Когда соль теряет силу

"Будь капитаном. Просим! Просим!

Вместо весла вручаем жердь…

Только в Китае мы якорь бросим,

Хоть на пути и встретим смерть!"

Из окна виднелись только сакуры – сакуры, сакуры, и ничего более. Бесконечное розовое море, по волнам которого плыла джонка. Марк поднялся медленно, вальяжно, посмотрелся в одно из тридцати зеркал – ну что за красавец! – и вышел на палубу. Пахло тиной. Он сначала даже поморщился, но вспомнил что простые люди, те, чьи фанзы стоят по берегам реки, уже давно привыкли к такому запаху. К Марку, размахивая похожими на крылья рукавами, подбежала китаянка. Халат её был застёгнут только наполовину, и, не смотря на это, она не выглядела пошло. Скорее наоборот – думал Марк – что красит азиатку, нашу, русскую, превращает в дешёвую шлюху. Китаянка откланялась и заговорила на ломанном русском. — Госпотин Меирон! Как вы себя чуфсвуити, госудал? Весь персонал (по указу самого Иеремеева, Маркова наставника) был уведомлён, что с царём-государем фамильярничать нельзя, – но и слишком оффициозно обращаться не стоит. "Всем своим видом нужно показать, – так он говорил Модулову, потом передавшему его слова церемонемейстеру, а тот всей прислуге, капитану судна и эскортницам, – Что лижешь его еврейскую задницу не потому, что он шишка важная. А потому что искренне его почитаешь, любишь, уважаешь. Фёдоров тот ещё честолюбец, знаешь ли, – он ещё до "Свободного Горгорода" на своё отражение в зеркале мастурбировал." Даже имя ему, вон, новое придумали – Мирон. Чтобы никто, не дай Боже, не узнал. Потом был завтрак. Марк держался сдержанно, пил "вытрезвиловку" Маотай, пока полуголые чансань умоляли его отведать кусочек лобстера. Ближе к обеду пошёл дождь. Вода поднялась, берега затопило – теперь джонка казалась бумажным корабликом по сравнению с рекой. Только кораблик плавал не в луже и даже не в ванне – волной его занесло в огромный и страшный океан. Судно лавировало на север. Джонка скрипела – ей, утлой, украшенной для приёма, наряженной как девка на смотрины, вдруг пришлось бороться с настоящим штормом. На берегу еще недавно стояли фанзы – теперь лишь крыши их скалами торчали из воды. На палубе уже никого не было – упорхули куда-то чансань, скрылись горничные, даже капитан спрятался в свою рубку. Марк — Мирон — стоял один, скрестив руки за спиной. Позади послышались нетвёрдые шаги и стук чего-то деревянного о пол. Это мог быть только он. — Ты опять сбежал с завтрака, — сказал церемонемейстер, не подходя вплотную. — А тебе ведь лобстера берегли, особенного. Из Аомори. Ловили три дня. — Пусть съест кто-нибудь другой, — ответил Мирон, не оборачиваясь. — Кто ещё находит удовольствие в таких вещах, как все эти лобстеры. Наконец он обернулся. Сквозь тонкие стёкла очков на него смотрел усатый мужчина лет так пятидесяти, с круглым, красным, как у пропоицы, лицом. — Как знаешь, как знаешь. — церемонемейстер усмехнулся, — Ты же, в конце концов, не просто так в Тибет направился, да? Не из тех ты людей, кто поглазеть на горы ездит. — он задумался, а потом вдруг ахнул, будто сделал безумно важное открытие, — Ты, что, в Ньенхор Севера собрался? — Именно. Усач переменился в лице. Щёки его потускнели, и что-то в нём — в походке, в физиономии, в постановке плеч — сделалось тревожным, пугливым, даже несколько жалобным, как у подстреленной лисы. — В Ньенхор… — прошептал чуть слышно, будто даже само это слово могло пробудить что-то древнее и страшное. — Мирон… ты