Зеркальная жертва

***

— То есть, — пепел просыпался ей на брюки, но она не потрудилась обратить на это внимание, — ты хочешь сказать, что всё это уже было? За окном безостановочно блуждал прерывистым маревом туман, но дождь прекратился, и кое-где на ставнях подледенела изморось. Шею обжигало будто каленым железом, и Уэнсдей то и дело пыталась расчесать место укуса в круговую. В купе с псориазом, который с трудом поддавался лечению, ощущения были сродни зачесавшемуся под кожей вулкану. Её тошнило, голова шла кругом, и пришлось держаться за подоконник всем своим безнадежным телом, и ко всему прочему — у неё упало давление, а вытащенный из фестеровских закромов шоколадный батончик ненамного улучшил общее самочувствие. — Да, — Инид была похожа на склизкую улитку, которую вытряхнули из раковины: волосы были мокрые, ресницы тоже, а губы и подбородок блестели от слюны, сколько бы она их ни вытирала. — То есть, не совсем... Точнее — всё иначе, чем мне запомнилось... — То есть, Уайнна — это Сэм, и она — твоя младшая сестра? Так? Уэнсдей выдохнула дым, как будто тот смог бы скрыть её, пока она пытается провалиться сквозь землю. Она, будь у неё за пазухой револьвер, просто-напросто пальнула бы в одну не самую лучшую версию волчицы, пытающуюся прямо сейчас в этой провонявшей сигаретами и блевотиной комнате объяснить ей, что она, Уэнсдей Аддамс, когда-то уже принимала решение нянчиться с чужим ребенком! Инид кивнула. — Дерьмово... — слово далось Уэнсдей болью за грудиной. Глаза Синклер превратились в блюдца, но когти и клыки она, наконец, втянула. У Уэнсдей и правда болела голова. Впрочем, как и вчера, и позавчера, и целую вереницу дней до, так что она достала из портсигара еще одну сигарету. Достала и благополучно проигнорировала обеспокоенное стекло выпученных глаз напротив. — Давай по порядку: итак, я спасла волчонка, судя по всему, сбежавшего из дома, и возвращать его не планируется, так? Затем появляешься ты, уверяя меня, что какая-то старуха в прошлом мотнула время на пять с половиной лет назад, заставив нас прожить одну пятую пиздеца снова, и ради чего? — Инид открыла было рот, но Уэнсдей махнула рукой, едва не кинув в неё бычком сигареты. — Молчи! В прошлом погибла твоя дражайшая Сэм? Так? Потому что ты, дура-коп, решила, что, если она будет воспитываться вне стаи, ей только лучше будет? Как получилось, что она погибла?! Инид наконец смогла утереть липкий подбородок, но полосы крови всё равно засохшими линиями изрисовывали её бледную кожу. Глаза её лихорадочно сверкали, блуждая по комнате, как будто на старых комодах и шкафах она могла отыскать правильные ответы на вопросы. — Я не знаю? Я... Я тогда убила сестру, взбесилась, или что-то вроде того. Отец называл это “агрессией первообращенных в полнолуние альф”... Альфы должны передавать свой статус добровольно, если решаются уйти из стаи, либо его у них отнимают в бою, но тот вечер... Я помню, как в тумане. Ты была в крови, а Сэм... И еще эта старуха, точнее... Мне кажется, Уэнс, это была ты, только другая ты... Инид тараторила, слушать её было невозможно, и Уэнсдей захотелось ухватиться покрепче за каленую кочергу, чтобы незамедлительно сунуть её в пасть говорящей. Чтобы та заткнулась навек! — Я запрещаю тебе называть меня подобным образом. Мы друг другу никто. Волчица поникла, плечи её опустились, как у тела, испустившего дух, и на дрожащих ресницах засверкала влага. — Так ты заберешь Сэм? — Уэнсдей выдохнула, засунув жалость поглубже в глотку, но та не опускалась, застряв в дыхательных путях, как кость. Инид встрепенулась. Уэнсдей показалось, что та что-то почуяла, как чуют волки даже в непогоду предвестники всего плохого. — Уайнну? Нет, что ты... Я... — она вынула из кармана телефон, принявшись копаться в нём — и было видно, как тяжело ей было в эту минуту смотреть на Уэнсдей, выдавливая слова по крупицам. — Моя семья ищет Сэм, поскольку надеется возложить на неё в будущем всю ответственность клана. Моя мать собирается навестить меня в ближайшее время, чтобы обговорить способы передачи “альфы”. Если Сэм не найдут, то они возьмут кого-нибудь другого... — Почему именно