–
12 августа 2025 г., 07:00
Каждый день существо открывало бледные глаза, как только рассвет раскидывал лучи по земле. Существо не знало, сколько сейчас времени – это было неважно.
Оно, как заведённое, поднималось с каменной кровати, ощущая внутри эйфорию благодарности Королеве за то, что она когда-то позволила родиться ему и рабочим, которые обстругали эту кровать из породы.
Окрылённое сладкими колебаниями, существо каждый день проделывало один и тот же путь, находя себя у трона неподвижной и молчаливой Королевы и чувствуя, как тяжёлая любовь давит сверху, такая желанная и убийственная.
Королева была самой красивой из всех. Была самой мудрой из всех.
Была самой жестокой из всех?
Она никогда ни на кого не смотрела. Со стороны могло казаться, что это лишь застывший муляж, у которого порой дёргалась коронованная голова.
Самая красивая голова. Самый красивый муляж. Пустые глаза.
...Безжизненные глаза?
Красивые глаза.
Королева давала новую жизнь, любимую жизнь. Из её восхитительного чрева вываливались маленькие родичи. Королева не шевелилась, когда это происходило, будто не замечала, продолжая царственно восседать на своём месте. Родичи падали, бились головами, беспомощно кряхтели и пищали.
Существо относило их в Колыбель, большую и тёплую. В Колыбели – огромной яме, где всегда сладковато пахло фекалиями и гнилью, – никогда никто не голодал.
Сильные родичи сыты.
Слабые съедены.
Паутина – великая россыпь чужих жизней, она беззвучно звенела, по ней струились ощущения. Как росинки собирались в центре сети, становились каплей и падали в бездонную яму, обречённые быть забытыми.
Существо следило. Существо думало вместо них.
Взять по-другому, чтобы не свалилось. Положить сверху. Отнести и выбросить.
Разодрать.
Откусить.
Были и Другие, такие же. Ослепительные, носящие кожаные обручи, гордо вскинувшие головы и идущие туда, куда захотят сами. Они вместе оберегали Паутину, вместе плели её.
Существо знало их внутри так же, как и себя. Знало, что они любят Королеву так же сильно.
До скрежета в зубах. До ярости в костях.
Когда паутина дрожала, существо приходило в бешенство.
Разодрать. Порвать. Откусить.
Увидеть, как в глазах перед этим застывает что-то незнакомое, чуждое.
Забыть. Любить.
Иногда существо покидало Королеву, уходило за пределы родного Улья, потому что был ещё Король.
Прекрасный, самый красивый и самый сильный Король.
Голод делал ему плохо. Он съедал их, когда они не кормили его.
Верещащие, уродливые животные с неправильными, убогими ногами – еда. Они приходили и издавали незнакомые звуки, их отвратительный язык мерзко шевелился в их мелком травоядном рту.
Король любил съедать их живыми.
Существо ненавидело их. Существо вгрызалось в мягкие головы, отрывало визжащие выпуклые лица.
Их кровь была горячей, солёной. Вкусной.
Королева расстраивалась, когда видела кровь в своём священном логове.
Она истошно вопила, билась в судорогах, чувства яростно путались, любовь давила сверху неподъемной плитой, сужая мир до истерики и помешательства.
Солдаты стрекотали, отрезали друг другу ноги, они убивали друг друга, в бреду доедая свои же кишки.
Когда Королева успокаивалась, всё начиналось заново.
***
Колония должна жить. Существо знало это с того момента, как выпало из чрева. Чтобы колония жила, слабые должны умереть. Слабые кормили сильных. Они плакали от радости и вопили от удовольствия. Они приносили единственную пользу. Существо знало, что оно сильное. Оно быстрое, беспощадное, выносливое – совершенное. Рабочие боялись существа, солдаты уважали и любили. Оно упивалось, смотря их глазами: на великолепные длинные ноги, на плавные, хищные движения, на мощь в челюстях. Рабочие никогда не смотрели существу в глаза. Те, кто это делал, давно послужили материалом для расширения Колыбели. Но был один. Его присутствие в паутине было самым слабым, имя ему – ощущение. Одержимость. Существо не видело глазами Одержимости. Почти не знало его внутри. Оно не смогло вовремя отыскать его среди сотен одинаковых судеб. Каждый день существо открывало бледные глаза, как только рассвет раскидывал лучи по земле. Сегодня оно открыло глаза от боли. Кругом бушевал огонь. Оно не знало удушья от дыма, не знало света сквозь сомкнутые плотные веки. Зато знало жар. Прекрасное длинное тело в ожогах, сильная челюсть раскрыта не в атаке, но в крике. Существо одичало, в первой панике раскинув конечности и пытаясь сбить огонь, подняться, перекатиться, упасть. Паутина оглушительно лопнула, растаяла в пламени, когда огонь добрался до антенны на затылке. Сумасшедшая боль стремительно прокатилась по позвоночнику, схватила за горло и вытрясла вчерашний ужин. На пол попадали ошмётки непереваренного мяса и розовых панцирей, существо задыхалось, скорчившись, совсем не осознавая себя и новую реальность. В голове пронзительно пусто. На коже пронзительно горячо. Существо со стоном поднялось