ведь понимаешь, что это не санаторий. Это… Он запнулся. — Это Северное Чистилище, — продолжил он уже громче, — место, откуда не возвращаются не потому что погибают, а потому что сходят с ума. Это секта больных придурков. — Я слышал. – спокойно ответил Мирон, завороженно глядя на отражение в мутной воде, — Но меня консультировали Тибетские ламы. Знаешь, что они сказали? Все в один голос заявили, что в Ньенхорском буддизме возможности неограниченные. Можно и в прошлое заглядывать, и в будущее, и... да вообще что угодно делать. Главное – деньги и время. Церемонемейстер замолчал. Они простояли так минуты две, вдыхая сырой речной воздух, прозябшие, как бронзовые статуи мандаринов. Тех самых, которые отделяли воду над лодкой от воды под ней. Прозвучал гонг. — Ма... Мирон, — обратился церемонемейстер, — Мирон. Очень надеюсь на твою адекватность в этом вопросе. Но ты человек толковый, сам одумаешься, а если и не одумаешься, то Ринпоче Гайван даже тебя переубедит. Главное чтобы поздно не было... — он по-отцовски похлопал Мирона по плечу, а потом, опираясь на резную трость, захромал в сторону своей каюты. — Никогда не поздно! – с широкой улыбкой крикнул царь вслед. Снова кинул взгляд на реку. В ней, как чайные листья в пуэре плавали мутного цвета лепестки. Странно было осознавать, как меняются такие красивые, изящные, даже напыщенные цветы при попадании в грязную воду реки: тускнеют, скукоживаются. Будто и не цветки, а пальцы старого негра – так сказал бы Иеремеев. Грубо, конечно, но как правдиво! Здесь-ведь всё не так, как на промо турагентства. В годы своей молодости, задолго до переворота, начала активизма, конфликта с мэром, даже задолго до славы, он работал в таком агентстве. Раздавал флаеры. Тысячи листовок с изображенными на них белопесчанными пляжами, заснеженными горами, мегаполисами (совсем не такими, как душный и грязный Горгород) мелькали перед его глазами каждый день. Сначала было обидно – воры и бандиты, вон, по свету ездят, а честный писатель даже из трущоб выбраться не может. Потом стерпелся, свыкся, даже начал находить в этом удовольствие. Приятно думать что ты не такой как эти мажоры, толстопузые олигархи в розовых пиджачках, взяточничники и другие лицемеры, и что пока они ездят по Мальдивам, жрут устрицы и пьют Шато-Ротшильд, ты зарабатываешь на хлеб честным трудом. Блаженны нищие духом, а богачу тяжелее попасть в рай, чем верблюду сквозь игольное ушко пройти. Об этом он и писал. Писал много и нахально, злобно, как Сорокин, умно, как Пелевин. По крайней мере, так казалось ему. Потом, правда, эту Марковскую манию величия подхватили и новоичспечённые читатели. Сначала друзья и друзья друзей, потом и их друзья, что повлиятельней и поавторитетней. Как-то всё закрутилось, завертелось – и вот Марк уже даёт интервью "Апельсиновке" – молодой поджарый журналист называет его иконой андеграунда. Марк, такой же молодой, кивает спокойно и отвечает: "Не икона я – не люблю когда на меня молятся. Лучше уж молиться вместе с вами – где двое и трое..." Интервью прославило его ещё больше. Бац! Тусовки в кругу интеллигентов. Бац! Фан-встречи. Бац!... Он сам не заметил, что стал звездой — заносчивой, душной и надменной. ... Разлив чай по пиалкам, гуттаперчивая рыжеволосая девочка уселась к Мирону на колени. Он сдержанно усмехнулся. — Девочка, – произнёс на хорошем английском, — Не искушай меня. Я должен соблюдать сутры перед вступлением в монастырь. Ты в этом, конечно же, ничего не смыслишь, но я научу. – он подмигнул. — Чай... вы чай будете? – она говорила на английском плохо, запинаясь и глотая гласные. Мирону это показалось забавным. — Не буду. Оставим его для церемонии с Ринпоче Гайван. Непонятливо чансань уставилась на Мирона. — Это мудрец такой. 