она? — В нашем роду “альфа” передавался по женской линии. Это традиция. И хотя другие семьи неоднократно выступали за смену законов, моей матери в конце концов удавалось сохранять независимость женской линии. Для нас, волчиц — это приоритет. — То есть ты намеренно сделала меня “козлом отпущения”? Инид помотала головой, как будто это могло бы стать самым убедительным жестом её непричастности. — Я не знаю, Уэнсдей, почему Уайнна оказалась у тебя... — Разве я не рассказывала? Ты же так отчаянно доказывала мне прямо сейчас, что всё, что здесь творится, уже происходило однажды. — В тот раз было иначе. В тот раз ты просто подобрала волчонка в лесу, а потом узнала, что это — ребенок. И решила её оставить. В этот раз также? Да? Уэнсдей нахмурилось: ситуация действительно попахивала дерьмом. Если разложить цепочку событий, как карточную колоду, то туз — это её собственное проклятие, от которого она пыталась избавиться, ища, как умалишённая, весь прошлый месяц подходящую для ритуала жертву. На удачу, в лесу Штирии, под проливным дождем, оказалось слабое животное — Уэнсдей решила, что волчонок не жилец, а ей самой всё равно уже нечего терять. Так что она сперва пальнула в него, чтобы затем перерезать глотку, пустив всё к чертям в преисподнюю. А вышло так: Уайнна оказалась на крыльце Моренхейма и была самым обыкновенным на вид ребенком, и если Уэнсдей и догадывалась, что она тот самый волчонок, потому что в округе не было больше ни одного брошенного младенца с раной на шее, то это лишь потому... — Уэнсдей? — Я думаю. А что, собственно, мешало Уэнсдей сдать этого ребенка полиции? Зачем ей нужна была эта ответственность? Неужели всё дело только в проклятии? Видимо, её и правда прокляли... — Что с той старухой? Это она мотнула время? Как? Внизу раздался пронзительный плач, и обе они, как по команде, дернулись, но Уэнсдей вовремя себя остановила, решаясь до последнего оставаться бесстрастной. — Не совсем. Она сказала мне, что находится в петле, и свое прошлое изменить уже не может, потому что наделала множество ошибок, но я, как владелица своего времени, могу использовать свою память, как якорь или рычаг, за который она смогла бы ухватиться, чтобы провернуть нечто подобное. Она боялась, что в результате, я или погибну, что будет равносильно падению в глубокий колодец, в конце которого тебя расщепляет на атомы, или потеряю рассудок, но я готова была рискнуть. Ради нас... — Ох, нет. Заткнись. Уэнсдей встала. Голова шла кругом. Она плохо ест, мало спит, почти ничего не делает, а печатная машинка покрылась слоем трехметровой пыли. Её жизнь давно похожа на Ад, так что и смерть её уже не пугает. Уайнна… Просто была сопливой пробкой в сливе её негативных мыслей. Фестер зашел в комнату вслед за вбежавшим Обрубком — оба были на взводе. Надолго оставлять их один на один с Уайнной было нелепым решением, но и с них было достаточно. Уайнна держалась обеими руками за воротник мужчины, но всё её лицо было до того красным, что по цвету могло соперничать разве что с лужей крови на полу, у кровати. Уэнсдей снова почесала рану, кровь всё ещё сочилась. Видимо, поэтому Инид так отчаянно пыталась задерживать дыхание... Уэнсдей вновь рухнула на стул, выуживая сигарету. — Дорогая моя племянница, Уайнна сделала свои первые шаги! — Как вовремя. На лице у неё изобразились адские муки, когда Уайнну перехватила Инид. Они были похожи в том плане, в каком утка похожа на своё яйцо. Уайнна была круглая, краснющая и сопливая, и только на макушке торчали светлые волосы. Пухлое, кричащее чудовище... — Привет, сестренка, — Инид, нисколько не брезгуя, поцеловала плачущую Уайнну в щеку, и рёв прекратился, сменяясь икотой. — Ты уже такая тяжелая! Уайнна уперлась пятками ей в колени, как делают все дети её возраста, и попружинила, заснув кулаки в рот. Стоило прибить их сразу на этом самом месте, а щенячьи трупики закопать. Уэнсдей принялась мысленно считать до десяти. Инид опустила девочку на пол, и та, качнувшись, села сперва на колени, затем снова встала и призывно закряхтела, умоляя отпустить её. — Не держи её, если она хочет разбить себе лоб, — Уэнсдей скрестила ноги, глубоко