потом, они приводят женщин. Ровену и Хельгу. Они уважают хозяйку, ведут себя безупречно, делятся открытиями, называя умными словами то, что питает естество каждого высшего существа. Ах, это стремление человека всему давать название, загонять в границы. А то, что не укладывается — игнорировать или ненавидеть. Без смерти нет жизни. Без камня нет горы. Без капли нет океана. Она может говорить часами о подобном, потому что для неё нет ничего естественнее.       Она не замечает, как маги остаются. Не удивительно — век дракона и человека никогда не встанут вровень. Но вот уже у каждого из них есть пара. У каждого есть дитя. От драконьей любви они растут иными. Они видят больше, чувствуют иначе, думают о другом. Она так близко приняла их к себе, что даже её дети взяли младших в семью. Нет большего доверия от дракона, чем стать его детёнышем, его гнездом. И она не сожалела ни о чём.

***

      В тот вечер она летала на охоту. Она хотела принести добычу семье и Творцам. Она уже мечтала, как сольётся с Потоком, купаясь в его струнах, и как поведет новых детей вставать на крыло. Но вдруг сердце сковало болью. Страхом. Яростью. Кто-то посмел напасть на ее гнездо!       В злом огне темнели стены, лопался монолит полов. Дети, её прекрасные, любимые, чистые дети, плакали в отчаянии, пытаясь что-то ей сказать. Но она не слушала — торопилась. Спасти, уничтожить, разорвать в пыль посмевших разорять её гнездо, сжигать чуждым пламенем её любовь. Она ворвалась в Зал, обуреваемая предчувствием. Она убила всех, кто встретился на ее пути, считая их врагами.       А нож в спину получила от тех, с кем делила кров, еду и счастье.       — Убийца невинных, да ответит за свой грех.       Голубые глаза Годрика горят тьмой. И она знает, что он сделал. Ведь в ее доме не было врагов — они все лишь здесь. В её сердце. Алебастровая кожа Ровены клеймлена символами, не оставляя на ней и кусочка белого бархата. На её руках кровь детей драконьей любви. Смех тихий, как шёпот, а ненависть в карих глазах Хельги ревёт преисподней. Отвращение исказило некогда прекрасное лицо до неузнаваемости.       Она оборачивается, словно пытается успеть. И не видит, как дрожит рука единственного, кто пытается сопротивляться внушению.       А после приходит боль.       Цепи неправильной магии крепки, заклятые кровью ее детенышей. Оковы прочны вырезанными сердцами взращенных её любовью первенцев. Уничтожающее веру предательство стирает разум, вымарывает по-живому её сущность.       Напоследок, она может лишь Волей вплести в исток мироздания правило: Империо — непростительно. Той самой сутью, что накажет любого, применившего его хоть раз.       И душу поглощает ад.