他是一位聖人和僧侶. В свете бумажных фонарей вся комната казалась маленькой, шаткой, будто сделанной из картона. Сидящий в цзяои Фёдоров, в шёлковом одеянии, небритый; эта маленькая дурочка; пара слуг – все они были актёрами пьесы, а чайный зал – наспех сделанными декорациями. Точнее не так. Фёдоров, и только Фёдоров здесь был героем. Только он был настоящим, хотя и знал, что скоро придётся делить славу с другим персонажем, другой личностью. Послышался шум лопастей. Мирон вскочил с кресла и пронёсся к двери. Как шершень на падаль, вертолёт приземлялся на палубу. Небольшой, весом с центнер десять, он был окрашен в голубой цвет. Сбежались горничные, повара, чансань – даже капитан украдкой выглядывал из окна. Девочки смеялись и махали руками дивной небесной машине, а капитан ссутулился, будто преклоняясь перед божеством. Непонятный символ красовался на борту вертолёта — то ли стилизация под тибетский узел, то ли аллюзия на печать времен династии Цин. Мирон замер. Он сразу понял — это Ринпоче. Не иеремиевский «эксперт», не сектант-гуру из Монголии, а настоящий. Монах из той породы, что не улыбается на фото, не даёт интервью, не издаёт брошюр о медитации, просветлении и третьем глазе. Такой, что всегда молчит – но его мысли понятны без слов. Дверца вертолёта со скрипом открылась, и из чрева небесного насекосмого вышел человек в костюме. Мирон в предвкушении направился к нему. — Прибыл господин Ринпоче Гайван? – спросил он по-английски. "Белый воротничок" кивнул, протягивая Мирону небольшую чёрную коробочку. Затем он развернулся, сел в кабину и громко захлопнул дверцу. — Э-эй! Сквозь стекло было видно суровое лицо мужчины. Узкие глаза поглядывали на Мирона непонятливо, с долей осуждения. "Узнал" – подумал Фёдоров и гордо, и с раздражением. Послышался шум заводящегося мотора. — Вы куда? – выкрикнул Мирон. Ветер от лопастей взметнул подолы девичьих юбок, надул парус, чуть не сорвав его с мачты. Мирон, прикрывая лицо рукавом, смотрел вслед — отрешённо, даже растерянно. Ему казалось, будто этот вертолёт унёс с собой нечто важное — обещание, присутствие. Ждал ведь, как дурак, доброго волшебника, который бесплатно покажет кино – а реальность оказалась намного прагматичнее. Покрутила хером у носа, как-бы говоря – что ж ты, Мироша, всё на халяву получать хочешь? В воздухе остался странный запах: смесь бензина, сандала и — почему-то — копчёной свеклы. Вертолёт скрылся в тёмном, как крепкий чай, небе. Вокруг снова стало тихо. Слуги разбрелись, девушки зашептались, рассевшись по палубе, а капитан с облегчением исчез в глубине каюты. Мирон остался один. Чёрный прямоугольник в его руках был тяжёлым, гладким, будто высеченным из мрамора. Щёлкнув замком, коробка открылась. Внутри, на бархатной подушке, стоял небольшой гайван — фарфоровый, изящный, светло-зелёный с прожилками. Крышечка была слегка приоткрыта. Лицо Мирона скривилось, будто съел что-то кислое. Усталость навалилась голодным диким зверем. Он на ватных ногах добрался до чайного зала, опустился в кресло. Свет выключен, прислуга разбежалась, только рыжая девчонка, скрестив ноги, сидела на полу. Дзен. Из окна в пустую, холодную и мёртвую, как офис