выдыхая. Ночь обещала быть долгой. Инид разжала руки, держа их навесу на всякий случай, но Уайнна, пусть и шатающейся, но уверенной походкой прошла долгие два метра, упав на задницу у ног Уэнсдей. Девочка знала, что женщина, сидящая перед ней, еще ни разу не выказывала сиюминутной реакции. Вот и в этот раз Уэнсдей только руки скрестила. — Тебе она настолько противна? — в глазах Инид могла бы уместиться похлебка покинутости, но Уэнсдей не стала бы давить на рану, не имея соли. Уайнна грызла свои кулаки. Режущиеся зубы были теперь постоянной проблемой. Это было даже забавно, потому что Вещь так и не залечил шрамы от её недавнего укуса, хотя сколько они ни проверяли её рот, клыков так и не обнаружили. — Я её люблю, — Уэнсдей вперила черные зрачки в Инид, как будто это был самый очевидный ответ, — если тебя это волнует. Так что... Можешь катиться к чертям. Стае она не достанется. Черные глаза Уайнны засверкали, и было не понятно — от слез или же от того, что она несвоевременно обделалась. Уэнсдей потушила сигарету, отряхнулась от пепла и, протянув руки, подняла Уайнну высоко над полом, рассматривая, будто в первый раз. — Почему она в волка не превращается? Инид утерла красные щеки, глотая слова вместе со слюной. — Она... Маленькая еще? Превращения волчат непредсказуемы, но большинство оборотней становятся волками только в подростковом возрасте. В отличие от потенциальных альф. — Мне стоит испытывать страх по этому поводу? — Ты боишься? Уэнсдей цокнула, прижимая Уайнну к себе. — Только в День Святого Валентина. Жуткий день... Инид, казалось, моргнула в удивлении, совсем не ожидая от Уэнсдей ухода от ответа. Люстра под потолком качнулась и мигнула. Фестер, так и застывший вместе с Вещью у входа, округлил глаза, но у Уэнсдей было всего пару секунд, чтобы что-то заподозрить. Пол под ними сперва скрипнул, отчего Вещь, как ошпаренный кот, отпрыгнул на несколько метров к двери, и, прежде чем все услышали отдаленный рокот, похожий на потрескивание поленьев в костре, Инид среагировала практически молниеносно. Её тело издало ужасный, ломанный хруст, и Уайнна оглушила комнату пронзительным плачем. Слабые ноги увели Уэнсдей в сторону, и сама она успела закрыть девочку обеими руками от обломков кирпичей, штукатурки и щепок. Что-то черное и вихрастое разрубило комнату напополам и тут же отступило, как горячий отрубленный язык. В ночи никто и ничего не успел рассмотреть. Если бы тьма могла искриться и издавать стоны — то это было то самое, что успелось запомниться всем им. Осколки погасшей люстры валялись у ног Уэнсдей, замершей на уцелевшей балке. Тяжелое дыхание всех четверых зашуршало, перебивая дождевую дробь. Дощечки, стекла и вода сыпались вниз, в дыру, ведущую на первый этаж, в кухонный коридор. — Ай-я-йай! — причитания Фестера разлетелись по помещению. — Электричество! Вещь от страха припустил за черным плащом дядюшки. Уайнна засунула волосы Уэнсдей себе в рот, продолжая кряхтеть сорванным голосом. Но всё это не было бы так страшно, если бы... — Инид? Огромная туша волка подпирала упавший каркас крыши. Светлая, даже в темноте бликующая шерсть торчала мокрыми иголками в разные стороны, и глаза смотрели прямо на неё. Дышала Инид, как дышат медведи, шумно и гулко, посапывая через раз. Четыре мощные лапы удерживали изогнутое тело на уцелевшем полу. Волчица даже не ухнула в ответ. Только пасть открыла. На балки тут же закапало. Наверняка её сильно задело. Если бы Инид не обернулась вовремя, укрывая своим телом большую часть комнаты, Уэнсдей вместе с Уайнной полетели бы вниз, а там, хоть некромантов вызывай — кость на кости не отыщешь. Уэнсдей нашла в темноте ручку двери, ступая по уцелевшему паркету. — Если двинешься, придется тебя застрелить, чтобы не мучилась, — Уэнсдей почувствовала, как свистят её легкие, и в эту минуту осознала, что тоже ранена, в плечо и в бедро, — так что не двигайся, поняла? Я только отнесу... Уайнну... В Моренхейме было темно, как в преисподней. В холле свет от фестеровских искр освещал окна, пока Вещь усердно поддерживал огонь в камине. С дыры в потолке, накапливаясь где-то над уцелевшей крышей, капала вода.