***

      Первый вдох. Первая улыбка. Первое слово. Искры радости при виде гнезда — она смогла.       Реальность жестока.       По ее гнезду ходят чужие дети, чужие маги. Лапают былое величие замка так, словно не видели ничего прекраснее, чем сломленное отражение ее сердца. И не замечают, как ненависть привносит хаос, что эти глупцы легкомысленно зовут «причудой Хогвартса, ведь это же магия». Им невдомёк, что от любви магии не бывает сколов и трещин, и не сходят с ума разумные создания. Что от светлого чувства не распахивается бездна над головой, грозя поглотить, задушить, уничтожить. Что призванное защищать, никогда не навредит детям даже в шутку. Они не знают — а рассказать некому.       Директора, что приходят из века в век, что празднуют Малое Колесо года. Эти крохи ничто для неё, но она терпелива. Гнев горит внутри, боль склоняет к земле, пусть тело её неподвижно. Агония отступает, ведь Магия милосердна. Но даже она не может отпустить всего. Тем более, если дракон сам не хочет.       Она так виновата… Глупая, доверчивая, словно жизнь ничему не научила её. И теперь она одна. Потому что противоестественно было даже думать — как? Как поднялась рука осквернить чистых помыслом и сердцем детей? Пусть, её детей, чуждых людям, иных, но как же собственные? Носить под сердцем, чувствовать их безусловную любовь, и — кинжал в трепещущее сердечко, до последнего хранившее веру в давших жизнь. Ах, да. Люди же. Отвратительные, мелочные, слепые в своей ненависти и жажде забрать, сломать, подчинить существо, стоящее выше них на порядок. Позабавить своё эго насмешкой над тем, перед кем раньше лишь безмолвно трепетал. Сделать мирскую колыбель полигоном для воспитания личинок с магией в теле.       Тело. Жалкое подобие. Извращающий суть суррогат, отрыжка безумных гениев. Куда им в головы мысли, что магию нужно взращивать в сердце? Намерением, верой, широко распахнув глаза, чувствуя мир. Да что там? Палочки! Надругательство над дарами мира! Из оборванной жизни природы, с мясницкой начинкой из дивных созданий поднебесья.       Она в ярости дрожала так, что кандалы скрипели. И ждала. Ждала, накапливая силы. И вот сегодня, в этот черный для людей день, она наконец-то почувствовала согревающее пламя в Зале. «Адский огонь», как величают теперь Очищающее драконье пламя, что пробилось в ниши и растворило цепи. Людишки оказались правы в том, что его трудно остановить, ещё сложнее удержать и невозможно от него спастись. Оковы растворились, отпуская чистые души, и она позволила себе мгновение скорби, прежде чем выйти из Сердца Зала и сделать, наконец, то, чего так давно хотелось, но…       Мальчик. Разбитый, отчаянный. Один из тех немногих, кто не носит тьму в сердце. Так похожий на него. Потомок Вечной, практически сын. Как не позаботиться? Он ведь ещё так юн, разве должен он страдать по чужому умыслу. Верный. Как и тот, что стал новым директором. Что знал, догадывался, но все равно не боялся просить, смиренно принимая её гнев так же, как принимал заботу — стойко.       А теперь — эти все. Кучка лицемеров. Жалких, глупых, озлобленных. Лишь бы скинуть ответственность, закрыть глаза, рот и уши, закрыть сердце на ключ чтобы не дай Творцы поступить как дóлжно. Её с них корежет и трясёт от отвращения. Так что никакой жалости к людишкам — прочь отсюда. Вон из её Дома, из её Сердца. Она достаточно терпела все эти века.

***

      Гарри кажется, что он не в своём теле — так тяжело дышать после увиденного. Он понимает, и слезы катятся по щекам, сжимают грудину стальным капканом. Это не безликий Омут памяти, после которого чувства и эмоции лишь собственные, нет. Это наживую перенесенное прошлое, словно свое собственное, оттого оно так и ранит. Оставляет глубокий след.       Он оглядывается, замечая таких же растерянных магов вокруг — кто-то плачет, кто-то застыл, кто-то злится, не верит. Но это сложно, когда узнаешь все так, словно на себе. А драконица стоит спиной, смотря на замок. Гарри знает почему-то, что её глаза полны слез и горя — так и не отболевшего. Да и возможно ли это?       За ее левым плечом — Северус Снейп, волком смотрит на любого, кому может прийти в голову мысль напасть. За правым плечом сам Гарри, словно прикрытый крылом, защищённый ею неосязаемо. Он и сам-то понял только уловив периферическим зрением слабое марево чуть дрожащего воздуха. Почему? Почему оберегает его? Он не похож на её детей или первенцев Основателей. Он не сделал ничего такого, чтобы заслужить подобное. Но женщина все равно помогает — даже сейчас, когда пережила все заново.       Драконица щёлкает пальцами, и перед ней появляеются домовики — молчаливые и серьёзные. Полные уважения и достоинства. Слушают словно, склоняют головы, а потом исчезают. Через несколько мгновений рядом с каждым магом появляются чемоданы — видимо личные вещи. Волшебники так ошарашены все ещё, что просто молча забирают их. Кто-то аппарирует. Кто-то проверяет.       — Найдёте себе другое место, — говорит женщина. Она сводит руки широким кругом, сцепляет ладони в замок над головой. Магия гудит, выставляя все вон с территории. Гарри удивлён, что сам остаётся внутри вместе со Снейпом, Гермионой и несколькими другими людьми. Думал, она не проявит милосердия или снисхождения. Драконица оборачивается — её лицо восковая маска и глаза… В такие невозможно смотреть долго. Слишком больно. Слишком тяжело. — Вы можете остаться, но вольны и покинуть это место.       — Мы можем чем-то помочь? — тихо спрашивает Снейп, все еще собранный, словно не произошло ничего выходящего за рамки. От постоянства его невозмутимости становится жутковато, но до странного спокойно. Женщина, не глядя, качает головой.       — Отдохните. Успокойте разум. Вылечите тело. Дайте зажить душе. И не пугайтесь гостям, — криво усмехается она с почти что весельем.       Гарри внезапно слышит тихий смешок Луны и его окончательно отпускает. Если Лавгуд безмятежна, значит все будет хорошо.