после закрытия, комнату, лился лунный свет. В нём Мирон разглядел как его пальцы, будто живя своей, отдельной от всего тела жизнью, скидывают фарфоровую крышечку – она падает на пол – и начинают прощупывать дно гайвана. В голове появились догадки. Неужели... неужели Ринпоче, гад ускоглазый, и об этом узнал? Откуда? Как?... И вправду. Подушечки пальцев наткнулись на что-то сморщенное, сухое. Мирон задрожал. — Девочка, свет включи! – от волнения он заговорил по-русски. На удивление, рыжая подошла к лампе и, чиркнув спичкой о коробок, зажгла её. Это же она проделала и с остальными лампадами и фонарями. Интуиция не подвела его – в горшочке лежали сушёные грибы. Маленькие и морщинистые, синеватого цвета. Поднёс к носу – не пахнет, разломал светлую ножку – под кожицей оказалось пористое синее тело. — Дяденька, – сзади послышался тонкий детский голос, — Это "небесные грибы". Он молча обернулся. Рыжая смотрела на него с нескрываемым ожиданием — у неё были бледные, почти прозрачные ресницы и лисьи глаза. Пальцы Мирона потянулись к грибам, как будто давно знали, что делать. Как будто не он управлял руками, а что-то внутри них — чужое, древнее. — Это же… «небесные», ты сказала? Это... это псилоцибин, да? – он был удивлён не столько тем, что она заговорила по-русски, сколько её познаниями в психотропах. — Да, — кивнула девочка. — Так у нас называют magic mushrooms. Небесный трип – это целая церемония, к нему нужно готовиться неделю, а то и месяц, и проводить только с разрешения Верхнего Ринпоче. А то всё... – она поставила руку на горло, — Но вам можно и просто так. С вашей-то толерантностью. — Плутовка, откуда про толерантность знаешь? Она тихо рассмеялась, будто услышала детскую глупость. — Церемонемейстер рассказал, да? – не утихал Мирон. Девочка покачала головой. — Я видела много русских туристов. Очень много. Волей-неволей научилась замечать психонавтов. — Раз такая умная, скажи, что я употребляю? Она смерила мужчину бесконечно уважательным, и в то же время сочувствующим взглядом. — Вы сидите на кокаине, – проворковала чансань, — А псилоцибин, ЛСД и мухоморы принимаете только для вдохновения. Это так? — Нет, детка, нет. – повторил Мирон, и в этот момент голос его дрогнул. Он не хотел, чтобы она видела его слабость — слабость нуждающегося, бедняка под маской царя. Но и лгать было уже невмоготу. Он вздохнул. — Я... сижу на "головешках". "Жар-грибы", если по-народному. Psilothermus slavicus. Наш, славянский сорт мэджиков, его ещё гором называют. Они дают энергию. Поток. Речь. Сексуальность. На них можно и читать лекции, и танцевать, и подвиги совершать. А после прихода — вырубаешься, как монах в Саммадхи. Без снов. Без мыслей. Без тела. Он поднял глаза и увидел, что девочка всё ещё стоит, склонив голову, как будто лекцию слушает. — Ла Па Хули, — неожиданно сказала она, — Меня зовут Ла Па Хули. — Ла Па, хули... – проговорил он медленно, будто пробуя слово на вкус, — Очень тебе подходит. – и погладил по рыжей голове, — Ты прямо настоящая лисица. Ла Па Хули расплылась в смущённой полуулыбке. — Никогда таких не видел. – пробормотал Мирон, — Но... ладно. Вернёмся к грибам. Как их?... — Просто залейте горячей водой. – ответила Ла Па, встала и направилась к двери, скрытой за ширмой. Вернулась она с железным чайником в руке. Струя воды полилась в гайван. В воздух поднялся землянистый по запаху пар. — Да ведь и любая целка знает, что у незнакомцев нельзя брать напитки. Даже у