***

Уэнсдей приложила тёплую тряпицу к колотой ране на загривке. Инид оскалилась, двинув мордой в сторону, отчего и ковер под ними заходил волнами, и кресла издали неприятный скрип. — Что там со светом? — у неё вспотели шея и руки, но упавшую на глаза челку она убирать не спешила. Всё равно в поместье ничего нельзя было толком разглядеть. Вещь подсвечивал её труды фонарем. Инид задело несильно: острый обломок деревянной балки продырявил в ней вход в сухожилия и мясо, но в остальном — её только несильно побило опавшими кирпичами и черепицей. Тем не менее, в человека она возвращаться, кажется, не планировала. Соскочила белкой со второго этажа, упала, как раненая антилопа, и теперь настырно дергала ушами. Знала, что стоит ей стать человеком, как одним поскуливанием не отделается. — Ну так что? Из шуршащей тьмы лицо Фестера вылезает карикатурно взмыленным: на нем только рубашка и штаны на подтяжках, а в руках... Не разобрать: то ли отвертка, то ли часть проводки. — Сейчас склеим кабели, и электричество запоёт, как миленькое! — он растерянно окидывает взглядом Уэнсдей, оставшуюся в одних колготках и жилете, и Инид, уткнувшуюся своим носом ей в живот, и спешит ретироваться. — Ты бы, дорогая, к камину её пододвинула, чтобы свет падал. Вещь тогда бы за спиртом и ниткой сгонял... Сейчас он шепелявил хуже обычного. Не задело ли и их тоже? Уэнсдей стало стыдно. Пришлось сменить штаны на колготки, чтобы те облепили её, впитав кровь. Её нога вся была в царапинах, а плечо саднило. Она подумала ещё, с каким удовольствием потом будет отдирать капрон от засохшей крови. Она совершенно не соображает, а руки её — предательски трясутся, как будто плюшевых медведей час целовала. Одно радует — Уайнна уснула спустя полчаса, усаженная в коробку, и там же, благополучно оставленная, свернулась в комок из слюней и соплей. С пустышкой в почти беззубой пасти. — Воняешь, как стая бродячих псов, знаешь ли... Инид ухнула, уткнувшись носом то ли в её ребро, то ли в кишки. Потыкалась, как щенок, виляя хвостом, и замерла. — С чего ты решила, что я твоим словам поверю, а, коп-троечница? Вещь притащил звенящий и набитый до отказа ящик с инструментами, и глаза Инид сомкнулись при виде острой иглы в руках Уэнсдей. — Попрошу не двигаться, поскольку есть риск попадания в ткани инфекции. А на шее, если ты не в курсе, держится голова! — волчьи надбровные дуги выразили искренний страх, и Уэнсдей поспешила хищно улыбнуться. — Впрочем, так и быть, скулить можешь... Она вскрыла упаковку с перчатками, набрала в шприц антисептик, пролив половину на себя и обильно залив окружающие рану ткани, и проигнорировала маленькие острые зубы, вцепившиеся в её жилетку. Игла вошла в плоть без звука. Уэнсдей знала, что, если работать аккуратно, даже перчатки могут остаться чистыми, но её едва ли такой вариант устраивал, так что к концу всех манипуляций она была по локоть в чужой крови. Инид занимала добрую половину всего холла, цепляясь когтистыми лапами за ковер, который она в конечном счете сгребла под себя. Уэнсдей захотелось немедленно смыть с себя и волчью кровь, и волчий запах. — Та-да-ам! — крик Фестера ознаменовался подачей света. И лучше бы они так и сидели в темноте. Теперь разруха была очевидной. Холл наполовину залило водой. Фестер в тапочках зачавкал в дверном проеме. — Мы с Вещью натянем брезент. Усталый Обрубок задрожал, отряхиваясь от невидимых пут. Как же он хотел сейчас забежать в свой штопаный-перештопаный носок на каминной полке... — Спасибо. Уэнсдей не знала, что еще она могла в такой ситуации из себя выдавить. Инид засопела, и её влажный нос намочил половину её одежды. Другая половина была в кровавых пятнах. Нужно ли было Инид сегодня вернуться на работу? Где теперь её телефон? Валяется в луже и обломках? Видимо, на трансформацию волчица потратила все свои силы... Сама же Уэнсдей выглядела как смоляное пятно с бледным лицом посередине. Её отражение показалось на