и заковыляло прочь, полностью отдалось инстинкту, делая первые осознанные шаги. Снаружи уже тушили пожар. Существо не знало, не видело чужими глазами, только своими, перед которыми застряла жаркая, кровавая пелена. Были и Другие, такие же. Носящие кожаные обручи, гордо вскинувшие головы и идущие туда, куда захотят сами. Существо больше не знало их. Не знало себя. Другие сразу почувствовали, что паутина опустела. Ослабла. Колония должна жить. Слабые должны умереть. Тушившие пожар рабочие повернули немые головы к существу, смотря пустыми глазами. Побросали кривые лопаты, перестали сыпать песок. Одним голодным разумом сорвались с места, как кровавое цунами. В ночном сумраке мелькнули отблески далеко посаженных глаз, ровно столько, чтобы взять в кольцо и загнать. Разодрать. Порвать. Существо не знало, что такое может быть. Оно рвано дышало ртом, моргая слезами, и обрело своё первое знание: оно слабо. Кто-то прикоснулся сзади. Взял за руку, потянул. Оно обернулось и увидело Одержимость, которое робко и с придыханием заглянуло в глаза, прежде чем поволочь за собой. Ничего не понимая и оплакивая пустое блаженство, существо подхватило рабочего на руки, взревело от боли и рвануло вперёд на уже не таких красивых, но длинных ногах так быстро, как могло.***
Впервые пришло ощущение времени. Впервые пришли голод и усталость. Обессилено захрипев, существо повалилось наземь, покатилось вместе с рабочим, ударяясь об острые камни и чудом не расшибая голову. Раздался треск, взгляд помутился от мощного импульса в череп, и существо сделало последний перекат, оказываясь в низине. Отломанный рог лежал рядом. Одержимость нечленораздельно ухало, скрежетало, смеялось и плакало, выползая из-под существа. То зажмурилось, подняло голову, обретая второе знание: перед глазами может двоиться. Одержимость пыталось откусить, лизнуть, пнуть существо – от переизбытка новых эмоций оно сходило с ума, бесилось, как дикая собака. Ослабленное существо отпихивалось обгорелыми ногами, скалилось, рычало и злилось, по привычке пыталось схватить руками и сожрать, утолить свой голод. Феромоновая отмена накрыла их в бесцельной дороге пару часов спустя, скрутила с такой силой, что существо чуть не погибло на месте. Его рвало желчью, лихорадило, испражняло сгустками крови под аккомпанемент стонов и визгов Одержимости, которое корчилось рядом. Перед глазами взрывались яркие пятна, эхом проносились потерянные ощущения, смешивались в бред, где непонятно, где вчера, а где завтра. Провалившись в полное беспамятство, существо содрогается и скулит, вспоминая, как хорошо было от любви. Наверное, они бы погибли, если бы их не заметили убогие, мясистые, с неправильными ногами и неизвестными звуками, с сумками на плечах и в железных шляпах... Они уколят чем-то, после чего станет легко-легко. Накормят. Будут неизвестно жужжать сверху, вызывая только замешательство и привычное желание откусить лицо, насладиться кровью, показать силу. Сильно позже существо узнает, что их зовут людьми. Узнает, что существуют слова, для которых нужно шевелить языком. Обретёт каскад знаний, каждый раз непонятливо склоняя голову, скалясь всему неизвестному, подобно загнанному псу. Слова даются ему с трудом, существо не понимает, почему люди так отличаются друг от друга, почему зовут друг друга таким великим множеством значений и имён. Оно впервые увидит знакомую силу и жестокость в тех, про кого говорят «он». Оно решит, что тоже хочет быть «им». Он поймёт, что их род зовут «рой», а его – принцем, что бы это ни значило. Поймёт, что существовал в обмане, прибитый убойной дозой неизвестной химии, как жалкий наркоман, которых он уже успел навидаться. Это осознание растопчет его, окончательно разобьёт жизнь на «до» и «после». Вопреки всему, рой совсем перестанет понимать, кто он такой. Без гула в голове пусто. Страшно. Свои мысли – собственные, порождённые его же мозгом, – кажутся чужими. С каждым разом принц будет закапываться в них глубже в попытке понять, рассортировать, обозначить. Люди косо смотрят на него, боятся, нападают, смеются. Он кажется им уродливым, нескладным, угрожающим. Прошлое ускользает, как томное наваждение, покрывается дымкой, и рой уже не понимает, что в нём красивого. Что сильного. Это не понимают и остальные. Тычут пальцами, которых слишком много, шепчутся, отводят взгляд, сторонятся, как прокажённого и заразного. Внутри вьётся новая паутина, бережно, с толком, с болезненным осознанием. Факты сплетаются, нити знания ткут нечто большее, чем сеть – полотно, крепкое и вдумчивое. В познаниях он постепенно находит цель. Когда ты знаешь больше, чем другие – тебя слушают. Принц возьмёт себе имя – случайный набор букв, выуженный из сознания, которое шустро лепилось, адаптировалось, как податливая глина. Он всегда быстро учился. С самого рождения. Если не научишься быть сильным – не выживешь.