таких милых... – сказал Фёдоров, втягивая пар ноздрями, — Откуда мне знать, настоящие ли эти грибы, а? Может ты в воду чего подсыпала, откуда мне знать? — Вы ведь хотели встретиться с Ринпоче, Мирон. Это единственный способ. – детский голос звучал уж слишком серьёзно, — Эти грибы – приглашение к нему, понимаете? – и добавила, — Мирон. Он с недоверием хмыкнул, нахмурясь, будто ища в её лице, повадках и словах признаки лжи и злого умысла. Почему-то они всё не находились и не находились. Тогда он постарался отпустить сомнения, но те и не желали уходить, а сгущались сильнее в его груди. Было в этом даже нечто приятное. Паранойя присуща великим правителям – об этом он читал не раз. — Смотрите, господин, – Хули указала на крышку горшочка, — Видите надпись – "21:40"? Это время, к которому вы должны быть там. Мирон посмотрел на винтажные "ролексы", блестящие на запястье. — Двадцать одна сорок, — пробормотал он, глядя на стрелку часов. — У меня всего полчаса. Вся усталость мигом слетела. В теле появилась странная, почти нечеловеческая ясность и решимость. — Хотите, я проверю, настоящие ли... — Нет. – перебил девочку Мирон, — Да и вряд ли ты сможешь точно определить, какой бы умной не была. Но... я хочу, чтоб ты пошла в трип со мной. — Точно, господин? — Точно. На подносе — гайван. В гайване — навар, стойкий, будто бы впитавший в себя и тень реки, и шум вертолётных лопастей, и гниющие лепестки, древнюю восточную нкжность. Он поднёс его к губам. Не дрожали руки, даже сердце будто и не билось. Только язык слегка оцепенел — как перед долгой речью. Он сделал глоток. На вкус жидкость напоминала воду из заплесневелой ванны, в которой развели пару пакетов "юпи". — Лимон добавила, да? – он чуть скривился, — Молодец, разбираешься... Ла Па мило усмехнулась, и, обхватив гайван двумя ладонями, громко отпила из него. Склонила голову — почти с благоговением, почти с насмешкой. — Прежде чем пить дальше, — сказала она мягко, — вы должны выучить мантру. Без неё — нельзя. Нужно очистить сознание. — Мантру? — Мирон вздохнул, — Что за мантра? Ом наму бхагавате васудевая? — Нет. Это же индуистская мантра. — ответила она, с невозмутимостью, свойственной тем, кто уже тысячу раз сталкивался с глупостью западных туристов. Он промолчал. Улыбка сползла с его лица. — Мой гуру учил, что важна не сама мантра, а намерение человека. Не к чему этот академизм. Особенно светлой душе. Весь смысл перехода из тела индрий в тонкое тело это... это именно работа разума, сознания, атмана, но не какой-то ритуал. — Это он вам так сказал? — давясь смешком, сказала Ла Па Хули, — И вы верите? Верите человеку, который говорит о "светлых душах"?! Мирону захотелось ударить эту зазнавшуюся девочку головой об стол. — А кому мне верить? Мы в таком мире живём, что правды нет нигде. Так почему бы не верить тем, кто врёт убедительнее и у кого обёртка покрасивее? — Вижу, вы хорошо в этом разбираетесь. — Я сам, можно сказать, такой торговец правдой... – сказал он с таким пафосом, что стало тошно от самого себя. — Значит, вы должны понимать – в Побнебесной своя правда. И она заключается в том, что если хочешь заключить сделку с богом буддизма – играй по его правилам. Эту фразу Мирон понял не до конца, но решил не спорить, чтобы не затягивать со встречей. Слова лились сладким ручьём патоки, время текло быстро. Поглядывая на циферблат, он слушал тихий голос Хули и повторял её слова – "Намо Амитофо, Намо Амитофо, Намо Амитофо..."