секунду в осколке от журнального столика. Кровь, её и чужая, липли к коже. — Когда баранов на День Мертвых закалывала, меньше было крови... Глаза в конце концов сдались первые, она сомкнула веки, покачнулась и, сопротивляясь еще какое-то время, уткнулась лбом в волчий череп, пахнущий мокрой шерстью, но, не выдержав собственного сопротивления, мгновенно провалилась в липкую дрему. Что это было? Почему её дом настигла жуткая черная тень, оказавшаяся сильнее нескольких экскаваторов? Она ощущала, как что-то скатывается медленно по подбородку, впервые надеясь не на кровь, а на слюни, вызванные сильной усталостью и такой же сильной расслабленностью. Но тьма, как ни странно, впервые показалась утробно урчащей, придавливающей к земле. ___________________________________ Язык, теплый и слегка шершавый, проследил дорожку от тазовый кости к животу и вверх — к груди, зацепив выпуклость кожи, но не задев ни ореол соска, ни призывно торчащие ребра. Уэнсдей чувствовала жар, исходящий от чужого рта, застывшего в одной точке, прямо под грудью — красные лепестки раскрылись, расцветая пятнами засоса. Под коленями кололся хлопок чистой простыни, и теплые ладони гладили её спину, бедра и плечи, словно этих рук была сотня и они были повсюду. Её потянули за косы, зализав шею, как зализывают новорожденных котят. Слишком липко, жарко и быстро. Впервые она заплела косы за целый год, и вот, пожалуйста — приходиться выгибаться… — Ты могла бы попросить меня не уезжать словами через рот, Уэнс, но вместо этого предпочла швырнуть в меня нож? — шепот вылезал ей ухо, и, кажется, она не удержала в горле очередной стон. Проклятие и потеря контроля. — Это был дартс. К тому же — у тебя всегда хорошая реакция. Её тело ударилось о подушки. Кто бы знал, что это может быть даже болезненно приятно… — У меня? У нелепой, неловкой, огромной каланчи-волчицы? Ты что-то путаешь, дорогая… Уэнсдей ухватилась за чужие плечи, роняя на себя тяжесть чужого тела. У женщины в глаза были маленькие крапинки, как будто веснушки, но только на радужке. Голубые глаза смотрели на неё с любовью, если только Уэнсдей могла её угадывать, и в уголках этих самых глаз маленькие морщинки, обыкновенно не бросающиеся в глаза, стали теперь такими обязательными, важными, достойными внимания. Она спустилась рукой к пуговицам на чужой рубашке, вытянув одну из петли. — Извини? — Не извиняйся, черная, черная, — женщина коснулась её носа своим, — черная ведьма… Шепот был похож на океанический песок, шуршащий под ногами. Голубые глаза были подведены, и осыпавшаяся подводка черными крапинками делала лицо женщины... Узнаваемым... Уэнсдей оглядела комнату: стол, комод, шкаф. Гостиничный номер? Теплые пальцы указательным и средним нырнули под ткань лифа и огладили её, как прибой. Уэнсдей на секунду сдалась. Было чертовски приятно. Хотелось тереться об этот прибой перехваченной за пасть змеей. — Ты меня с ума сводишь. Ты могла бы быть чуть менее притягательной? Кажется, ей надавили на поясницу, и Уэнсдей цеплялась за сознание долгие… Бесконечные секунды. И всё-таки... Где дартс? О каком ноже шла речь? Улыбка расползлась по лицу, щеки заалели, и клыки царапнули постоянно искусанные губы. Светлые волосы беспорядочным нимбом завивались, падая на лицо Инид. — Инид? Тело над ней вдруг замерло, став пластилиновым, а вокруг, Уэнсдей моргнула… Комод то был шкафом, то вдруг незаметно становился столом. Простыни стали холодными, но, казалось, она и вовсе не чувствует, какой они температуры… — Что? — Почему мы? Договорить Уэнсдей так не смогла. Слова застряли в горле. Язык царапнул нёбо. Когти проткнули кожу на её бедре, и Уэнсдей ахнула, рассматривая себя. Длинные, деформированные пальцы вошли в плоть, оставив кровавые борозды, и замерли, как будто кто-то остановил время. — Ты… Что ты… Уэнсдей не чувствовала боли. Ноги были резиновыми… И сама она, как ни пыталась, пошевелиться не могла. __________________________________

***

Проснулась она от боли в пояснице и, проморгавшись с минуту, обнаружила, что лежит на полу под двумя пледами, завернутая, как гусеница в кокон, и в спину ей дышит чужое, голое тело. Инид... Глаза мгновенно разболелись от того, что так широко на этот жуткий мир она не смотрела ни разу до этой минуты.

Ci sono cose che

Non riesci a capire

Она осмотрелась. Вещь постукивал пальцами по граммофону. Теплая, как лето, итальянская песня окутывала холл, наполовину залитый водой. Уэнсдей перевернулась и зашипела — множество ссадин дали о себе знать в ту же секунду. Светлые брови Инид нахмурились, но сама она не спешила пробуждаться.

Ci sono giorni che

Non si fanno trovare

— Обрубок жалкий, это ты включил музыку? Вещь спрыгнул, быстро застучав пальцами по полу, только его и видели. — Дождешься, я тебя на субпродукты пущу... Она приподняла покрывало. Так и есть. Инид лежала на складках ковра в чем родилась. Они наверняка выглядели очень странно. Растрепанные волосы блестели в свете камина — утро только-только занималось. Интересно, кем была Инид в свои восемнадцать? Наверное, какой-нибудь крутой девчонкой из баскетбольной команды. Широкие, крепкие плечи уходили к маленькой груди, и на шее краснел бантик затянутой на шве нитки. В восемнадцать она могла бы быть жутким созданием… Сколько ей сейчас? Сколько лет она уже работает там, где она работает? Кто её семья? Ковер пестрел шерстинками, как будто кто-то сбросил медвежью шкуру, и клочки скатались в примятые клубки, пахнущие цыплячьим мокрым пухом. Светлые грязные пряди в беспорядке рассыпались по ковру.

I segreti

I tuoi pensieri, mie pareti

Веки волчицы дрогнули, и два голубых глаза уставились на Уэнсдей, спокойно и выжидающе. — Ты помнишь, как я кинула в тебя ножом? В прошлом... Инид проморгалась. Она, наверное, в последнюю очередь ждала по пробуждении подобный вопрос. — Конечно, — голос её был хриплым, и ладонь её показалась из-под пледа, заправив непослушную челку Уэнсдей. — Почему ты тогда меня ранила? Ты едва не разорвала меня. Инид нахмурилась. — Разорвала?

Ci sono cose che di te

Che mi fanno impazzire

Сердце Инид можно было услышать даже под двумя пледами. — Я бы никогда не причинила тебе вред, Уэнсдей. Тогда мы отлично провели ночь. Вот и всё... — Всё? Инид пожала плечами. — Разве что, ты так и не перестала швыряться в меня разными тупыми и острыми предметами. Но в общем-то да, это всё, — Инид слабо улыбнулась, было видно, что её шея сковывает её движения. — Кто включил музыку? Я будто в фильме... — Будущий покойник, я полагаю, — Уэнсдей выдохнула. От нее, наверное, за милю несло сигаретами... Уэнсдей держала даже большую дистанцию, чем могла в таком двусмысленном положении. Она возблагодарила Вселенную, что сама, хоть и не полностью, но была одета. — Ты успела рассмотреть то, что обрушилось вчера на Моренхейм? — Уэнсдей не хотелось ни язвить, ни угрожать, и сил оставалось только на это — лежать ничком с голой женщиной-копом, говорящей с австрийским акцентом. — Я... Не очень. Что-то черное, наверное? — Неужели? — хорошо, подумала она, на сарказм силы у неё всегда были в запасе. — Спасибо, госпожа следовательница. Инид сжала её запястье. — Спасибо, что обработала мне рану. Я тебя напугала? Уэнсдей фыркнула. Прямо мыльная опера какая-то… — Ты не страшнее плюшевого мишки.

E l'immenso

Lo puoi chiudere in un pugno

Tutto questo per scoprire

Che quello che conta sei tu

— Хорошо. — Инид закрыла глаза. — Хорошо. Сердце болезненно сжалось в груди. Если Инид никогда не причиняла ей вред, то что это, черт возьми, было за видение? Уэнсдей теперь знала: то, что она видит, — это не совсем будущее. Это то, что было в прошлом. Но как знать? Вдруг это всё-таки будущее? То, что их ждет в конечном счете. Ладонь Инид была теплой и шершавой, прямо как во сне. Собакой больше не пахло. — Уайнна! — Уэнсдей подскочила, заставив Инид вздрогнуть и очнуться от дрёмы. — Что такое? — Почему это чудовище еще не орет на весь дом? — Уэнсдей подобралась, скидывая с себя плед. Инид нахмурилась, уставившись ей куда-то в ключицу — жилетка не прикрывала углубление, уходящее в грудную впадину. Уэнсдей поправила одежду. — Черт! Ноги затекли, казалось, болела каждая кость. Хватаясь за кресла, стол и пол, Уэнсдей опустилась рядом с коробкой, едва не рухнув прямо внутрь, но та оказалась пуста. — Вещь! Фестер! Тут уже подскочила и Инид, накидывая на себя пледы. — Может, она уползла? Уэнсдей ухватилась за косяк. Ноги трусило, как после долгой ходьбы. Когда она ела вообще в последний раз? — И мы не слышали её жуткий рёв? Инид провела рукой по волосам. — Как часто она орет? — Постоянно? У неё зубы режутся... Инид выглядела не лучше самой Уэнсдей. — Черт... Только не паникуй... — Инид ощупала себя, словно пытаясь найти что-то, и тут же покраснела. —У тебя будет одежда на мой размер? Уэнсдей не паниковала. Она была в ярости. — В чулане должны быть старые бабушкины вещи.